Пролог

      Сердце бешено билось в груди, пока Гермиона спускалась по лестнице, слушая, как стук маленьких каблучков о мраморные ступени сливается с отголосками биения сердца, засевшими у неё в ушах.       Она в очередной раз вытерла влажные от переживания ладони о подол платья и тихо выдохнула, в сотый раз за утро вступая в спор с собственным сердцем.       — Успокойся, Гермиона, — шёпотом приказала она себе, поправляя сумку на плече. — Это просто очередной день в твоей жизни.       Как бы не так.       Этот очередной день, как она пыталась себе внушить, в этом году был для неё особенно важен — как бы глупо она ни чувствовала себя из-за этого. Прежней Гермионы больше не было: здравый рассудок, который денно и нощно призывал тратить все силы на учёбу, канул в Лету вместе с почившим Волдемортом.       Возвращение на восьмой курс было чем-то отчаянным — попыткой занять себя хоть как-то, пока не придёт понимание, как жить дальше, когда жизнь больше не находится под угрозой каждую секунду. Внезапно пришло осознание, что учебники — не самый важный элемент в формуле под названием «жизнь».       Сама жизнь была важна. Не её составляющие.       И больше всего Гермионе хотелось научиться жить — словно ребёнок, заново научиться наслаждаться миром, чувствовать эмоции, ощущать себя. Быть чем-то большим, чем ходячая энциклопедия.       Кто же знал, что у вкуса жизни есть побочный эффект в виде влюблённости — невинной, нежной и оттого ещё более желанной. Она не знала, в какой момент начала ловить себя на мыслях о Роне: во время разговоров с ним — ловить его взгляд, по ночам — грезить об их совместном будущем, представлять, как он признаётся ей в любви.       Это началось до того поцелуя в Тайной комнате или после? Мог ли тот поцелуй — как они тогда думали, на грани смерти — повлиять на чувства, которые теперь пылали у неё в сердце?       Она ненавидела эту влюблённость в себе так же отчаянно, как и любила её.       И всё потому, что Рон не проявил никаких знаков внимания с того самого поцелуя. Ни одного намёка, ни слова об этом. Мерлин, в какой-то момент Грейнджер уже мечтала, чтобы он хотя бы раскритиковал её умение целоваться — лишь бы не молчал так, будто ничего не было. Она знала, что говорить о своих чувствах Рональду несвойственно, но действовать он тоже не спешил.       Это не просто расстраивало — это вводило в ступор.       Но сегодня был особенный день. Как бы она ни убеждала себя в обратном, все девушки в Хогвартсе сказали бы, что ждали его без малого год. Завтра — Восьмое марта, а значит сегодня за завтраком к совиной почте прибавятся и цветочная с записочками.              Именно поэтому сегодня Гермиона выглядела идеально. Каждый локон был точным повтором предыдущего, передние пряди закреплены золотистой заколкой, переливающейся на солнце. На губах играла розовая помада, она даже попросила тушь у Парвати, не говоря уже об идеальном, на её взгляд, наряде — милом бордовом платье чуть выше колена с белым воротником. Цвет их факультета.       Она чувствовала себя настоящей дурой, наряжаясь как кукла ради парня, но ничего не могла с собой поделать — сегодня ей хотелось понравиться ему.       Последний раз поправив локоны на плечах, Гермиона вошла в Большой зал и первым делом бросила взгляд на стол Слизерина, безошибочно встретившись со взглядом серых глаз, устремлённых на неё. Она сглотнула, против воли улыбнулась и слегка махнула рукой в знак приветствия, после чего поспешила отвести взгляд, не решаясь узнать, ответил ли он на её жест.       Их общение стало странным ещё с Рождества. Тогда они оба напились на межфакультетской вечеринке в честь праздника и, вернувшись в дортуар, который делили вместе с ещё одним слизеринцем и гриффиндорцем, сделали то, чего никто из них не ожидал.       Конечно, Гермиона знала, что их отношения от постоянных оскорблений и за время совместного проживания давно переместились в раздел дружбы, но почему-то в тот вечер всё казалось иначе. Она предпочитала винить алкоголь, ну и свою недавно приобретённую безрассудность, конечно. Потому что, зайдя в полуосвещённую гостиную, она вдруг поняла: его губы манят сильнее, чем она когда-либо могла представить.       Она не помнила, как всё началось. Следующее воспоминание, навсегда вырезанное в её памяти, — она уже прижата горячим мужским телом к холодной каменной стене гостиной, а её пальцы беспорядочно сжимают белоснежные пряди волос на его затылке. Его губы хаотично скользят по её коже, которая горит от каждого прикосновения, когда он оставляет жадные, страстные поцелуи на её шее.       С губ Гермионы срывается стон, и в тот же миг волна желания опаляет жаром низ её живота, заставляя обвить ногами его торс. Она жадно целует его губы — отчаянно, но не так, как это было с Роном в Тайной комнате. То отчаяние было рождено страхом смерти, а это — страхом не получить желаемое.       Его.       Их губы сплетались в хаотичных, жадных поцелуях, не требующих вмешательства мыслей. Только они, желание и алкоголь, струящийся по венам.       Пальцы Драко ловко пробрались под подол её платья, которое по меркам Гермионы было куда короче допустимой длины, и, не дожидаясь разрешения, сжали её ягодицы, медленно поглаживая их и посылая по её телу импульсы желания, словно разряды тока. Большой палец прошёлся по мягкой, почти шёлковой коже, касаясь запретного — края кружева, что отделяло его от жаркого прикосновения, заставляя Гермиону выгнуться в спине в жажде большего.       Щелчок.       В дортуаре они не одни.       Гермиону словно окатило холодной водой, мгновенно приводя в чувство. Одновременно оттолкнув Драко от себя, она попыталась удержаться на дрожащих ногах и поправить задранное платье.       — Это ошибка, — прошептала она, облизнув опухшие губы, которых секунды назад касался он. — Мы не будем это обсуждать.       — Согласен, — незамедлительно отозвался Драко, засунув руки в карманы, и через мгновение исчез в своей комнате, оставив Гермиону наедине с тишиной и холодом, внезапно коснувшимся её кожи.       После этого они держали сугубо дружескую дистанцию, а сама Гермиона полностью погрузилась в мечты о жизни с Роном, к которому сейчас спешно шла мимо многочисленных учеников.       — Привет, — она подарила ему улыбку, садясь рядом и накладывая еду в тарелку, хотя на самом деле ей кусок в горло не лез от волнения.       Грейнджер против воли отсчитывала минуты до заветной почты. Пальцами она считала секунды, едва слышно барабаня ими по краю стола, и как только последний ломтик колбасы коснулся её тарелки, совы влетели в зал, своим появлением устроив настоящий переполох среди желающих получить свой заветный цветок и записку.       Одну.       Гермиона ждала одну.       Но перед ней оказалось четыре. Совершенно разные по форме и цвету. И четыре совершенно разных цветка.       Наспех развернув открытки, она безошибочно узнала немного неровный почерк Рона и, не глядя, смахнула остальные в сумку.       Ей нужна была лишь одна.       А вот с цветами всё было сложнее, так что она намеревалась забрать все. Да, они не сочетались между собой — странная композиция из ромашки, красной розы, пиона и лилии. Но уж как есть. Особенно если учесть, что она и не думала получить столько.       — Мерлин, ну никакой фантазии! — держа перед собой бумажку, запричитала Джинни. Она показательно стукнула бокалом с тыквенным соком о стол, тем самым призывая девушек вокруг нее к тишине. — Вы только послушайте: «Доброе утро, Джинни. Поздравляю с праздником и приглашаю тебя завтра на свидание в Хогсмид. Твой Гарри». — Она положила бумажку на стол с тихим выдохом. — Ну неужели так сложно хоть раз придумать что-то оригинальнее, чем Хогсмид?       — Ты не одна, дорогая, — весело прощебетала Падма, наклоняясь вперёд и демонстративно помахав своей запиской перед их лицами. — Вот послушайте мою. — Она прокашлялась, расправляя открытку. — «Падма, твои глаза сияют ярче заклинания Люмос. Если согласишься выпить со мной сливочного пива в Хогсмиде, обещаю не ослепнуть. Искренне твой — Терри Бут».       — Ой, ну это хотя бы поэтично! — засмеялась Лаванда.       — Подожди, подожди, — перебила Парвати, уже размахивая своей запиской и торопясь прочитать её вслух. — У меня вообще шедевр. Слушайте: «Парвати, ты прекрасна, как хвост павлина, и грациозна, как гиппогриф в полёте. Надеюсь, ты окажешь мне честь составить компанию завтра в Хогсмиде. Дин Томас». У меня уже складывается ощущение, что Хогсмид не переживёт нашествие приглашений.       — Хвост павлина?! — Джинни уткнулась лбом в стол от смеха. — Дин, конечно, художник, но сравнение сомнительное.       — О чём мы и говорили, кроме Хогсмида идей нет, — подтвердила раннюю догадку Парвати.       — Коллективный разум, что поделать, — пожала плечами Падма.       — Мужчины, — вздохнула Лаванда, грустно похлопав ресницами, что вызвало смех сидящей рядом Джинни, которая едва не подавилась соком.       — Я вообще не уверена, что гиппогрифы грациозны, — задумчиво добавила Падма, все ещё рассматривая записку, адресованную ей.       — О, а вот моё! — Лаванда торжественно подняла розовую открытку, которая только что упала едва ли не в её тарелку. — «Дорогая Лаванда, я долго собирался с духом, чтобы написать тебе это письмо. Ты самая очаровательная ведьма на курсе. Если ты согласишься пойти со мной завтра в Хогсмид, обещаю купить тебе целую коробку шоколадных лягушек. Симус Финниган».       — О, вот это правильный подход! — одобрила Джинни. — Шоколадные лягушки — весомый аргумент, — она со знанием дела подняла указательный палец вверх, будто зачитала великую мудрость.       Девочки ещё немного посмеялись, после чего Падма вдруг повернулась к Гермионе.       — А у тебя что, Гермиона? — с любопытством спросила она.       Грейнджер слегка дёрнула уголком губ и, стараясь выглядеть безразличной, развернула свою открытку.       — Ничего особенного.       Она прочистила горло и прочитала:       — «С праздником, Миона. Встречаемся завтра в 15:00 у Главного входа. У меня для тебя сюрприз».       — Сюрприз от Рона? — заинтересованно протянула Лаванда.       — Интересно… — добавила Парвати. — Надеюсь, это не Хогсмид.       — Ничего интересного, — фыркнула Джинни, махнув рукой. — Не ожидай многого от моего братца. У него фантазии как у флоббер-червя.       — Судя по увиденному сегодня, не могу сказать, что остальные сильно блистали умом, — справедливо заметила Парвати, то ли приняв реальность, то ли защищая Рона от нападок сестры.       — Никогда не привыкну к тому, что ты подстёгиваешь собственного брата, — заметила Гермиона.       — Так, ладно, с этим всё понятно, — Джинни прищурилась и наклонилась ближе. — Но у тебя четыре цветка. И я видела, как ты спрятала в сумку ещё записки. От кого они?       Она хитро улыбнулась, надеясь на новые сплетни.       — Рассказывай, когда ты успела обзавестись столькими воздыхателями? И почему я о них не знаю?       Гермиона пожала плечами.       — Никем я не обзаводилась. Да и не интересно мне, от кого они и что в них. Я уже выбрала ту, что ждала.       — Не интересно? — Джинни подняла бровь, не веря в услышанное. — Было бы не интересно — ты бы их не прятала в сумку, а воспламенила на месте. Признавайся! Кто твои поклонники?       — Да не в чем признаваться.       С этими словами Гермиона спокойно открыла сумку, достала три сложенные записки и демонстративно положила их на стол, изображая на лице абсолютное безразличие к ним и к их владельцам, которых она даже не знала.       Несколько девочек тут же наклонились ближе.       — Гермиона, подожди, — насторожилась Джинни.       Однако Грейнджер уже подняла палочку.       — Инсендио.       Три записки вспыхнули почти одновременно.       — ЭЙ! — вскрикнула Джинни и попыталась выхватить хотя бы одну из них. — Мы же хотели узнать, от кого!       Но Гермиона мгновенно хлопнула её по руке, спасая тем самым от ожога.       — Не стоит.       Бумага уже рассыпалась в пепел, остывая на столе лишь крохотным напоминанием о красивых записках.       — Ты сумасшедшая, — потрясённо сказала Джинни, смотря на то, что осталось от записок.       Гермиона лишь спокойно стряхнула пепел со стола.       — Я же сказала. Мне это не интересно.       Взгляд Гермионы неожиданно вновь поймал холодные серые глаза, внимательно изучающие её. Кожа покрылась мурашками, будто её охладил внезапный сквозняк.       Гермиона сделала свой выбор, когда сожгла записки.       Магия оставила выбор за собой, меняя ход истории.       Так и не притронувшись к завтраку, Гермиона встала из-за стола под всё ещё недовольный, а точнее разочарованный взгляд Джинни и, взяв цветы, направилась на выход из Большого зала, даже не попрощавшись.