Глава 1: «Вода и пламя»

      Омут лежал за нижним лугом, под старыми ивами — ещё без имени, которым потом станут пугать детей и молодых девок. Утро поднялось тёплое, сырое. Жёлтая пыльца лежала на воде. У берега густела ряска, забитая ветками, прошлогодними листьями и сорванным васильком, принесённым невесть откуда. Над водой стоял запах тины, мокрой коры, рыбьей чешуи и нагретой осоки. Из глубины тянуло холодной сыростью, которой не полагалось подниматься в такую ясную рань.       Ивы склонялись к воде спутанными ветвями. У корней плавала зелёная прядь водорослей, тонкая и тяжёлая, похожая на мокрый волос. Под мостками стояла большая щука. Она не уходила ни от шороха камыша, ни от падения ветки — только повела жабрами. Мутно-зелёный отлив прошёл по её спине.       Под настилом раздалось короткое влажное скобление, будто зубья гребня прошли по мокрым прядям тины. Потом всё снова стало обычным: ворочались слепни, у плетня мычала корова, в деревне хлопнула ставня. Только лягушки у омута разом смолкли, и зелёная прядь у корней ивы медленно разворачивалась в воде, хотя ветра ещё не было.       К омуту девки пришли уже после того, как солнце поднялось над гумнами и начало припекать между лопаток. Шли с бельём, коромыслами и тяжёлыми вальками. Часть холста ещё с вечера отмокала в зольном щёлоке, и от узлов тянуло мокрой золой, кислым полотном и тем грубым хозяйственным мылом, которое берегли и не тратили на каждую тряпку. У воды их ворчание быстро сбилось: омут лежал слишком тихий, с холодком от дна как от погребальной ямы.       Устинья спустилась последней. Подол у неё был подобран и заткнут за пояс, рукава закатаны выше локтя, волосы убраны под платок. Из-под выцветшего края всё равно выбилась чёрная прядь и прилипла к виску. Она смахнула её тыльной стороной запястья, поставила ведро у самой кромки, пододвинула к себе прачечную доску, потемневшую от воды и старого щёлока, и сразу взялась за стирку.       Девки устроились у воды, прижимая коленями мокрую ткань. Берег быстро побелел от щёлока и помутнел от поднятого ила. Простыни тёрли о доски, выкручивали в две пары рук и били вальками, чтобы выбить из холста мыло и грязь. Рыжая Аксинья из прачечной бросила взгляд на Устинью и хмыкнула, не переставая выбивать простыню о доску. — Гляньте-ка на Устю, — протянула другая девка. — Ещё зимой с нами за куделью сидела, а теперь уже женихи за ней таскаются. Скоро не венок на Купалу плести будет, а косу под бабий платок прятать.       Смех прошёл по мосткам. Где-то под настилом в это же мгновение мокро царапнуло по доске, потом глухо шлёпнуло о сваю. Девка осеклась, не договорив следующую колкость. — Вам бы языками бельё тереть, — сказала Устинья, не поднимая головы. — К вечеру всё имение сияло бы.       Устинья не подняла головы. Она перехватила рубаху, прижала её коленом к доске и ударила вальком, но мокрый край выскользнул из-под руки. Удар пришёлся по голому дереву. Аксинья снова принялась ухмыляться. Устинья подтянула ткань обратно, расправила её большим пальцем и снова принялась бить, будто ничего не случилось.       Аксинья прыснула в ладонь, а за спиной шепнули: — Фрол-то вчера захаживал в избу к вам. Не просто так, чай.       Устинья, наконец, подняла глаза. Посмотрела так, что девка, уже открывшая рот для новой шутки, прикусила язык. На миг стало слышно, как у берега лопнул пузырь. — Работайте лучше, — огрызнулась она.       К полудню вода у мостков прогрелась калёным жаром, но от дна всё равно тянуло холодом. Устинья взяла своё ведро и наклонила его к воде, придерживая за дужку. Оно ушло боком, зачерпнуло мутной воды у самых свай. Устинья подтянула его к себе, поставила на доску и подождала, пока вода перестанет плескаться через край. Только тогда она увидела на внутренней стенке чешую. Не одну чешуйку, а целую россыпь: крупные, с ноготь и больше, они липли к мокрому дереву блестящими пластинами. Свежие, тугие, с густым перламутровым отливом, они вспыхивали зеленью всякий раз, когда ведро чуть покачивалось на доске.       Устинья несколько секунд смотрела на неё, не касаясь. Девки рядом ещё переговаривались. — Такие чешуйки старухи в подол зашивают, от дурного глаза, — шепнули сбоку. — Не мели, — тут же оборвала другая.       Устинья взяла ведро обеими руками, повернула к свету, и чешуйки вспыхнули зеленью. На короткое мгновение в этом блеске ей почудились узкие тёмные щели, похожие на зрачок. Она тут же поддела одну чешуйку ногтем, но та не поддалась. Пришлось скрести сильнее, и под ноготь забилась тонкая рыбья слизь с запахом тины и гнилой травы. Наконец сорвала чешуйку с дерева и бросила её обратно в омут. Та должна была лечь на мутную воду и пропасть между ряской, но ушла вниз сразу, тяжело, с круглым тёмным провалом, будто под ней раскрылась маленькая пасть.       Устинья ещё раз опустила ведро у самой сваи, чтобы смыть с доски мутную пену от щёлока. Ведро пошло боком, зачерпнуло воду с тихим глухим хлопком. Устинья нахмурилась, обеими руками подтянула дужку к себе, поставила ведро на мостки и отшатнулась: внутри, в мутной воде, били хвостами две небольшие щуки. Они заходили кругом, цепляя друг друга боками, серебристо-зелёные, живые, злые. Одна ткнулась мордой в стенку ведра, раскрыла пасть, и между тонкими зубами мелькнула белая рыбья плоть. Вода плеснула через край на Устиньин подол. Девки сначала замолчали, а потом разом загоготали так громко, что у старой ивы вспорхнула с ветки сорока. — Вот это женихи пошли! — выкрикнула Аксинья, согнувшись над своим бельём. — Сразу парой! Усть, выбирай, пока не передрались! — Одного Фролу, другого в сундук! — подхватила другая.       Смех снова покатился по мосткам, мокрый, хриплый, бабий, с той злой весёлостью, которой деревенские девки прикрывали всё неприятное, пока оно не становилось бедой.       Устинья схватила ведро за дужку и резко опрокинула его обратно в омут. Щуки вывалились вместе с водой, ударили хвостами по ряске и тут же исчезли под мостками. На доске осталась одна чешуйка, крупная, свежая, с зелёным отливом. Устинья смахнула её ногой в воду. Смех ещё долго не унимался, и под ним, ниже, у самой сваи, снова прошло короткое влажное скобление.       В людской после омута было душно и шумно. Речной запах всё равно тянулся за Устиньей липкой ниткой. Она вошла с бельём, поставила корзину у лавки и заметила под ногтем зелёный блеск от чешуйки. Над столом, где женщины перебирали ткань, висел пар от горячего чугуна. Женщины уже считали ткань для её будущего сундука с приданым: сколько холста пустить на рубахи, что оставить на простыни, какой кусок отложить к свадьбе.       Устинья села к краю стола и принялась складывать рукава слишком старательно, лишь бы не смотреть на них и не подать виду, что слышит каждое слово. — Не жалейте полотна, — сказала Матрёна, её мачеха, и потянула к себе кусок небелёного холста. — Девка выросла. Гляди, ещё год протянем — потом сами локти кусать будем.       Устинья не подняла головы. Она расправила сорочку, но под ногтем осталась рыбья слизь и поставила на чистой ткани сероватую точку. Устинья тут же накрыла пятно большим пальцем и сунула сорочку в другую стопку.       За столом заговорили охотнее: — Фрол парень крепкий, — рассуждала вслух Матрёна, загибая красные от щёлока пальцы. — К лошадям приставлен, руки не ленивые. — И пьёт не чаще прочих, — поддакнула другая женщина. — Мужик, считай, справный: по праздникам переберёт, а в будни на ногах стоит.       Устинья взяла мужскую рубаху, сложила её пополам и машинально положила к женским сорочкам. Заметила только тогда, когда Матрёна цокнула языком: — Не туда, Устя. Или уже мужнино к своему тянешь? — Ваше бы кто к кому не стянул, — ответила Устинья и переложила рубаху на нужную стопку, не торопясь, с нарочитой аккуратностью. — А то потом опять по всему двору искать станете.       Смех поднялся короткий, но тут дверь от сеней скрипнула. Фрол вошёл с улицы, занося на сапогах сухую пыль двора и запах конюшни: кожа, тёплая сбруя, лошадиный пот, железо от удил. В руках у него была синяя лента — такие покупали на ярмарке мотками и берегли к празднику. Он сперва поздоровался с женщинами, кивнул Матрёне. — Глянь, Устя, — сказал он и положил ленту на край стола рядом с её локтем. — К Купале сгодится. Цвет тебе к лицу будет.       Лента легла ярко, чужая среди серости избы. Устинья мельком посмотрела на неё и снова принялась складывать рубахи, слишком долго разглаживая один упрямый угол. — Бери, чего сидишь, — сказала Матрёна. — Жених с пустыми руками не ходит, это хорошо. Другой бы только глазами ел. — Ленты за работой путаются, — сказала Устинья, подцепляя край полотенца и убирая его в стопку. — Мешаться будет. Да мне и моих хватает.       Фрол подался ближе, упёрся пальцами в край стола возле ленты и положил её поверх стираной одежды, с которой возилась Устинья. Ногти у него были коротко обломаны, у основания большого пальца темнела конская мазь, и от его рукава пахнуло навозом.       Устинья перестала складывать бельё. Ткань осталась расправленной перед ней, белая — и на этом белом особенно резко лежала синяя полоса. — После свадьбы привыкнешь, — сказал Фрол. — Не всю же жизнь тебе с пустой косой бегать.       Устинья брезгливо взяла ленту двумя пальцами за самый конец. Несколько женщин за столом сразу притихли, следя, повяжет ли она её на руку, улыбнётся ли хоть краем губ. Она не сделала ни того, ни другого. Поднялась, потянулась через стол к корзине с обрезками и положила ленту на самый дальний край — туда, где лежали тесёмки, шнурки и всякая мелочь, которую ещё не решили, куда употребить. — До свадьбы ещё дожить надо, Фрол, — буркнула она себе под нос.       Матрёна кашлянула и тут же затараторила: — К Купале девке без ленты нельзя. С такой косой грех простоволосой идти, люди засмеют.       Женщины снова зашуршали тканью. Устинья сбилась: положила детскую рубашку к мужским, сняла и сложила заново, слишком туго притянув рукава. Фрол ещё немного смотрел на её руки и зелёный след под ногтем, потом вышел. Дверь ударила, из ведра у печи донёсся тихий всплеск. Устинья не обернулась — только взяла следующую сорочку и провела ладонью по шву.       К вечеру сад за домом Яблочковых пах влажной сиренью, перегретой крапивой у забора и старой известью от стены. В доме за деревьями зажигали лампы, наверху одно окно оставалось тёмным дольше прочих. Устинья знала его, хотя в доме не бывала: Лизаветино. То самое, куда Тихон уже два года ставил свечу, потому что в одну июньскую ночь его сестра исчезла без следа. Вечером она легла в своей комнате, а утром её уже не нашли. Куст под окном не был примят, цветы под стеной не были поломаны, на лестнице никто ночью не слышал шагов, собака во дворе не лаяла. Кучер, спавший у конюшни, клялся, что ворота всю ночь стояли запертыми.       Её искали долго: в саду, у старой мельницы, у воды, в сенях, в погребе, даже в колодце. В каждой тёмной щели ждали увидеть край платья или бледное мёртвое лицо. Нигде не было Лизы — ни живой, ни мёртвой. Отец Лизы искал её первые месяцы от злого, унизительного страха перед позором: он был уверен, что дочь сбежала. Когда ни люди, ни письма, ни расспросы по соседним сёлам ничего не дали, он велел больше не трепать её имя в доме. Только Тихон продолжал искать, да ещё Ирина, Лизина подруга. Однако потом её выдали замуж и увезли в соседнее село. Тихон продолжал искать один, не веря в побег. Они с Лизой были слишком близки. Она могла поссориться с отцом, наговорить лишнего, сбежать на край губернии, если бы ей взбрело в голову, но его она бы не бросила. Она хотя бы тайком оставила ему записку, но её не было.       Устинья прошла вдоль стены быстро, прижимая к боку узелок. У самой калитки задержала шаг, поправила платок. Тихон отодвинул ей ветви сирени, пропуская в старую беседку, которая стояла на краю сада брошенная.       Он уже взял её за руку выше запястья, затем поцеловал её: сперва коснулся края платка у виска, потом щеки и только потом нашёл губы. Устинья потянула его за рукав ближе к себе. Сад сомкнулся вокруг них: мошкара над бузиной, сирень, задевающая её плечо, и тяжёлое дыхание земли, нагретой за день. — У тебя руки ледяные, — сказал он.       Тихон взял её ладонь обеими руками, накрыв целиком. Он принялся растирать её пальцы, поднёс их к губам и несколько раз выдохнул в сложенную горсть тепло своего дыхания. Казалось, барин занимался самым обычным делом и даже не замечал, как бережно держит чужую холодную руку.       Устинья замерла, наблюдая за ним, а затем всё же пошевелила окоченевшими пальцами. — Ледяные, потому что я не барышня у самовара, — сказала Устинья и высвободила руку. — Бельё полоскала.       Он не улыбнулся. — Не смешно. — А я и не старалась.       Устинья достала свечу, завёрнутую в кусок старой холстины. Её она сделала сама: вышло чуть криво, ствол помялся у основания, где-то осталась неровная полоска от её пальцев. Фитиль был коротко подрезан и лежал набок, уже проверенный, готовый к огню. Устинья держала свечу двумя пальцами, осторожно — она знала, как много свечей расходовал Тихон на свой свет.       Тот посмотрел сперва на свечу, потом на её руки. У ногтя у неё ещё держалась серая полоска от щёлока, кожа на костяшках была разъедена. Тонкий восковой запах от свечи смешивался с речной сыростью, мылом и травой, приставшей к её рукаву. Он снял эту травинку, потом сунул руку во внутренний карман сюртука и достал небольшой ломоть хлеба, завёрнутый в чистую бумагу. Видно было, что он спрятал хлеб так, чтобы на кухне никто не хватился. Краюшка чуть сплющилась в кармане, но осталась чистой.       Устинья фыркнула, но хлеб взяла. Сперва перевернула ломоть в пальцах, глянула на ровный срез, на мякиш, который ещё не успел зачерстветь, и только потом откусила с краю. Жевала быстро. Остаток она спрятала за пазуху ловким привычным движением. Тихон заметил, но ничего не сказал — только чуть сдвинулся, заслоняя её от дорожки, если кто-нибудь вдруг прошёл бы мимо сирени в столь поздний час. — Вы мне теперь ужин носить будете? — спросила она уже тише. — Новое барское развлечение?       Тихон не улыбнулся. Он взял с её ладони крошку, упавшую на кожу у большого пальца, и стряхнул её в траву. — Ты ж опять не ела.       Устинья подняла на него глаза. Хлеб уже прятался под кофтой, тёплый от тела. — Я ела. — Когда?       Она подцепила ногтем фитиль, проверила, ровно ли он лежит, хотя уже проверяла это дома, когда резала его ножом у печи. Потом сдула с воска невидимую соринку, повернула свечу к свету. От ответа можно было уйти через дело — это Устинья умела лучше, чем принимать чужую заботу. — У Вас на окне опять коптить будет, — сказала Устинья, не глядя на него. — Фитиль длинный оставляете. Если Лизавета Петровна придёт с дороги, то стекло оттирать придётся.       Тихон опустил взгляд на свечу — на кривой восковой бок, на короткий фитиль, на вмятину у основания, оставленную Устиньиным пальцем. Потом осторожно накрыл свечу ладонью поверх ткани. Получилось так, будто они держали её вместе: она снизу, он сверху.       Сад вокруг шуршал мелкой мошкарой, в верхнем окне Лизы ещё не было света. — Ты сама сделала? — спросил он. — А кто ж мне её сделает? — Устинья пожала плечом. — У нас в людской свечи сами не заводятся. Воск соскребла, что оставался, фитиль скрутила. Неказистая, зато гореть будет.       Тихон большим пальцем тронул холстину. Лицо у него не изменилось, но он перестал смотреть на окно и смотрел теперь только на эту маленькую кривую вещь у неё на коленях. Устинья взяла ещё кусок хлеба из-за пазухи, отломила совсем немного и сунула в рот, уже без прежней бравады. Он сделал вид, что не заметил. Она сделала вид, что поверила. — Тогда сегодня поставлю твою, — сказал он.       Устинья наконец посмотрела на него прямо. На миг в её лице что-то дрогнуло, но она тут же опустила глаза к свечному фитилю и поправила его ногтем ещё раз.       Из дома наверху виднелось тёмное окно Лизы. Оно ещё не горело, и от этого казалось провалом. Обычно в этот час Тихон уже уходил туда, ставил свечу на подоконник, протирал стекло сам и стоял несколько минут. В первую ночь после исчезновения Лизы он сам обежал дорогу до рощи, мельничный спуск, старую переправу, овраг за гумнами. Вернулся перед рассветом с грязью по колено и поставил свечу в её окно, чтобы, если она шла обратно в темноте, нашла путь домой. Потом свечу поставил во вторую ночь. Потом в десятую. Затем в сотую. Никто не решался теперь ему сказать, что за два года Лиза бы уже нашла путь домой. — Так с дороги лучше виден свет. — Свет тоже надо беречь.       Устинья покосилась на него, и у неё дрогнул угол рта — быстрым признанием собственной глупости. Она снова достала хлеб, сжала мякиш так, что тот стал плоским. Она не стала говорить, что Лиза вернётся, не стала креститься и не стала предлагать пустое утешение. — Поставьте две, — сказала Устинья. — Одну от себя, другую мою. Я вместе с Вами молюсь о возвращении Лизаветы Петровны.       Тихон повернул голову к Устинье. Он взял её руку, накрыл обеими ладонями, будто снова хотел согреть, но на этот раз не растирал. Большой палец прошёл по её коже у запястья, где осталась тонкая белёсая полоска от высохшего щёлока, и остановился там. Устинья не дёрнулась. Только посмотрела в сторону дорожки за сиренью, проверяя, нет ли чужих шагов, и снова опустила глаза к нему.       Тихон поднёс её руку к губам. Поцеловал сперва то место у запястья, где кожа была разъедена водой и работой. Задержался на миг дольше, чем позволяла осторожность, потом осторожно повернул её ладонь и прижался губами.       Сад за беседкой темнел. Вдоль стены тянуло сыростью, и откуда-то снизу, из травы у каменного основания, выступила холодная влага, хотя дождя не было уже несколько дней.       Тихон отпустил Устиньины пальцы только затем, чтобы подняться. — Я поставлю вторую свечу, — сказал он. — Спасибо тебе, Устя.       Когда Устинья наклонилась за холстиной, прядь выбилась из-под платка и скользнула к щеке. Тихон заметил её раньше, чем она успела сама убрать, и поднял руку осторожно, почти спрашивая этим движением разрешения. Он большим пальцем отогнул край платка, потом подхватил чёрный завиток и заправил обратно. Пальцы задержались у виска, на тонкой тёплой коже, где ещё пахло мылом, дымом и речной водой. Ткань пригладил очень бережно.       Устинья не отстранилась, чуть повернула лицо к его руке — достаточно, чтобы его пальцы легли уже на щёку. Тихон замер. Тогда она поймала его руку, прижала к щеке крепче и на миг прикрыла её своей ладонью сверху. Кожа у него была теплее её, сухая, с лёгким запахом бумаги и свечного воска. Устинья провела щекой по его пальцам, будто грелась, а потом отпустила первой — за сиренью снова хрустнула ветка. Где-то за садовой стеной послышались голоса: двое работников прошли вдоль конюшни, и ей пришлось вернуться под сирень. — Теперь уж точно найдут, — шепнула Устинья, но не двинулась. — Я выведу тебя через нижнюю тропу. Там никто не смотрит. — Вы думаете, куда никто не смотрит, туда никто и не ходит? — она подняла на него глаза. — Вы по этому саду гуляете, а я по нему прячусь. Разница есть.       Тихон хотел ответить, но только провёл пальцами по перекладине калитки. Он смотрел на нижнюю тропу — там было достаточно темно, чтобы пройти незамеченной. Устинья покосилась туда же и тихо усмехнулась: у прачечной скрипела доска, за смородиной торчал обломанный кол, а из кухонного окна вечером видели почти весь поворот. Она уже знала, где надо пригнуться, где переждать. Тихон видел сад тропами. Она же — местами, где её могли поймать. — Фрол сегодня опять приходил? — спросил он наконец.       Устинья присела на край скамьи, подол при этом зацепился за щепку. Она высвободила ткань двумя пальцами и только потом ответила: — Приходил. — Что он хотел? — То же, что и все. Чтоб я брала, что дают, кланялась и спасибо говорила. Пока дают ленту, а не по зубам.       Тихон повернулся к ней слишком резко — ветви сирени качнулись от его плеча. С одной ветви осыпались сухие цветки и упали Устинье на рукав. — Он не имеет права. — Он? — Устинья коротко усмехнулась. — Это уже вопрос решённый. Он отца спросил, с барином Вашим договорился. В людской сегодня холст считали на приданое. Как закончим готовить — отправят под венец.       Он шагнул к ней, но Устинья сразу подняла ладонь ему в грудь: не оттолкнула, только остановила. Этого тонкого давления хватило, чтобы он замер, хотя весь он уже тянулся к ней. Эта невозможная близость под сиренью пьянила, но каждый шорох мог стоить им слишком многого.       Устинья вскинула глаза к дорожке. Тихон накрыл её руку своей и прижал к груди крепче — прямо к тому месту, где билось сердце. — Я поговорю с отцом, — сказал он глухо. — Если Вы заговорите с ним, они только скорее замуж выдадут, чтобы Вы глупостей не наделали.       Его лицо было так близко, что она видела тонкую пыльцу на его белых ресницах. Тихон опустил голову и коснулся губами её руки жадно и неловко. Ему уже не хватало ни воспитания, ни силы воли, чтобы прятать свои чувства. — Пусть считают это глупостью, — сказал он. — Мне всё равно.       Он сказал это так коротко, что Устинья не нашлась сразу, чем ударить в ответ. Тихон отпустил её руку только затем, чтобы взять её лицо обеими ладонями. Осторожно, почти боясь причинить боль, но уже без прежней робости. Большие пальцы легли у края платка, туда, где выбивались тонкие чёрные волоски. — Я не отдам тебя ему.       Устинья выдохнула через нос. Она схватила его за запястья, будто собиралась отвести его руки от лица, и не отвела — только держала. Кожа у него была тёплая, сухая, непривычно нежная под её рабочими пальцами, разъеденными щёлоком. Всё в происходящем казалось неправильно: его руки на её щеках, её платок под его пальцами, сирень, скрывающая их от дома, и сама фраза — страшная, невозможная, сладкая до тошноты. — Меня уже отдают, — сказала она. — Вы поздно спохватились. — Нет. — Тихон Петрович… — Не называй меня так.       Она замолчала, опустила глаза к его воротнику и вдруг вцепилась в этот воротник обеими руками. Притянула его ближе, почти вгрызлась с поцелуем. Ткань смялась под её пальцами. Тихон не отстранился. Ветви зашуршали вокруг них, осыпая на плечи сухие цветы. — Если Вы начнёте это, — сказала она тихо, — уже не выйдет потом сделать вид, что Вы просто пожалели дворовую девку.       Он вздрогнул, потом взял её руки с воротника, накрыл своими ладонями. — Не говори так. Я не жалею тебя. — А что же?       Он посмотрел на неё, и Устинья пожалела, что спросила. Ответ уже был на его лице, в пальцах, в этом безумном упрямстве, с которым барский сын стоял под сиренью с крепостной девушкой и собирался спорить с отцом, управляющим, священником, двором, деньгами, фамилией — со всем миром, если придётся. Он поднёс её сжатые руки к губам и поцеловал костяшки одну за другой. — Ты знаешь.       Устинья закрыла глаза, чтобы не видеть его в эту минуту. Так было легче держаться. Она слышала только сирень и его дыхание у своих пальцев. — Знаю, — сказала она наконец.       Тихон притянул её к себе. Он обнял её неловко — крепче, чем позволяла осторожность, и тут же ослабил руки, вспомнив, что может сделать ей больно. Устинья сама вернула его ладони обратно, ниже, к своей спине, и уткнулась лбом ему в плечо. — Я узнаю про вольную, — сказал он у неё над виском. — Без шума, не упоминая твоего имени. Попробую через управляющего, а потом пойду к отцу.       Устинья отстранилась. Провела ладонью по его груди, разглаживая складку, которую сама же оставила. — А если не выйдет? — спросила она.       Он смотрел на неё так, будто уже перешёл внутри себя черту. Ответ был уже готов у него: побег, скандал, венчание без благословения. — Тогда я найду другой способ быть с тобой.       Устинья видела совсем другое будущее, нежели Тихон. Вольная, венчание, отцовское согласие — всё это было недосягаемыми мечтами. Тихона рано или поздно женят так, как женили всех его рода: с приданым, с фамилией и с благословением. А Устинья останется где-нибудь рядом: в комнате, куда ходят поздно и откуда утром уходят через чёрный ход. Дети, если родятся, будут похожи на него, но люди всё равно станут делать вид, что не видят сходства. — Я должен показать тебе кое-что.       Он отстранился, достал из внутреннего кармана сюртука карту окрестностей. Она была уже истёртая на сгибах, с пятнами воска и тёмными следами от пальцев в чернилах. Карта была исчерчена крестиками: Епифань, Венёв, Кашира, почтовая станция под Тулой, мельничный спуск, старая переправа, дорога к нижнему лугу. Некоторые места были обведены по два раза, другие зачёркнуты так сильно, что перо почти прорвало бумагу.       Устинья подошла ближе. Она видела эту карту поисков Лизы, видела не единожды, но с прошлого раза крестиков будто бы стало больше. — Сегодня приехал человек из Епифани, — сказал он, не поднимая головы. — Видел там девушку, похожую на Лизу. С каким-то мещанином.       Устинья опустила взгляд на карту. Епифань была обведена второй раз, сильнее, почти до дырки, расстояние от неё до Андреевки на карте было тонкой линией. В жизни же эта линия измерялась дорогами, людьми, лошадьми, ночлегами, деньгами. Лиза не взяла с собой из дома ни копейки, ни одного украшения — кроме того серебряного медальона, который даже не снимала, в котором спала. — И что? — Ничего. Не она. Приметы не совпали. Прошлой осенью её будто бы видели у Венёва, весной под Каширой. Зимой кто-то уверял, что она была на почтовой станции и просила лошадей до Тулы. Один приказчик писал, что девушка скрывала лицо платком. Другой — что смеялась. Третий — что плакала у трактира и называла себя чужим именем.       Где-то на скамье медленно собралась капля прозрачным зерном. — Люди любят видеть то, за что им потом дадут на водку, — сказала Устинья.       Слова вышли грубее, чем она собиралась. Тихон не обиделся. Он только провёл ладонью по карте, разглаживая сгиб от Епифани к старой переправе, а потом вдруг остановился у Андреевки. Палец лёг на дорогу от дома к мельнице, потом к нижнему лугу, потом к старым мосткам. — В первую ночь я дошёл до переправы, — сказал он. — Потом к оврагу. Потом к старой мельнице. Утром люди прочесали сад. Днём — луг. Вечером — берег.       Устинья смотрела на его палец у нижнего луга. Она представила Лизу в ночной рубашке и босую — ведь ни одна её вещь не пропала. Ворота были заперты. Собака не лаяла. На клумбе под окном не было сломанных стеблей. На лестнице никто не слышал шагов. — Сколько ещё Вы будете их слушать? — спросила она.       Тихон поднял на неё глаза. — Пока есть хоть одно место, где я ещё не проверил, — сказал он.       Тихон отодвинулся от скамьи. — Она не могла исчезнуть просто так. — Я не говорю, что просто. — Все решили, что она сбежала, но я не верю. Лиза бы дала знать. Мне дала бы. Хоть строчку. Хоть знак. У нас с ней было место в старой книге. Она оставляла там записки, когда отец сердился и велел ей сидеть наверху. Если бы сбежала, если бы была жива, она нашла бы способ.       Он взял карту, сложил пополам, потом ещё раз, но сгиб лёг криво и прошёл прямо через дорогу к Епифани. Тихон тут же развернул бумагу обратно и стал разглаживать место большим пальцем. Устинья молча придержала другой край. Их пальцы встретились на карте. — В ту ночь из её комнаты ничего не взяли, — сказала Устинья. — Разве так бегут?       Тихон посмотрел на неё так резко, будто она сказала вслух то, что он сам два года держал на языке, но не произносил вслух. — Не пропало ничего, кроме одной сорочки, в которой она спала и серебряного медальона с её инициалами, который она никогда не снимала, — сказал он. — Может, её украли. — Кто? — Не знаю. — Зачем? — Не знаю. — Куда?       Тихон медленно убрал руку. Потом достал из кармана маленький ключик на тёмной ленте. Устинья раньше его не видела. Ключ был старый, с круглой головкой, отполированной пальцами. — От её шкатулки, — сказал он. — Лежал на столе. Она всегда брала его с собой, даже если уходила вниз пить чай. Боялась, что горничные читают письма.       Он положил ключ на карту. Металл тихо стукнул по бумаге, и этот маленький звук почему-то оказался страшнее рассказов про Венёв и Каширу. — Если она жива, — сказал Тихон уже не споря с Устиньей, а глядя на ключ, — она когда-нибудь увидит свечу. — А если нет?       Он взял ключ обратно, но не сразу попал в карман. Ключ упёрся в край, звякнул о пуговицу, и Тихон сжал его в ладони так, что круглая головка отпечаталась в коже. Потом поднял глаза к верхнему окну. Отсюда его было видно между ветками: тёмный прямоугольник, в котором ещё не горел огонь. Два года свеча звала Лизу домой. — Тогда я должен знать, — сказал Тихон.       Где-то за нижним лугом коротко вскрикнула птица. Тихон снова полез во внутренний карман и достал оттуда узкую белую ленту, свёрнутую плотным кольцом. Она была совсем простая: тонкая, чистая, без вышивки. — Это не подарок к свадьбе, — сказал Тихон быстро. — И не… не то, что ты сейчас подумала. — А Вы уже знаете, что я подумала? — Ты подумала, что я такой же дурак, как все остальные, только с чище вымытыми руками.       Устинья фыркнула. Она протянула руку к его манжете, наконец смахнула с неё осыпавшиеся цветочки сирени. Тихон не пошевелился, пока она это делала. Только когда её пальцы начали отступать, он вложил ленту ей в ладонь. — Хотите, чтобы я на Купалу её надела? — Можешь спрятать, можешь надеть. Я просто хочу, чтобы она была у тебя.       Тихон наконец улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз. Устинья свернула ленту обратно в кольцо и спрятала в рукав. Она шагнула к калитке, но на полпути остановилась, вернулась и коснулась губами уголка его рта. — Не делайте глупостей.       Он хотел удержать её — это было видно по руке, уже поднявшейся к её плечу, но не удержал. Только отодвинул сирень и дал ей пройти. Устинья вышла на дорожку, поправила рукав, где пряталась белая лента, и пошла к людской той тропой, где знала каждую доску, каждый куст и каждый обманчиво тихий шаг.       Устинья вышла к омуту. Трава не шевелилась, пыль у забора прибилась к земле, над навозной кучей лениво кружили мухи. От омута тянуло илом и рыбьими потрохами. Устинья шла и всё время ловила себя на том, что прислушивается. Лягушки молчали, хотя к ночи должны были орать.       После разговора в беседке перед глазами всё возвращалось одно и то же: Тихон над картой, маленькое верхнее окно, где каждый вечер горел огонь для Лизы. Устинья не знала Лизу живой, только по обрывкам чужой памяти. От этой чужой девушки в груди становилось тесно. — Нашлась бы, — сказала Устинья почти беззвучно. — Или след какой. Живая, мёртвая… хоть как.       Слова прозвучали плохо, и Устинья тут же стиснула губы. Нечего было стоять у омута и трепать языком о барской барышне, которую два года не могли найти.       Серая муть поднялась со дна лениво, клубом, и в ней на миг блеснуло что-то светлое. Устинья сперва решила, что опять чешуя. Потом — что осколок бутылочного стекла, принесённый паводком. Блеск пропал, закрытый илом.       Она подобрала с берега длинную ветку и осторожно опустила её в воду у сваи. Дно там было мягкое, вязкое. Ветка ушла глубже, чем следовало, скользнула по чему-то гладкому и соскочила. Вода заволоклась мутью. Устинья подождала, держа ветку обеими руками, пока серое облако осядет. Блеск появился снова, чуть правее, ближе к ивовому корню. Что-то плоское, тёмное по краям, с тусклым серебряным боком, зажатое между корнем и клоком водорослей. Под настилом мокро царапнуло, и Устинья так резко подняла голову, что платок съехал к виску. На берегу никого не было. — Да ну тебя, — выдохнула она и снова сунула ветку в ил.       Вещь не давалась. Ветка соскальзывала, водоросли тянулись за ней длинными зелёными нитями, одна такая нить обвилась вокруг прута и повисла, как мокрый волос. Устинья подцепила находку снизу, потянула к себе, но ил держал цепко, будто снизу вцепилась чья-то рука. Пришлось присесть ниже, почти лечь грудью на колени, сунуть ветку глубже и вывернуть её боком. Вода хлюпнула у сваи, ряска разошлась узкой чёрной щелью, и маленькая вещь наконец сдвинулась. Устинья подтянула её к самому краю, ухватила через подол, и бросила на мокрую доску.       На мокрой доске у её ног оказался небольшой серебряный медальон, весь в грязи, с налипшими водорослями по краю. Цепочка спуталась с тёмной травой, а к самому ушку прицепилась маленькая речная ракушка — серая, шершавая, облепленная илом. Устинья сперва хотела сковырнуть её веткой, но створки вдруг разошлись от прикосновения сами, нехотя, с тихим мокрым щелчком. Внутри, среди слизистой мутной мякоти, лежала крошечная жемчужина — неровная, молочная, с зеленоватым отсветом, будто свет в ней прошёл не через солнце, а через толщу воды.       Устинья несколько секунд смотрела на эту белую каплю в грязной ракушке, потом подцепила медальон за цепочку и потянула ближе к себе. Жемчужина качнулась внутри, как глаз под мутной плёнкой. От ракушки пахло тиной, сырой рыбьей плотью и холодным дном. Медальон лежал рядом с ней почти чёрный, и на его обороте, под размазанной грязью, начали проступать две буквы: «Е. Я.»       Она начала соскребать грязь. Щепка осталась у неё между пальцами, грязная. Буквы были неглубокие, старые, но ясные. Имя, сжатое до двух следов на серебре. Елизавета Яблочкова. Устинья быстро оглянулась через плечо, к тропе, к лугу, к дальним крышам, будто кто-нибудь мог увидеть эти буквы с другого конца усадьбы. Никого. Вода под мостками чуть дрогнула.       Под мостками сверкнула щука. Большая, тёмная, с зубастой пастью и тусклым зелёным блеском по спине. Она стояла у самой поверхности, совсем рядом с тем местом, где лежал медальон, и не уходила. Вода вокруг её жабр чуть дрожала. Затем ударила хвостом один раз и ушла вниз, оставив после себя широкий круг.       Сзади, в камышах, хрустнуло. Устинья резко обернулась. Никого. На миг Устинье показалось, что она здесь не одна. На неё будто смотрели отовсюду: из-под мостков, из ряски, из чёрной прорехи у середины. Она почувствовала этот взгляд у себя на затылке, под платком, на мокрой коже между лопаток. Рука сама сжала ветку так крепко, что заноза вошла в ладонь.       Устинья завернула медальон крепче и пошла вверх по тропе быстрее, чем собиралась.       Два дня она носила узелок за пазухой и не могла выбраться к калитке: Фрол торчал у конюшни до темноты, Матрёна стала звать её в людскую чаще обычного, а Тихон не появлялся в саду. На третий вечер она сама пошла к сирени. Уже успели зажечь лампы в доме, а в верхнем окне снова горела свеча для Лизы. Тихон ждал в беседке. Когда Устинья вошла под сирень, он сначала хотел улыбнуться ей, но улыбка не успела сложиться: она держала перед собой маленький узелок обеими руками. — Устя? — он шагнул к ней.       Она не дала себя поцеловать — подняла узелок между ними. Тихон остановился. От ткани пахло тиной и рыбой, запах перебивал сирень. Устинья сама это чувствовала и держала свёрток чуть дальше от груди. — Я не знаю, что это, — сказала она. Голос вышел тише, чем нужно, и она тут же сжала губы, будто рассердилась на саму себя. — Возможно, это принадлежало…       Тихон посмотрел на узелок. В верхнем окне за его плечом свеча Лизы дрогнула — то ли от сквозняка в доме, то ли от того, что кто-то прошёл мимо комнаты. — Вода вынесла, — сказала Устинья.       Тихон развернул узелок, но медальон не взял, даже руки не протянул. Несколько секунд он только смотрел на него, и лицо у него стало таким пустым, что Устинья впервые испугалась тишины в живом человеке. Потом Тихон медленно достал из кармана платок, развернул его, хотя пальцы слушались плохо, взял цепочку через ткань и поднял медальон к свету.       Он стал счищать зелёную муть. Сначала провёл большим пальцем, потом ногтем осторожно снял грязь с глубокой царапины у самого края. Он опустился на скамью, всё ещё держа медальон в платке, и только после этого заговорил: — Я это помню.       Устинья стояла перед ним, не решаясь ни подойти, ни отступить. — Царапину? — спросила она. — Она уронила его на ступени. Ей было… — он не договорил, провёл платком по серебру ещё раз, хотя грязь уже почти сошла. — Отец тогда велел отнести к ювелиру, а Лиза не дала. Сказала, пусть останется, что следы украшают вещи — это их история.       Устинья невольно посмотрела на верхнее окно. Свеча там горела, ещё не зная, что внизу ожидание превратилось в поминки. Водоросль всё ещё держалась за ушко медальона, и Устинья вдруг не выдержала: потянулась, чтобы снять её, но Тихон перехватил её руку. — Не надо.       Он сказал это не грубо, но так, что она сразу остановилась. Эта вещь была нужна ему — она лежала теперь между ними так же, как свеча Лизы. — Где? — спросил Тихон. — Где именно? — У омута. Под ивой. — Ты полезла в воду? — Нет. Веткой подцепила. Тихон быстро поднял глаза на Устинью — не спросил, не отругал, только посмотрел так, что она сразу крепче запахнула платок у горла. Потом взгляд его снова упал на медальон. Он разжал платок и положил находку на край скамьи рядом с картой, но пальцы дрогнули: медальон стукнул по дереву, цепочка соскользнула, и мокрая водоросль легла поперёк дороги к Епифани тонкой зелёной ниткой. Тихон поправил её не сразу. Несколько секунд смотрел, как грязная вода расползается по бумаге, потом подвинул медальон двумя пальцами, осторожно, почти брезгливо, как трогают вещь, слишком долго пролежавшую рядом с мёртвым телом. — Она никогда его не снимала.       Устинья не ответила. Ей хотелось сказать, что цепочка могла порваться, что вещь могла потеряться.       Тихон вдруг поднял голову, резко запахнул платок вокруг медальона, сунул его во внутренний карман и шагнул к выходу из беседки. Сирень хлестнула его по плечу, сухие цветы посыпались на рукав, но он даже не стряхнул их. — Куда Вы? — Устинья схватила его за рукав уже на дорожке, почти у самой стены. — Тихон Петрович, стойте.       Он обернулся. Рука его лежала поверх кармана, прижимая медальон к груди, и ткань сюртука под пальцами сбилась косой складкой. — Покажи мне точное место. — Сейчас? — Устинья понизила голос и сильнее сжала его рукав.       От страха она встала перед ним, так что ему пришлось бы либо обойти её, либо сдвинуть с дороги. — Ночью? — Ты сказала, у старых мостков. — Я сказала, где нашла вещь. Не надо бежать туда, как мальчишка, посреди ночи. Я те места хорошо знаю, но для Вас, барского сына, там опасно в темноте!       Он дёрнул рукав, но не резко — скорее проверил, отпустит ли она. Устинья не отпустила. — Там может быть ещё что-то, — сказал он. — Вода могла вынести не всё.       Устинья перехватила его рукав выше, почти у локтя, и потянула назад, к сирени, к тени, где их хотя бы не было видно из кухонного окна. — Вы сейчас пойдёте с фонарём? Вас сторож увидит, конюх увидит, Фрол у конюшни торчит до поздней ночи, у него глаза как у собаки на кость. Никто Вас туда не пустит — и правильно сделают. Днём сходите. — Я должен посмотреть. — Днём, — повторила Устинья. — Там омут. Провалитесь, оступитесь — утянет.       Устинья посмотрела на его сапоги, потом на тёмную тропу к лугу. На языке уже было: «Так и Лизавета Петровна могла», — но она прикусила слово и только сильнее вцепилась в его рукав.       Тихон выдохнул шумно. — Я не могу стоять здесь, — сказал он наконец, и слова у него вышли не громче шелеста сирени. — Медальон два года лежал там. Может быть, она лежала там. А я ходил по дорогам, писал в Епифань, в Венёв, слушал всякую дрянь, платил людям за чужие лица. И всё это время…       Он не договорил, отвернулся. — Если бы она была там, — сказала Устинья, подбирая слова осторожно, без ласки, потому что ласка сейчас только распустила бы его окончательно, — Вы ночью её оттуда всё равно не вынете. Только следы затопчете. Или сами в воду полезете. А я потом что скажу? Что барчук пошёл искать сестру и сам сгинул?       Тихон повернулся слишком быстро. — Не говори так. — А как говорить? Красиво? — Устинья шагнула к нему ближе, и теперь уже сама заслонила собой нижнюю тропу.       Платок у неё сполз чуть набок, чёрная прядь выбилась к щеке. — У меня слов хороших нет. У меня есть омут, Ваша свеча, этот медальон и Фрол, который завтра спросит, отчего я ночью по саду с Вами шлялась. Если Вы сейчас пойдёте к воде, мне тоже придётся идти. Одного я Вас туда не пущу. А если нас увидят вместе, меня замуж отдадут не после Купалы, а до воскресенья. — Устя…       Она посмотрела на него, и в этот миг стало ясно: он уже решил не всё, но главное. Надежда, которую он держал у окна, треснула. — Лиза не сняла бы его сама, — сказал он ещё раз, уже тише.       Устинья молчала. В саду пахло сиренью, воском, мокрой тиной и старой бумагой. За нижним лугом лягушки снова не подавали голоса. Тихон ещё какое-то время стоял под сиренью, держа руку у груди, там, где во внутреннем кармане лежал завёрнутый в платок медальон. — Хорошо. Завтра я схожу туда и посмотрю сам. Возможно, там есть что-то ещё.       Тихон стоял слишком ровно, будто стоило ему согнуться, и всё внутри тоже треснет. Он достал из кармана платок с медальоном, развернул край и посмотрел на серебро. В сумраке оно казалось почти чёрным, в царапине у края осталась зелёная грязь, которую он не стал вычищать до конца. Большим пальцем он провёл по обороту, там, где под мутной влагой проступали буквы: «Е. Я». — Что она делала одна ночью у омута? Зачем вышла туда? Если бы она бежала, то хотя бы взяла с собой вещи, я всегда это говорил. Почему никто не услышал, если она там…       Он покачал головой. — Ты покажешь мне? — Скажу, где. Не пойду с Вами туда средь бела дня, если не хотите, чтобы у прачечной к вечеру уже пели частушки про нас обоих.       Тихон резко посмотрел на неё, но Устинья уже взяла со скамьи тонкую веточку и склонилась над картой. Обломанным мокрым концом она нашла нижний луг, старые мостки, голубую кляксу омута и поставила маленькую царапину чуть правее, где начинались ивы. — Вот тут ива с раздвоенным корнем, — сказала она. — Под ней вода вроде мелкая, только это кажется. Слева старая свая, у неё верх сгнил и торчит криво. Я веткой зацепила возле неё. Не у самого берега, дальше, где ряска кругом ходит.       Днём Тихон пошёл туда один. Он сослался на прогулку, взял с собой старую охотничью собаку и вышел через боковую калитку. Собака сперва шла охотно, тяжело переваливаясь по тропе и нюхая траву у забора, но чем ниже они спускались, тем медленнее становился её шаг. У старых ив она остановилась совсем, села в осоку и подняла морду к воде. Сначала она просто шумно втягивала воздух мокрым чёрным носом, а затем отвернулась, будто ей подсунули кусок тухлого мяса. Тихон не стал её звать дальше.       Он встал у края тропы и принялся сверять местность с тем, что Устинья описала ночью: раздвоенный ивовый корень, сгнившая свая слева от мостков, ряска, которая у берега лежала плотной зелёной коркой, а ближе к середине расходилась неровным тёмным кругом. Затем спустился к мосткам и наклонился к свае. На мокром дереве выше линии воды темнела тонкая зелёная слизь.       Тихон взял с земли длинную сухую палку и начал водить палкой по дну у сваи. Ил поднимался густыми серыми клубами и сразу прятал всё, что было ниже ладони. Палка цепляла корни, прошлогодние листья, мягкую гнилую тряпицу, которую вода не хотела выпускать из травы. Один раз на поверхность вытянулась длинная водоросль — тёмная, тяжёлая, с налипшими пузырями. Тихон отбросил её к берегу и снова опустил палку глубже.       Собака за его спиной коротко заскулила, поднялась и отошла дальше в луг, к сухому месту. Доски под сапогами Тихона поскрипывали, но он продолжал шарить у сваи, пока вода не стала совсем мутной, почти серой.       Ничего не нашлось за несколько часов. Ни ткани, ни пуговицы, ни кости. Только ил, корни, ряска и резкий провал под старой сваей, где палка вдруг уходила вниз. Тихон попробовал достать глубже, наклонился, но пальцы съехали — на ладони осталась тонкая ссадина, и из неё проступила кровь.       Уходя, он ещё раз оглянулся на иву с раздвоенным корнем. Если Лиза вышла из дома сама, она должна была пройти сюда ночью: через сад, мимо запертых ворот или через калитку, которую никто не слышал. Она не взяла с собой ничего — ни шали, ни денег, ни даже обуви. Должна была подойти к этим мосткам, где доски подгнили и скользили даже днём, должна была зачем-то снять медальон или потерять его именно здесь, в воде, в которой дно уходило вниз чёрной ямой.       Сам побег всё меньше казался Тихону возможным. Ни вещей, ни записки, а её медальон оказался там, куда идти ей не было никакого смысла. Возможно, кто-то отвёл её туда — или отнёс.       Свечу Тихон всё равно поставил. Сперва долго подрезал фитиль, снял с подоконника вчерашний наплыв воска, вытер блюдце. Огонь поймал фитиль со второй попытки. Пламя дрогнуло, вытянулось и стало ровнее, отражаясь в стекле маленьким жёлтым пятном. Тихон стоял у окна, пока за стеклом темнел сад и нижняя тропа терялась между кустами.       Если Лиза была жива, свет всё ещё должен был гореть. Если нет — он должен был найти того, кто явно приложил к этому руку. Тихон поставил медальон рядом с подсвечником. Свеча горела над ним до поздней ночи, чуть коптя у края стекла. — Я узнаю, что с тобой случилось, — пообещал Тихон вслух, хотя Лиза, конечно, не слышала. — И если кто-то тебя обидел… я отомщу за тебя.       Утро Устиньи началось с обычного рабочего шума. Женщины в людской перебирали бельё, Матрёна отчитывала Аксинью за криво поставленный таз. Всё шло своим чередом.       Устинья сидела у лавки с медным ковшом в руке и слушала. За дверью частенько притихали, слишком быстро обрывались голоса у окна, слишком внимательно Аксинья поглядывала то на неё, то на Матрёну.       Устинья вышла на улицу с ведром. Дужка врезалась в пальцы, вода внутри плескалась тяжело, и каждый шаг по сухой земле казался слишком громким. Она уже почти дошла до корыта, когда увидела Фрола. Он стоял плечом к косяку, руки на поясе, вид у него был такой важный, будто он тут был барином.       Фрол двинулся к ней через двор неторопливо. От него пахло конюшней, потом, дёгтем и навозом. — Слышала? — спросил он, кивнув в сторону. — Старшие говорили.       Устинья наклонила ведро к корыту, но рука пошла неровно, и вода ударила в край, расплескалась по доскам. Несколько капель попали ей на подол. Она поставила ведро резче, чем нужно, выпрямилась и только тогда посмотрела на него. — Старшие каждый день говорят. Вечно языками чешут.       Фрол усмехнулся, подошёл ближе и перехватил дужку ведра, когда она снова потянулась к нему. Со стороны это казалось помощью, но Устинье от неё стало слишком не по себе. — Не ломайся, Устя, — сказал он тише. — После Купалы батюшка придёт. Матрёна уже сказала. — Кто это решил? — спросила она. — Твой отец с Матрёной согласны. Она сказала, приданое почти готово. Барин не против, осталось лишь договориться со священником. После Купалы обвенчают.       Он перечислял это ровно, с хозяйственной обстоятельностью, будто говорил не о ней, а о покупке жеребца. Устинья слушала и чувствовала, как голова пошла кругом. Она заозиралась по сторонам, взглядом просила помощи. Двое работников вдруг отвернулись, никто не вмешивался. Все были рядом, все слышали, но людей рядом не было. — А меня спросить забыли? — сказала она.       Фрол поднял брови. В его лице появилась искреннее, почти ленивое недоумение. Он правда не понимал, зачем её спрашивать там, где всё уже сложено: родители, приданое, священник, Купала, дом, работа, его руки, её коса под бабьим платком. — А чего тебя спрашивать? — сказал он. — Не в лес же тебя ведут — в дом к мужу. Жить будешь как все. — Как все, — повторила Устинья и вытерла ладонь о юбку, хотя рука была сухая. — Много ты стала говорить. Раньше не такая болтливая была, поскромнее, помолчаливее. — Так не слушай.       Он шагнул ближе и Устинья сразу отступила к корыту, не позволяя сократить расстояние между ними. Устинья резко подняла руку — пальцы остановились в воздухе между ними. — Отойди, — сказала она. — Нет.       Устинья посмотрела на его руку, всё ещё лежавшую на ведре, потом на свои пальцы, на красный след от дужки. Ей захотелось вырвать ведро и плеснуть ему в лицо мутную воду.       Фрол сам отпустил ведро медленно, разрешая ей продолжить работу. — После Купалы не побегаешь, — сказал он. — Хватит.       Устинья взяла ведро обеими руками и вылила остатки воды в корыто. — Много ты на себя взял, Фрол, — сказала она. — А мне много и не надо. Своё возьму.       Он сказал это и пошёл обратно к конюшне. На дворе снова задвигались люди: кто-то понёс мешок, кто-то засмеялся у сарая, Матрёна крикнула из сеней, чтобы Устинья не стояла столбом. Мир продолжил работать, будто ничего не случилось. Жизнь просто перемолола страх Устиньи в будничном шуме.       К вечеру во дворе стало тише. Куры рано сбились под навес, лошади в конюшне переступали чаще обычного. От каждого удара копыта по доскам Устинья вздрагивала, но тут же заставляла себя продолжать работу. В людской уже обсуждали Купалу: кто пойдёт к реке, кому что надеть, сколько холста ещё успеют дошить, с каких цветов будут плести венок. Её имени старались не произносить, словно берегли для более важного разговора.