Глава 3: «Своё возьму»

      Утро после Купалы поднялось низким, серым и тяжёлым, будто отсырело. На дальнем лугу кострища дымили чёрными мокрыми пятнами. Трава вокруг них лежала примятая, вдавленная в землю босыми пятками, сапогами, брошенными венками и ночным смехом, от которого к утру осталась только зола. В воздухе тянуло дождём. Над лесом уже собиралась гроза: тучи сгущались неровно, с зеленоватым подбоем, и редкий гром перекатывался где-то за оврагом глухо, как бочка в погребе.       У омута было хуже. Вода поднялась выше обычного, разлизала край берега, добралась до нижних корней ивы и оставила на них мокрую глину — густую и блестящую. Мостки за ночь покрылись скользкой зелёной плёнкой. Между досками набилась ряска, волосы водорослей и мелкая рыбья чешуя. От воды шёл тяжёлый донный запах: тина, рыба, гнилые листья, холодная глина, поднятая с глубины. Вчера праздник кончился. Люди разошлись. А омут, наоборот, будто только проснулся и теперь лежал тихий, сытый, с потемневшей водой у самых свай.       Двор Яблочковых просыпался после Купалы тяжело, как больной после дурного жара. У дверей людской стояла мокрая обувь, сбитая в кучу носами в разные стороны. С подмёток натекли тёмные следы, и Матрёна уже успела наступить в один босой пяткой, выругаться и пнуть ближайший лапоть под лавку. В сенях пахло дымом от ночных костров, кислым квасом из недопитого кувшина, мокрой травой и человеческим потом, въевшимся в рубахи и волосы. На полу валялись обрывки полыни, мята, раздавленные белые цветы, кусок красной тесёмки, прилипший к доске. У печи кто-то оставил миску с недоеденной кашей. Сверху уже схватилась серая плёнка. Женщины говорили вполголоса, сипло, не открывая ртов до конца, будто каждое слово приходилось вытаскивать через пепел в горле. Праздник кончился, и всё, что ночью казалось песней, теперь лежало под ногами мусором.       Устиньи не было. Аксинья, опухшая от недосыпа, сидела на лавке и распутывала волосы, вытаскивая из них сухие травинки. — У девок, может, завалилась, — пробормотала она. — У Дарьи в сенях али ещё где. После Купалы всякая дурь бывает.       Матрёна фыркнула, достала из-под стола кувшин с квасом, понюхала, поморщилась и всё равно отпила прямо из горла. — Небось от Фрола прячется, — сказала Прасковья, завязывая платок туже. — Венок утопила, язык вчера распустила, теперь и сидит где-нибудь, ждёт, чтоб её искали. — Поголодает — явится, — бросила Матрёна. — Не маленькая. — Может, в бане уснула, — добавила Аксинья, неуверенно, больше чтобы заполнить неприятную паузу. — Там вчера девки ещё сидели. — В бане, у девок, под кустом, — Прасковья затянула узел платка и поднялась. — Найдётся. Работы только из-за неё не хватало останавливать.       Тихон вошёл на крахе этих слов. Дверь из сеней скрипнула тихо, но в людской всё равно стало слышно: с его появлением привычный шум вдруг оказался слишком мелким. Он стоял у порога без шляпы, в дорожном сюртуке, на сапогах у него была серая пыль от старой дороги. Он успел прождать несколько часов. — Где Устинья? — спросил он.       Матрёна выпрямилась первой, квас всё ещё держала в руке. На миг в лице у неё мелькнул испуг. Она поставила кувшин на стол, прикрыла его полотенцем, будто именно это сейчас и требовалось спасать. Аксинья перестала тянуть гребнем волосы. Прасковья медленно обернулась от печи. — Да где ей быть, Тихон Петрович, — сказала Матрёна. — Отсыпается где-нибудь после гулянья. Девка молодая, всю ночь на ногах. Сейчас явится. — Где именно? — спросил он.       Матрёна открыла рот, но ответ застрял. Вопрос был слишком прямой, без места для ворчания. Прасковья взяла со стола тряпку, сложила её пополам, потом ещё раз, хотя тряпка была грязная и ни к чему не годилась. Аксинья опустила гребень на колени. — Может, у Дарьи, — сказала Аксинья. — Или в бане. Вчера после костра кто куда разбрёлся. — Пошлите к Дарье и в баню. — Да зачем шум поднимать? — Матрёна попыталась усмехнуться, но получилось сухо. — Устя не барыня, чтобы за ней с утра всем двором бегать. Небось прячется. Фрол вчера ей слово сказал, она и норовит.       Тихон посмотрел на неё. Матрёна под этим взглядом поправила передник, потом вдруг глянула на Прасковью, будто ища подтверждения, что сказала обычную, разумную вещь. Прасковья не подтвердила. Она всё ещё держала тряпку в руках, и пальцы у неё уже начали мять ткань. — Пошлите, — сказал Тихон. — Сейчас работы… — Сейчас.       За стеной кто-то чихнул, у колодца хлопнуло ведро, во дворе лошадь ударила копытом по доске. Аксинья вскочила первой, будто её подтолкнули. Гребень упал на лавку. Она схватила платок, набросила на волосы кое-как и пошла к двери, но на пороге обернулась. — К Дарье схожу, — сказала она Тихону. — И в баню, — добавил он. — Сразу.       Аксинья кивнула и вышла почти бегом. Матрёна проводила её взглядом, потом шумно вдохнула, собираясь снова вернуть утро в прежнюю колею, но Тихон не дал. Он прошёл к столу и остановился у Устиньиного места. Там лежала рубаха, начатая вчера, с плохо выровненным рукавом. Рядом — обрезок нитки, кусок засохшей мяты и крошечный белый лепесток, уже бурый по краю. — Кто видел её после праздника? — спросил он.       Прасковья подняла глаза. Матрёна нахмурилась. — Да все. Пока через костёр не прыгнула — там уж пропала.       Прасковья облизнула сухие губы. В её лице впервые появилось не суеверное беспокойство, а настоящее понимание: вопросы Тихона ложились один за другим не как простое барское любопытство. Матрёна наконец убрала кувшин с края стола, будто теперь он мешал. — Фрол за ней пошёл?       Матрёна резко подняла голову. — Тихон Петрович, Вы что такое спрашиваете? — То, что нужно было спросить сразу, — сказал он. — Кто видел Устинью после того, как она ушла от костра?       Ответа не нашлось. Женщины переглянулись. Прасковья сняла со стола рубаху, потом положила обратно. Матрёна сжала край передника. Из сеней донёсся топот: кто-то прошёл мимо, не заходя. Тихон повернул голову к двери. — Позовите Фрола.       Матрёна будто ждала именно этого и сразу вцепилась в привычное. — Фрол с утра у конюшни. После праздника у всех работа, Тихон Петрович. Нечего человека от дела… — Позовите Фрола, — повторил он.       На этот раз спорить никто не стал. Прасковья вышла сама, не быстро, но и не медля, как женщина, которая уже пожалела о каждом утреннем слове, сказанном слишком легко. Тихон остался у стола. Он посмотрел на раскрытый Устиньин сундук, на бельё, на недошитые рукава, на синюю ленту, валявшуюся в корзине с обрезками.       Матрёна увидела этот взгляд и вдруг сказала, почти зло, почти оправдываясь: — Она сама такая. Норовистая. После праздника могла и уйти куда. Девки иногда… — Не говорите «сама», — сказал Тихон.       Матрёна замолчала. Слово, которое она ещё не успела произнести до конца, осталось у неё во рту. Тихон наконец повернулся к ней полностью. Он не кричал. В людской вдруг стало понятно: с этой минуты удобные объяснения больше не пройдут. — Один раз в этом доме уже решили, что девушка сама ушла, — сказал он тихо. — Второй раз так не будет.       Сначала во дворе поднялся тот самый беспокойный шум, который ещё не успел стать тревогой: у конюшни кто-то окликнул другого, хлопнула дверь сарая, по доскам у колодца прошли тяжёлые сапоги, Аксинья вернулась из бани ни с чем. За ней вошла Прасковья. Тихон не двинулся от Устиньиного места у стола.       Фрол пришёл не один: за ним в сени потянулись двое конюшенных и мальчишка с пустым ведром. В людскую он вошёл первым с грубым недовольством, с каким входил всегда, когда его отрывали от лошадей. Ворот рубахи был расстёгнут, волосы примяты, глаза красные после бессонной ночи, но после Купалы половина двора выглядела не лучше. Он первым делом посмотрел на женщин: на Матрёну, на Прасковью, на Аксинью у двери, будто ждал от них обычной поддержки, привычного женского шума вокруг «девка загуляла».       Рукав у локтя надорвался длинной светлой ниткой. На щеке, у самой скулы, краснела рваная отметина, похожая на след зубов. На запястье проступали тонкие полосы, четыре рядом, как от ногтей. Фрол сунул руку за пояс слишком быстро, но Тихон уже увидел. — Звали? — спросил Фрол и оглядел всех. — Лошади сами себя не почистят.       Тихон подошёл ближе, остановился на расстоянии двух шагов и посмотрел на Фрола. — Где ты видел Устинью в последний раз? — спросил Тихон.       Фрол фыркнул и посмотрел на Матрёну, будто ожидал, что та вмешается и вернёт разговор в привычное русло: девка, жених, после праздника, сама явится. Матрёна молчала. Она смотрела на его щёку, на странную грязь у сапога, и глаза у неё стали большими. — У костра, — сказал Фрол. — Где ж ещё. Все там были. — Когда? — Да ночью. После венков. После прыжков. — С кем она ушла? — Не знаю я. — Ты видел, куда она пошла?       Фрол дёрнул подбородком. — Мало ли куда девка ходит после Купалы. Не маленькая. Я не видел.       Тихон чуть повернул голову, и взгляд его скользнул по людской. Потом он снова посмотрел на Фрола. — Маленькой вы её считаете, когда надо решить, за кого ей идти под венец, — сказал он. — А как искать — сразу взрослая.       Фрол зло усмехнулся, но усмешка съехала из-за боли в щеке. Он тронул её пальцами, тут же убрал руку и сжал кулак. — Тихон Петрович, мне Ваши слова не по чину разбирать. Устя сама знает, где ходит. После Купалы всякое бывает. Может, к девкам ушла. Может, спряталась. У неё язык острый, ноги тоже не привязаны.       Фрол сжал челюсть. На шее у него выступила жила, по лицу прошла быстрая, звериная злость от того, что его заставляют отвечать, как дворового, а не как будущего мужа, которому уже почти выдали право на женщину. Он поднял руку, будто хотел почесать затылок, но Тихон перехватил взглядом запястье. Четыре красные полосы от ногтей раскрылись на свету. Прасковья тихо втянула воздух. — А это? — спросил Тихон. — Кошка. — Она тебя и в щёку укусила? — Ветки. В лесу ветки. Чего пристали? — Фрол резко опустил руку. — После Купалы парни дрались, девки визжали, в кусты все лазили. У каждого теперь следы. Устя найдётся. Сама ушла — сама придёт.       Тихон смотрел на Фрола, но видел не только его: видел Лизину пустую комнату, виденное всеми «сбежала», медальон из омута, отцовское молчание, слухи, которые за два года успели зарасти плесенью. Теперь та же ложь начинала строиться у него на глазах, с первого кирпича, грубого и удобного: сама ушла. Сама придёт, если захочет. Сама виновата. — Что случилось?       Фрол опустил глаза. — Да какая тебе разница, барин? — Фрол сорвался на грубость и сразу попытался загнать её обратно в рот, но было поздно. Он выдохнул через нос, сглотнул и добавил уже тише: — Упал. Подскользнулся. Пьяный был народ, толкнули. Не помню. — Ты был пьян? — Все были. — Я спрашиваю о тебе. — Ну был.       У печи стояло ведро с водой. Никто не подходил к нему с тех пор, как Аксинья вбежала из бани. Вода в нём была мутноватая, с одной соломинкой у края. Вдруг соломинка пошла кругом. По поверхности побежали кольца. Матрёна увидела это и отшатнулась от стола. Прасковья перекрестилась коротко, зло, почти сердясь на собственную руку. Фрол заметил — глаза его метнулись к ведру, зрачки сжались, лицо на миг стало совсем голым. Потом он резко отвернулся, будто ведра в комнате не было вовсе.       Тихон смотрел на Фрола. — Ты пойдёшь во двор, — сказал он. — И будешь ждать там. — Мне работать надо. — Будешь ждать. — Я не собака, чтоб меня… — Выйди.       Фрол сделал шаг к нему, но тут же остановился. Всё-таки между ними было сословие — та самая мерзкая лестница, по которой Фрол привык подниматься над Устиньей и упираться лбом в Тихона. Он стиснул зубы, плюнул бы, если бы посмел. Он развернулся и вышел во двор, зацепив плечом косяк.       Тихон вышел следом, прошёл через двор к дому. Двор уже окончательно проснулся: у колодца стояли две бабы с пустыми вёдрами и не решались заговорить, у конюшни Семён делал вид, что чинит ремень, хотя руки у него не двигались, возле сарая кучковались мальчишки. Фрол стоял у ворот конюшни, опершись плечом о брус, и теребил надорванный рукав.       Пётр Иванович был в кабинете. После праздника он выглядел свежим. На столе лежали хозяйственные бумаги, чашка с чаем, серебряный нож для писем и раскрытая тетрадь расходов. У окна стоял Фёдор Андреевич, но при виде Тихона чуть отступил в сторону. Пётр Иванович поднял глаза от бумаги. — Что ещё? — Устинья пропала, — сказал Тихон.       Пётр Иванович несколько секунд смотрел на него, потом медленно положил перо на подставку. Чернила на кончике ещё блестели. — Какая Устинья? — Дочь Семёна. Из людской. Та, которую собирались выдать за Фрола. — А, — Пётр Иванович откинулся на спинку кресла. — И что значит «пропала»? — После Купалы не вернулась. В людской её нет. У девок её нет. В бане её нет. Последний раз её видели у костра. Фрол был с ней. У него на запястье следы ногтей, на щеке укус.       Фёдор Андреевич опустил глаза. Пётр Иванович, наоборот, поднял брови. — Ты уже допросы устраиваешь? — спросил он. — Я задаю вопросы. — Кому? Дворовым? Из-за девки, которая могла загулять после праздника? — Она должна была прийти. — Мало ли что она должна была, — Пётр Иванович взял нож для писем и постучал тупым концом по столу. — Непутёвая крепостная девка испугалась будущего мужа, сбежала к какой-нибудь куме, спряталась в сене, ушла за околицу. После Купалы такое случается. Ты, кажется, слишком горячо печёшься о её судьбе.       Тихон не отвёл взгляда. Фёдор Андреевич у окна не шевелился. — Два года назад Вы сказали то же о Лизе, — произнёс Тихон. — Что она сбежала.       Пётр Иванович перестал стучать ножом, потом медленно положил нож. — Не смей приплетать сестру к дворовой девке. — Я не приплетаю. Я слышу те же слова. — Ты слышишь то, что хочешь слышать, потому что у тебя от поисков сестры голова пошла кругом. Мерещится теперь всякое.       Тихон шагнул к столу. — У Фрола следы борьбы, — сказал он. — Его нужно удержать. Нужно послать людей к омуту, к лесу, к старой дороге, к мельнице. Сразу, пока следы не затоптали. — Довольно. — Отец. — Довольно, — повторил Пётр Иванович уже жёстче. — Я сам разберусь. Ты не будешь бегать по двору и поднимать людей на уши из-за пропавшей крепостной. Тела нет. Есть девка, которая должна была идти под венец и могла сбежать от будущего мужа. Есть Фрол, который после праздника мог подраться, упасть, испачкаться где угодно. Есть ты, который почему-то решил, что имеет право устраивать следствие в моём доме. — Если он что-то сделал… — Если, — перебил Пётр Иванович. — Вот именно. Если. А пока ты будешь молчать.       Тихон сжал пальцы, наклонился над столом, не касаясь бумаги. — Она не вещь, которую можно потерять и подождать, пока сама найдётся.       Пётр Иванович поднялся. Медленно, тяжело, с той властью, которая не нуждается в спешке. Он был старше, выше, сильнее — домом, подписью, именем. — Она именно что дворовая девка в моём доме, — сказал он тихо. — И я не позволю тебе позорить этот дом. Фёдор Андреевич разберётся с людьми. Фрола пока не отпускать со двора, если тебе от этого легче. Ты не будешь сам хватать конюхов за ворот и допрашивать баб. Ты понял?       Тихон медленно выпрямился. Слова отца должны были звучать как уступка: Фрола не отпускать, людей послать, разберутся. Он же знал, что история Лизы повторится. Пётр Иванович прекрасно понимал, откуда растут ноги у этой тревоги, и именно поэтому пытался первым делом отрезать сына от двора. — Я понял, — сказал Тихон.       Пётр Иванович посмотрел на него пристально. — Не лезь.       Тихон взял со стола нож для писем, который отец положил у края, повернул его тупым концом к себе и поставил ровно рядом с чернильницей. Потом Тихон поклонился отцу и вышел.       Во дворе Фрол всё ещё стоял у конюшни. Когда Тихон вышел на крыльцо, он резко отвернулся и сплюнул в пыль.       Тихон остановился на верхней ступени. Отец велел не лезть. Дом велел не лезть. Весь двор с утра только и делал, что пробовал не лезть в исчезновение Устиньи, как когда-то после исчезновения Лизы. У нижнего луга уже поднималась гроза, и оттуда, вместе с запахом мокрой травы, тянуло тиной.       Он пошёл к воде один. Сапоги сразу набрали мокрой травы по рантам. От земли поднимался запах золы, дождя и вытоптанного праздника, но ближе к омуту всё это вытесняла тяжёлая донная вонь: тина, рыба, гнилая листва, мокрая глина.       У воды он остановился. Заставил себя смотреть: тропа, осока, корни ивы, край размытого берега, зелёная плёнка на досках. Он уже приходил сюда из-за Лизы, шарил палкой у сваи, искал. Трава ещё не успела подняться, глина не затянулась, у раздвоенного корня ивы кора была содрана до светлой влажной мякоти, будто кто-то хватался за неё пальцами и сорвался.       Больше ничего приметного не было. У воды что-то шевельнулось. Большая щука стояла у поверхности неподвижно, стеклянным глазом к берегу. Тихон медленно поднялся. Лицо у него осталось спокойным, только пальцы на трости побелели.       Утром телёнок ушёл к нижнему лугу. Девочка стояла у плетня босая, в одной старой рубахе поверх подоткнутой юбчонки, жевала чёрствую корку и смотрела, как рыжий дурак тычется мордой в крапиву и упрямо идёт дальше. Дома за её спиной скрипели двери, кто-то ругался у колодца, у печи кашляла старуха. Девочка сначала только досадливо засопела, сунула корку за щёку и схватила хворостину, чтобы пригнать телёнка обратно, пока мать не заметила пропажу и не сняла с неё кожу. — Куда попёрся, дурной? — сказала она телёнку и шлёпнула хворостиной по мокрой траве, даже не попав по его боку.       Телёнок не повернул головы. Он стоял уже ниже, у той тропки, что вела к омуту, и тянул шею вперёд, но не щипал траву. Хвост у него не отгонял мух, хотя они садились ему на спину и ползали по рыжей шерсти.       Девочка спустилась за ним, шлёпая босыми пятками по влажной земле. Чем ближе она подходила к ивам, тем меньше становилось утреннего шума: деревня оставалась наверху, за кустами, а здесь мокрая трава принимала каждый шаг тихо. Телёнок попятился и вдруг жалобно замычал. — Ну чего? — девочка остановилась рядом, взяла его за верёвку у шеи и дёрнула. — Пойдём. Мать заругает.       Верёвка натянулась, но телёнок не пошёл. Он упёрся копытцами в мокрую землю, и девочка, сердито засопев, дёрнула сильнее. Верёвка обожгла ладонь, корка хлеба выпала изо рта и упала в траву. Девочка наклонилась было поднять её, но замерла.       За ивовым корнем, у самого края воды, стояли босые ноги. Ноги были белые, с серой грязью у пяток, но глина под ними оставалась гладкой: ни вмятины, ни следа, ни раздавленной ряски вокруг. Вода доходила почти до пальцев и не касалась их. Только тонкая зелёная нитка водоросли лежала поперёк щиколотки.       Девочка медленно подняла глаза. Устинья стояла у ивы в белой рубахе — длинной, облепившей колени и бёдра. Чёрные распущенные волосы висели ниже пояса, мокрые, тяжёлые, местами слипшиеся с водорослями. На голове был венок. Белые мелкие цветы сидели в зелёной тине, мята почернела по краям, а внутрь круга вплелась длинная водоросль вместо ленты. На запястье у Устиньи зелёная трава обвивалась несколько раз. — Устя? — девочка сказала это очень тихо, больше губами, чем голосом, и сама же тут же зажала рот ладонью.       Устинья не ответила. В руке она держала гребень — тёмный, мокрый, с частыми зубьями, между которыми сидела зелёная тина. Гребень лёг на плоский камень у корня и остался там, зубьями к деревне.       Телёнок вдруг рванулся назад. Верёвка выскочила у девочки из ладони, больно содрав кожу у основания пальцев, но она даже не ойкнула. Устинья подняла лицо. Мокрые пряди прилипли к щекам, губы чуть разомкнулись, на подбородке сидела зелёная соринка. Глаза смотрели чуть мимо, чуть ниже, туда, где у ребёнка под рубахой билось горло. Девочка сделала шаг назад и наступила пяткой на собственную корку хлеба. Хлеб размок, расползся под ногой липкой кашей. Она всё ещё держала хворостину, но пальцы разжались сами, и ветка упала в траву без звука. — Мамка, — выдохнула девочка уже громче, но не крикнула.       Устинья наклонилась к камню. Волосы сползли вперёд, закрыли лицо, и из них выпала маленькая серебристая чешуйка. Она ударилась о камень рядом с гребнем, подпрыгнула один раз и осталась лежать, яркая, свежая, как рыбья слеза. Устинья двумя пальцами поправила гребень. Девочка попятилась ещё на шаг. Глина под пяткой поехала, она села в мокрую траву, ладонью попала в холодную жижу и тут же вскочила, размазывая грязь по рубахе. Телёнок уже ломился вверх по тропе, волоча за собой верёвку.       Сначала перед глазами дёрнулся ивовый корень, потом мокрый камень с гребнем, потом белая рубаха у воды, а потом уже ветки стали хлестать по лицу. Воздух входил в рот рывками, с привкусом тины. Одна лапоть слетела на повороте у малинника, но девочка не остановилась. Второй ногой наступила на острый сучок, сдёрнула кожу на пятке и побежала дальше, шлёпая босой ступнёй по грязи. У плетня она врезалась плечом в столбик так, что тот заскрипел, и только тогда закричала. — У воды! — выдавила она, когда первая женщина выскочила из сеней и схватила её за плечи.       Девочка ткнула рукой назад, но пальцы не слушались: они были перепачканы глиной, между ними застряла размятая трава. — Там Устя стоит. У ивы. Она… она гребень положила.       Женщина сначала встряхнула её, но девочка вдруг подняла на неё лицо, и рука у женщины сама сползла с плеча на локоть. На детской щеке зеленела мокрая полоса, будто её провели тиной. На подоле липли мелкие белые лепестки, такие же, как в утонувшем Устиньином венке. К крыльцу уже подходили другие: Матрёна с неубранными волосами под платком, Прасковья с миской в руках, дворовой парень в расстёгнутой рубахе. Все сначала посмотрели на тропу к нижнему лугу, где телёнок стоял у плетня, дрожал всем крупом и не щипал траву.       К омуту пошли втроём, потом за ними потянулись ещё двое, но громко уже никто не говорил. У ивы никого не было. Вода лежала ровно, ряска снова сомкнулась, только на плоском камне у корня лежал тёмный гребень, зубьями к деревне. Прасковья подошла ближе всех, присела тяжело, с трудом, и тронула гребень двумя пальцами. Тут же отдёрнула руку, сунула пальцы под передник и стала тереть о грубую ткань. Зелёная полоска не сходила. — Устьин, — сказала она низко, и миска, которую всё ещё держала Матрёна, стукнула о её собственное бедро.       Из воды у самой ивы поднялся маленький круг. Потом второй. Никто не бросал камня, не шевелил веткой, не ступал в воду. Гребень лежал на камне, между зубьями темнела тина, а рядом с ним, у самой кромки, блестела одна свежая щучья чешуйка. Телёнок наверху снова замычал, тонко и надсадно, и на этот раз ни одна женщина не прикрикнула на него.       К конюшне Тихон подошёл уже после того, как двор немного разошёлся от первого крика девчонки. Люди то сбивались у людской, то разбредались по делам, но работали теперь хуже: вёдра ставили мимо корыта, сено роняли на мокрую землю, у колодца две бабы трижды перекрестились над пустым ведром и всё равно не решились его опустить.       От нижнего луга тянуло грозовой сыростью. Небо давило низко, в щели между досками забилась зелёная трава, принесённая на сапогах после поисков. Этот цвет уже казался не травяным, а водяным, донным.       Тихон прошёл через двор и остановился у распахнутых ворот конюшни. Внутри было темнее, чем должно было быть утром. Пахло лошадьми, тёплой кожей, навозом, старым дёгтем — и под всем этим, снизу, у самых досок, стоял запах тины.       Фрол сидел на перевёрнутом ведре у стойла и чистил сбрую. Делал это слишком громко: скребок ходил по коже с сухим злым звуком, пряжка стукала о край колена, щётка срывалась и снова возвращалась на то же место. На щеке у него темнела рваная отметина, уже припухшая по краям. Увидев Тихона, он не встал, сильнее прижал сбрую к колену и провёл щёткой по одному и тому же ремню, хотя тот уже блестел. — Барин опять пришёл? Лошадей спрашивать станете, где Устя ходит?       В стойле ближайшая кобыла отступила назад и ударила копытом в доску, потом ещё раз. На полу под её передними ногами темнела лужица, хотя корыто стояло в стороне и воду туда утром ещё не носили. Тихон посмотрел на доски: влажный след тянулся от порога к месту Фрола, будто кто-то вошёл сюда с мокрыми ногами и долго стоял у перевёрнутого ведра. — Встань, — сказал Тихон. — Ты с барином разговариваешь.       Несколько секунд Фрол сидел неподвижно, потом медленно отложил щётку на ящик. Встал тяжело, будто делал одолжение всему проклятому двору. Рядом жеребец потянул морду через перегородку, втянул воздух, фыркнул и резко отшатнулся от Фрола. Железное кольцо на привязи ударило о столб. Фрол дёрнул плечом, будто хотел замахнуться на животное, но при Тихоне не стал. — Чего Вам? — спросил он. — Уже сказал всё.       Тихон подошёл ближе. Между ними остался деревянный ящик с седельной подушкой. Внутри конюшни сделалось слышно, как лошади переступают в стойлах, как одна тянет губами сено и тут же выпускает его обратно. Тихон положил ладонь на край ящика, потом убрал — пальцы остались влажными, с зелёным запахом. — Где ты был после того, как Устинья ушла от костра? — У костра. — После костра. — Да у конюшни был. Семён видел. — Семён спал у овса. Его мальчишка разбудил уже после первого петуха.       Фрол отвёл взгляд к стойлу и сразу вернул его обратно, слишком быстро. На губе у него сидела сухая трещина — он тронул её языком и усмехнулся. Кобыла снова ударила копытом, и от удара по доскам пошла мелкая дрожь. В лужице у ящика круги разошлись сами, один за другим, как от капли, которой не было. Фрол заметил это боковым взглядом и переставил ногу, закрывая пятно сапогом. — Значит, плохо помню, — сказал он. — После Купалы кто всё помнит? Пили, дрались, прыгали. Может, у сеней был, может, у лошадей. Вам-то что? — У тебя на щеке след зубов.       Фрол сжал ремень в руке. Кожа скрипнула, пряжка провернулась и ударила его по костяшкам. Он не выругался, только сплюнул в солому у сапога. — Девки кусаются, когда их удержишь от глупости. — Какой глупости? — Сами знаете, какая она была, — Фрол поднял подбородок. — Норовистая. Венок утопила, потом бегала, как ошпаренная.       Тихон не двинулся. Слово «была» ударило по нему. Он взял с ящика щётку и повернул её в пальцах: между щетиной застряла мокрая травинка. В стойле жеребец вдруг начал рвать привязь, мотнул головой, и с губ у него полетела пена. Другие лошади ответили беспокойным переступанием. Конюшня наполнилась стуком копыт, скрипом дерева, тяжёлым животным дыханием. На стене, где висели хомуты, выступила мокрая полоса. Вода ползла по старой доске сверху вниз, хотя крыша над этим местом была сухая. — Не говори о ней так, — сказал Тихон.       Фрол хмыкнул. Он шагнул к ящику, упёрся в него кулаками. — А что, барин, Вам какое дело? — спросил он тише. — Дворовая девка.       Тихон схватил его за запястье. Фрол даже не успел отдёрнуть руку. Пальцы Тихона сомкнулись чуть выше ногтевых следов. Фрол дёрнулся, ударился бедром о ящик, сбруя упала на пол. Вода в лужице на крышке побежала к краю и капнула ему на сапог.       Фрол резко поднял свободную руку, но Тихон перехватил движение и прижал его запястье к ящику. Жеребец в стойле за спиной хрипло заржал, ударил грудью в перегородку, и оттуда посыпалась труха. — А Устя, может, уже за околицей, — зашипел Фрол. 0 Сама ушла. Сама и вернётся, коли захочет.       На слове «сама» кобыла в соседнем стойле рванулась так, что цепь лязгнула о кольцо. Вода из корыта пошла через край — поднялась ровной тёмной кромкой и перелилась на доски, потекла к середине конюшни, к Фроловым ногам. — Я докажу, — сказал Тихон негромко, так, чтобы слышал только он. — Не сегодня, так завтра. Но докажу.       Фрол криво усмехнулся, хотя в стойле за его спиной жеребец снова прижал уши и отвернул морду к стене. — Доказывайте, барин.       Тихон взял с ящика ту самую щётку, вытащил из щетины мокрую травинку. Фрол следил за этим движением, и губа у него дёргалась всё чаще, будто трещина мешала держать рот закрытым. На полу вода дошла до его сапога и остановилась у носка, не растекаясь дальше.       Тихон повернулся к выходу и уже у ворот задержался: на нижней доске, у самой земли, налипла маленькая серебристая чешуйка. Он поддел её тростью, не нагибаясь, и она легко отошла от дерева. — Сбрую дочисти, — сказал он, не оборачиваясь. — Руки всё равно уже не отмоешь.       Фрол остался у ящика. Снаружи над двором собиралась гроза, лошади в стойлах так и не взялись за сено, а вода из корыта лежала на досках тёмной полосой, ровно между ним и выходом.       Вечером двор опустел. После дневной тревоги люди разошлись по углам, но в каждом углу ещё держался чужой шёпот. У конюшни пахло мокрой соломой, потом и кислой кожей сбруи. От земли поднималась сырость, хотя дождь так и не сорвался.       Фрол сидел возле колодца и скрёб ножом налипшую глину с сапога. Один сапог отмылся почти дочиста, другой всё равно темнел у голенища зелёной полосой, точно грязь въелась в кожу. Руки он уже мыл дважды: сперва в корыте, потом из ведра, потом снова зачерпнул ковшом из колодца, но под ногтями оставались тёмные полосы. Он скреб их щепкой так зло, что кожа у края ногтя сходила красным. — Вот ведь пристали, — пробормотал он и плюнул.       Фрол перестал скрести ноготь и посмотрел вниз. Вечерний свет уже уходил за сараи, в колодезной воде на дне ведра отражался кусок неба — грязно-серый, с рваной полосой тучи. Из людской донеслось женское покашливание, где-то у овина хлопнули дверцей, но рядом с колодцем было пусто.       Он наклонился к ведру, провёл мокрой ладонью по шее, по щеке, где Устиньины зубы оставили рваный след, и тут же отдёрнул руку: вода попала в ранку, защипала.       Фрол потер ладони одна о другую, провёл большим пальцем под ногтями, потом поднял руки и стал ждать, пока капли стекут обратно. Они падали с пальцев по одной, с разными промежутками: кап… кап-кап… кап. От этого дробного стука по воде вдруг сложился звук: — Ссс… своё…       Фрол выпрямился так резко, что скамейка под ним качнулась. Ковш, стоявший у края, стукнул о сруб колодца. Он оглянулся на двор: у конюшни никого, у крыльца никого, только курица забралась на порог и, распушившись, спала с головой под крылом. Фрол поднял ведро, плеснул воду себе на сапог, потом на руки, чтобы заглушить звук. — Сама, — сказал он глухо, уже не двору, не воде, а своим рукам. — Сама. Нечего было бегать.       Он вылил остатки воды из ведра одним рывком, перевернул его вверх дном и встряхнул. Когда Фрол поставил ведро обратно на землю, на дне снова блеснула вода — тонкая, круглая, чёрная в наступающих сумерках. Поверх неё лежала щучья чешуйка. Одна, крупная, светлая по краю, с зелёным отливом в середине. Фрол несколько секунд смотрел на неё сверху, не наклоняясь. Потом схватил ковш и со всей силы ударил по дну ведра.       Железо взвыло так громко, что курица на пороге сорвалась вниз, захлопала крыльями и с хриплым кудахтаньем убежала под телегу. Ведро отскочило, перевернулось, покатилось по грязи. Чешуйка должна была вылететь вместе с водой, затеряться в траве, прилипнуть к земле. Вместо этого она легла Фролу на сапог, прямо на носок, и держалась там, как пришитая. Он дёрнул ногой раз, другой, ударил каблуком о колоду. Чешуйка не упала. — А ну пошла, — прошипел Фрол и склонился, чтобы содрать чешуйку ногтем.       В тот же миг за спиной у колодца шевельнулась цепь. Из глубины донёсся плеск — глухой, короткий. Фрол застыл, согнувшись, с пальцами у сапога. Шея у него наливалась красным, ворот рубахи прилип к коже. Он сперва сорвал чешуйку рывком, вместе с тонкой полоской грязи, швырнул её в сторону сарая и потом повернулся к колодцу. — Кто там? — сказал он громче, чем надо.       Ответа не было. Ведро лежало боком у его ног, и из него снова вытекала вода, хотя Фрол видел своими глазами, как выбил его почти досуха. Вода ползла по земле узкой дорожкой к сапогу, к тому самому мокрому пятну. Фрол отступил, но каблук увяз в размякшей глине. Он выругался, дёрнул ногу, поднял ковш и метнул его в ведро. Ковш ударил по железу, отскочил, покатился и замер в грязи ручкой кверху.       Фрол попятился к конюшне, но остановился, когда услышал у самого уха мокрое, мелкое, как шёпот через стиснутые зубы: — Своё возьму.       У колодца цепь качнулась ещё раз. Фрол поднял голову, но крикнуть уже не смог.       Дорожка под сапогами Тихона разъезжалась мягкой глиной. Каждый шаг вытягивал из неё глухой чавкающий звук.       Сперва за ивами показались старые мостки — влажные, зеленоватые, с плёнкой на досках. Потом низкий туман у воды, лёгший полосой почти у самых колен. Потом сама вода — тёмная, без обычной ряби.       Тихон остановился у раздвоенного корня. Фонарь поднял выше, но свет не лёг на поверхность ровным пятном: отражение сразу распалось на мелкие жёлтые куски, разбежалось по воде. — Устя! — позвал Тихон, надеясь, что она откликнется.       Ивы капали с ветвей ему на плечи. Одна капля упала на стекло фонаря и зашипела. Тихон поднял голову к веткам: листва висела неподвижно.       Сначала у ивового корня белело что-то узкое. Тихон заметил это не сразу — фонарь то выхватывал край, то терял его в тумане. Белое лежало между землёй и водой, у самого края, где глина должна была замарать любую ткань.       Тихон сделал шаг, и сапог ушёл в мокрую землю почти до каблука. Белое не шевельнулось. Потом из-за ветвей показались волосы — чёрные, мокрые, тяжёлые, рассыпанные по груди и плечам, но вода с них не капала вниз. Она держалась на прядях мелкими блестящими точками, не падая на рубаху. Подол рубахи касался глины у берега, но оставался чистым.       Тихон поднял фонарь ещё выше. Свет прошёл по лицу Устиньи. Рука у него дрогнула. Она стояла у ивы босая, в белой мокрой рубахе, тонкой от воды. На голове у неё был венок: белые мелкие цветы, мята, зелень и тонкие водоросли. Глаза у неё были мутные, как вода в омуте. — Устя, — повторил Тихон и шагнул ближе.       Поверхность омута дрогнула, и туман разошёлся. Устинья не ответила. У мостков вода медленно вытолкнула из-под сваи маленькую щучью чешуйку. Та прилипла к доске рядом с тёмной ниткой и осталась там, светлая в фонарном круге. Тихон сделал шаг к ней, но чавкающая глина не отпускала, будто кто-то невидимый держал.       Подол рубахи Устиньи уходил в туман, но на глине не было следов от её ступней. — Устинья? Устинья, куда ты?       Она чуть наклонила голову. В этом движении на миг проступила прежняя Устя — та, что могла бы фыркнуть, ткнуть его словом под ребро. Из воды за её спиной донёсся короткий плеск, и она стала неподвижной — невестой в белом и покойницей в одной рубахе.       Фонарь в его руке горел неровно. Фитиль коптил, стекло изнутри почернело у края. Когда дым прошёл перед глазами, Устиньи уже не было. На воде осталось только дробное отражение фонаря и маленькие круги.       Фрол начал собираться затемно. Он сидел на корточках у задней стены и торопливо совал в старую холстину всё, что мог взять без лишнего шума: краюху хлеба, засохший кусок сыра, нож для ремней, запасную рубаху и огрызок свечи, завёрнутый в тряпку. Денег и документов не было. За околицей его могли остановить на первой же дороге, спросить, чей, откуда, с какой бумагой, и тогда весь побег кончился бы. Оставаться во дворе, где Тихон Петрович уже ходил с таким видом, будто перережет ему горло, было хуже. Фрол завязал узел зубами, потянул слишком резко, и боль в прокушенной руке дёрнула до локтя.       Рука плохо гнулась. Царапина на большом пальце распухла, края ранки стали серо-зелёными, и из-под старой тряпки тянуло тиной. Фрол размотал повязку, сплюнул на грязный пол, взял чистую полоску от старой рубахи и начал перевязывать заново. Пока он затягивал узел зубами, ткань уже потемнела, набрала влаги и прилипла к коже. Фрол сорвал её, швырнул в солому, взял другую. Со второй вышло то же самое. Тогда он замотал руку грубее, в два оборота, затянул так, что пальцы сразу налились тяжестью, и спрятал кисть под рукав. Лошади в стойлах переступали, не брали сено, одна кобыла всё время тянула морду к двери. — Тихо, падла, — бросил Фрол и поднялся, подхватывая узел.       Он выбрал старую гнедую лошадь, привычную к телеге и ночным выездам. Вывести её оказалось труднее, чем он рассчитывал: кобыла не хотела идти к задним воротцам, упиралась, вытягивала шею, фыркала в сторону его больной руки. Фрол схватил повод короче, дёрнул, ударил её ладонью по шее. Кобыла сделала два шага, потом вдруг отшатнулась. На сухой земле у выхода темнела узкая мокрая полоса, как если бы кто-то прошёл здесь босиком сразу после реки. Фрол присел, провёл пальцем по земле, поднёс к носу и тут же вытер руку о штаны. — Вода, — сказал он хрипло. — Ну вода и вода. Весь двор сырой.       Кобыла не послушала объяснения. Она пятилась, била копытом, тянула голову к стойлу, и Фролу пришлось почти волоком вывести её за ворота. На дворе было темно, в окнах людской не горело, у дома спали. Фрол повёл кобылу за сараями, к просёлочной дороге, где старая колея уходила к перелеску и дальше к большой дороге на уезд. Там, если повезёт, можно было добраться до соседней волости, отсидеться пару недель. Если спросят бумагу — соврать, что потерял, что догоняет подводу, что приказчик едет следом. — Пойдёшь, — сказал Фрол кобыле уже за двором, когда она снова остановилась у низкой канавы. — Пойдёшь, старая крыса. Не до твоих капризов.       Канава была мелкая, в ней стояла вода, но перейти там можно было и ребёнку. Кобыла не пошла. Она опустила голову, втянула воздух, тут же вскинулась и стала пятиться так резко, что повод обжёг Фролу ладонь. Вода в канаве была неподвижной, но в ней отражались не тучи и не кусты, а чёрные ивовые ветви, которых здесь не было. Фрол выругался, потянул сильнее, потом ударил кобылу концом повода по крупу. Лошадь рванулась в сторону, едва не сбив его плечом, и остановилась боком к дороге, вся в мелкой дрожи, с пеной у удил. — Ах ты ж тварь, — выдохнул Фрол и замахнулся ещё раз.        Кобыла шарахнулась так, что повод вырвался из рук. Фрол успел схватить его у самой пряжки, но узел с вещами слетел с плеча, упал в грязь, хлеб вывалился наружу и покатился к колее. Он кинулся подбирать, прижал узел коленом, снова завязал. В сапоге что-то хлюпнуло. Фрол замер, потом переставил ногу. Хлюпнуло опять, отчётливо, внутри, у самой ступни. Сапог он сушил весь день у конюшенной стены, сам проверял перед уходом. Он сел на край колеи, стянул сапог с ноги, перевернул. Изнутри вытекла тонкая струйка воды, а следом на ладонь выпала щучья чешуйка. — Нет, — сказал Фрол и сжал чешуйку в кулаке. — Нет уж.       Он бросил её в канаву, натянул сапог на мокрую ногу и поднялся. Кобыла стояла чуть дальше, дрожа. Фрол повёл её в обход, через сухую бровку, но через десяток шагов сапог снова хлюпнул. Он не стал снимать его второй раз, пошёл быстрее, дёргая лошадь за собой, почти бегом, пока дорога не вывела их к маленькому мостку через низину. Мостик был старый, с двумя скользкими жердями по краям. До большой дороги оставалось недолго — за перелеском уже должна была показаться сухая песчаная насыпь. Кобыла дошла до первого бревна и встала. — Да чтоб тебя, — Фрол дёрнул повод двумя руками, забыв про больную кисть, и от боли сразу согнулся. — Вперёд!       Он бил её поводом, толкал плечом, пытался зайти сбоку и провести за узду. Лошадь пятилась. Под мостиком вода поднялась на палец, потом ещё. Фрол увидел это краем глаза и ударил кобылу сильнее. Лошадь взвизгнула, рванулась назад, выдернула повод и понеслась обратно к деревне. Фрол бросился за ней несколько шагов, потом остановился, согнувшись, с узлом на плече. — Беги, — крикнул он ей вслед. — Провались!       Внизу под мостом вода щёлкнула. Потом ещё раз. Капля упала с края жерди на мутную поверхность, и в этом маленьком мокром звуке сложилось первое слово: — Своё…       Фрол рванулся к обочине. — Сама полезла. Сама. Сама виновата.       Из-под мостика вернулось тише, ближе, как если бы рот оказался у самой доски под его ногами: — Своё возьму.       Фрол отшатнулся, споткнулся о корень, едва удержался. Узел с вещами снова съехал с плеча. На дороге была вода.       Каждый шаг отдавался в сапоге глухим хлюпаньем. В темноте рядом с тропой появлялись маленькие лужи там, где днём была сухая земля. В них на мгновение проступали ивовые ветви, мостки, белый край рубахи. Фрол топтал эти лужи каблуком, разбивал отражения, но они собирались позади него снова. Из кармана капало на штанину. Капли падали редко, и каждая звучала одинаково: — Своё… своё… своё…       Фрол моргнул — и дорога исчезла. Вместо колеи, вместо чужого поля, вместо дальнего моста перед ним стояли старые ивы у омута. Он словно не шёл всю ночь от имения, а сделал один круг по собственной вине и вернулся туда, где оставил Устинью.       Он отступил, сразу наступил каблуком в жидкую глину и едва не сел в неё всем весом. — Что за чёрт?!       Фрол стоял у омута. Крест бился о грудь под мокрой рубахой. Камыши стояли мокрые, без лягушачьего крика, без мышиного писка у корней, без обычной мелкой возни, от которой берег бывает живым даже в темноте. Вода лежала гладкая, чёрная, с тонкой серой плёнкой тумана у самой поверхности. Старые ивы свешивали ветви так низко, что мокрые листья касались воды. Фрол сделал шаг к мосткам, потом остановился. В сапоге опять хлюпнуло. Он выругался.       Сначала у ивы белел только край рубахи. Фрол моргнул, и белое стало больше: подол, босые ступни у воды, мокрые волосы, спадающие по груди. Устинья стояла на размытой глине. Рубаха была целая, длинная, белая. Только теперь в ткани держался серо-зелёный донный оттенок, как в полотне, которое много дней пролежало под водой.       Фрол отступил на полшага, потом зло переставил ногу обратно, будто этим мог доказать воде, что не боится. — Живая? — сказал он сипло. — Ух, получишь ты у меня!       Фрол замахнулся рукой. — Я тебя честно взять хотел, — сказал он. — Как люди берут. Под венец. В дом. А ты что? Ты меня перед всеми…       Устинья медленно опустила взгляд на его сапоги. Фрол резко шагнул назад, но за спиной уже лежала мокрая глина. Каблук съехал, он махнул рукой, упал и содрал кожу об ивовый корень. Кровь выступила сразу, тёмная в ночи, и капнула на берег. Устинья подняла глаза к его руке. Из воды возле мостков вышла щука, большая, тёмная, встала почти у поверхности и раскрыла пасть. — Не хотел, — повторил Фрол. — Не хотел я. Ты сама. Я только удержать хотел. Ты орала бы, весь двор сбежался бы. Что мне оставалось?       Он вытащил крест из-за пазухи, ткнул им вперёд, но крест выскользнул из мокрых пальцев, ударился о грудь и повис на шнурке криво, вниз головой. Фрол схватил его, прижал к губам, потом к щеке, где ещё держался рваный след от её зубов. Рана под крестом мокро раскрылась, и он зашипел. — Отстань, — сказал он уже тише. — Я уйду. Слышишь? Уйду из Андреевки. Никому ни слова.       Устинья сделала шаг. — Не подходи. — Своё возьму, — сказала она.       Слова поднялись из груди с мокрым бульканьем. Когда Устинья раскрыла рот, по подбородку сразу хлынула тёмная струя. Вода потекла на рубаху, потянула за собой мелкую ряску, тонкие зелёные нити и одну серебристую чешуйку, которая прилипла к нижней губе. — Чего? — выдавил он. — Чего ты возьмёшь?       Фрол вскрикнул, схватился за запястье. Два пальца на руке тут же свело судорогой, будто их зажали дверью. — Сам виноват, — сказала Устинья.       Устинья сделала шаг к нему. Пальцы у Устиньи были холодные, мокрые. Они легли крепко. Локоть Фрола дёрнулся, пальцы сжались. Он попытался вырваться, и только тогда понял, что ноги уже стоят в воде по щиколотку, хотя миг назад под ним была глина у берега. Спина не гнулась, колени шли сами. — Не… — выдавил он, но вода в его сапоге хлюпнула громче слова.       Устинья потянула его к омуту. Ноги переступали сами, одна за другой, по мокрой глине, потом по ряске, потом по холодной воде у мостков. Вода поднялась до голени, до колен. Штаны тяжело прилипли к коже, и каждый шаг тянул из него короткий, давленый звук.       Он попытался ухватиться за основание моста. Пальцы коснулись дерева, соскользнули, оставили под ногтями мокрую зелень. Устинья вела его дальше — туда, где под ногой уже не чувствовалось дна. Фрол зашёл по пояс, потом по грудь. Рубаха вздулась вокруг него пузырём и тут же облепила тело. Он мотнул головой, выдохнул через нос, но вдохнуть не успел: вода поднялась к горлу и стала у подбородка ровной тёмной чертой.       Фрол наконец закричал. Крик получился тонкий, с хриплым срывом на конце. — Устя, — прохрипел он. — Усть… ну чего ты… я же…       Она наклонилась к нему. — Ты брал своё, — сказала она. — Теперь плати.        Устинья опустила пальцы в воду, и у его ног зашевелились тонкие зелёные нити. Они полезли под штанины, к щиколоткам, к икрам, выше — лёгкие, скользкие, настойчивые. Он дёрнул ногой, сплюнул ругань, но в следующую секунду тело само согнулось: водоросли прошли под коленями и по внутренней стороне бедра, задели кожу, и Фрол вдруг захохотал. Звук вышел рваный, сдавленный, будто его выдавили из живота кулаком. Он сжал губы, но смех полез. Вместе со смехом в горло вошла вода, и он сразу закашлялся, захрипел, снова захохотал, уже захлёбываясь.       Устинья стояла напротив и медленно шевелила пальцами в воде. Тонкие пряди отвечали каждому движению: щекотали под рёбрами, забирались под мокрую рубаху, скользили по бокам, по животу, под мышками, где тело сразу становилось беспомощным. Фрол мотал головой, бил локтями по воде, пытался согнуться, выпрямиться, уйти в сторону, но смех ломал дыхание. Лицо у него перекосилось, глаза налились кровью, из носа потекла вода вперемешку с соплями. Его трясло смехом: челюсть стучала, живот сводило, колени подламывались, а водоросли всё находили новые места. Фрол заорал уже сквозь смех, мокро, с бульканьем, пока вода поднималась выше.       Русалка вдруг приблизилась почти вплотную, взяла его за больную руку обеими ладонями и поднесла к своему лицу. Изо рта у неё ещё стекала вода, губы были синие и мокрые. Фрол дёрнулся назад, но ноги уже не держали: смех после щекотки всё ещё ходил по животу судорогами, колени подламывались.       Она вцепилась в его щёку — туда, где прежде остался след её зубов. Теперь зубы вошли глубже. Фрол вскинул голову и заорал, но крик сразу сорвался в мокрый кашель: Устинья не отпускала, челюсти сомкнулись, кожа под ними натянулась и лопнула с тихим мерзким хрустом. Он ударил её свободной рукой по плечу, по голове, по мокрым волосам. Она лишь крепче вцепилась зубами, которые теперь были острее. Потом оторвала кусок мяса и выплюнула в омут, как бросают ненужную жилу собаке. Вода подхватила красный обрывок сразу, и у поверхности мелькнула щучья пасть.       Фрол захрипел, попытался вырваться, но Устинья держала его за рубаху. Ткань треснула под её пальцами, оголила бок. Она наклонилась ниже и вгрызлась в него под рёбра. Зубы прошли через кожу. Фрол задергался, ударил локтем ей в шею, но она только мотнула головой, вырывая мясо. Из раны пошла кровь, сразу чёрная в воде. Он попытался закрыть бок ладонью, но водоросли перехватили запястье, развели руки в стороны, выставляя тело, как мокрую тушу. Устинья снова наклонилась — теперь к бедру, туда, где щука уже оставила рваную отметину. Фрол забился, пятками взбивая ил, и в этом мутном месиве она кусала его снова: коротко, глубоко, каждый раз отрывая ровно столько, чтобы боль не успевала стать одной большой темнотой.       Он ещё стоял. Фрол дёргал головой, шептал обрывки слов, потом снова ругался, потом уже только мычал, потому что из горла шла вода. Устинья подняла лицо — по подбородку у неё текла кровь, смешанная с тиной, а между зубами застрял тонкое волокно его плоти. Она провела языком по нижней губе и посмотрела ему прямо в лицо. Потом взяла его за подбородок мокрыми пальцами и повернула голову набок, открывая шею. Фрол понял движение слишком поздно: успел только вскинуть плечо, но зубы уже вошли ниже уха, в мягкое место у жилы. Он захрипел тонко, почти беззвучно. Кровь ударила ей в рот тёплой струёй, и Устинья удержала его за затылок, пока ноги его наконец не перестали искать дно.       Устинья отступила на шаг, и вода потащила его. Фрол задёргался сразу всем телом. Вода вошла ему в рот, в нос, под веки. Он сумел повернуть голову набок, сделал один вдох и заорал. Из омута подползла зелёная водоросль, вошла ему в раскрытый рот, прошла по языку, полезла глубже. Фрол закашлялся, попытался вытащить её руками, но руки только скребли по собственной щеке, раздирая укус Устиньи до свежей крови.       Щуки пошли ближе. Их было много — тёмные спины под плёнкой воды, блеск чешуи, короткие толчки хвостов. Они кружили у ног, у живота, у рук, и от каждого их движения вода возле Фрола мелко вздрагивала. Одна ударила первой: вцепилась в голень, дёрнула, вырвала кусок ткани вместе с кожей. Фрол выгнулся, захрипел. Другая щука ударила в бок, третья — в предплечье, четвёртая — в место между ног. Кровь пошла в воду тёмными полосами, и омут взял её быстро.       Устинья смотрела, как щуки заканчивали то, что начала она, а затем потащили его на дно. В одной руке у неё был гребень — она провела им по своим волосам медленно, сверху вниз. — Своё взяла, — сказала Устинья. — Сам виноват.       На поверхности ещё несколько мгновений ходили пузыри, крупные, грязные, с кровавой каймой. Один лопнул у самого края и выпустил наружу обрывок слова — не разобрать, то ли проклятье, то ли попытку снова сказать «сама».       Щука подошла к ней в воде, ткнулась мордой в ладонь, и пальцы медленно разжались.       За её спиной омут начал подниматься без ветра. Сначала вода пошла кругами у самых мостков, потом ряска разошлась длинной чёрной трещиной, и из этой трещины выступила рука: длинные пальцы, перепонки у основания, ногти, под которыми сидела зелёная тина, запястье в тяжёлых мокрых травах. Рука легла на поверхность воды, и вода удержала её. Следом поднялись плечи — тёмные, спутанные, будто их слепили из ила, корней и старой речной травы. Волосы вакуля, зелёные и чёрные в глубине, тяжело стелились по воде — в них шевелились мелкие ракушки, рыбьи чешуйки и белёсые корешки. Большая щука ударила хвостом у берега, скользнула под его тень и исчезла. — Как тебе мои подарки?       Голос булькнул у сваи, потом слова собрались у самого Устиньиного уха — мокрые, низкие, с хрипотцой. Устинья резко повернулась, но не отступила. Рука её крепче сжала гребень. Она провела им по волосам, чтобы занять пальцы. — Это ты? — спросила она. — Гребень, щуки, чешуя… медальон Лизаветы Петровны?       Вакуль поднялся выше. Теперь в нём угадывалось лицо, но вода всё время мешала ему стать окончательно человеческим: щека то собиралась тёмной гладкой линией, то распадалась на потёки. Рот был широковат, в углах блестела слизь. Глаза стояли глубоко — зелёные, неподвижные, как у рыбы под тонким льдом. От него пахло не мужским телом, а дном: холодной глиной, старой кровью в воде, ржавым железом, мокрой древесиной свай. Когда он шагнул ближе, вода пошла вместе с ним, удерживая форму плеч, волос, рук, точно омут сам вылепил себе хозяина и теперь не позволял распасться. — Я посылал, — сказал он. — Щук посылал. Чешую посылал. Жемчуг из ракушки дал. Медальон той девицы поднял. Ты всё брала, Устя.       Устинья сжала гребень крепче. Она посмотрела на свои руки, потом на воду у мостков. Там, где ещё недавно Фрол вдавливал её голову вниз, ряска лежала ровно, без единого следа борьбы. Только у сваи стояла щука и не двигала хвостом. — А когда он меня топил, ты где был? — спросила Устинья.       Вакуль не сразу ответил. Его рука легла на воду рядом с ней, и от этого прикосновения круги пошли к берегу. Устинья следила за кругами, не моргая. Вода коснулась её пальцев, поднялась выше, облизала край рубахи и снова отступила. — Живая не может быть женой водяного, — сказал вакуль. — Я стоял у дна. — Женой?! Ты меня не спас, а хочешь, чтобы я стала твоей женой?!       У воды возле её ног поднялись мелкие пузыри. Вакуль чуть наклонил голову. В волосах его шевельнулась маленькая ракушка, раскрылась, показав тусклую жемчужину, и снова сомкнулась. Он протянул к Устинье руку, но не коснулся — пальцы остановились у её мокрых волос, там, где чёрная прядь прилипла к щеке. — Ты теперь не живая, — сказал он. — Он твоё дыхание в воду втоптал. Сердце твоё в иле остыло. Назад к печи, к лавке, к людской тебе хода нет. Там уже тебя не найдут.       Устинья медленно подняла голову. — И что же мне теперь? — спросила она. — Сидеть у ивы, волосы чесать да девок пугать?       Вакуль шагнул ближе. Вода поднялась вместе с ним до Устиньиных колен. Его тень легла на её белую рубаху, но не закрыла её совсем. Он наклонился так близко, что Устинья увидела у него в зрачке омут сверху: мостки, иву, чёрный круг воды, маленькую белую фигуру у берега. У него не было тепла, но от близости тянуло силой — тяжёлой, хозяйской. Власть, которая умеет ждать под корнем десятилетиями. — За меня иди, — сказал он. — Будешь моей женой, если захочешь. Вода тебе рубаху даст, жемчуг даст, рыбу даст, серебро со дна даст. Никто тебя за руку к венцу не потащит. Только если сама захочешь.       Устинья коротко усмехнулась, но рот плохо слушался: губы были холодные, и смех вышел не девичий, а мокрый, с тихим щелчком в зубах. Она подняла руку с гребнем и провела по волосам ещё раз. На этот раз пряди легли ровнее. В них проступили зелёные нити, а среди них несколько мелких белых цветов из утонувшего венка. Цветы не вяли и не были свежими. Они росли прямо из мокрых волос, как трава из берега.       Вакуль наклонился ниже. Его лицо стало почти человеческим, но в человеческих чертах всё равно сидели рыбьи глаза, донная неподвижность, рот, который не знал, как надо произносить слова. Он протянул ладонь, и на ней лежали мелкие дары: две чешуйки, тусклая жемчужина, серебряная застёжка, обломок белого цветка из венка.       Устинья взяла жемчужину двумя пальцами. Та оказалась не гладкой, как в барских шкатулках, а неровной, с маленькой тёмной ямкой сбоку. Она сунула её в рот, прижала к щеке, потом достала обратно и засмеялась. Смех пошёл по воде мелкой рябью. Вакуль не улыбнулся, но омут у мостков ответил кругами. — Богатую жизнь обещаешь? — спросила она. — Это какую же? Рыбьи потроха на завтрак и тина вместо перины? — Жемчуг, серебро, медь, гребни, кольца — всё, что люди уронили и что мёртвые с собой не унесли, — сказал вакуль, и в его голосе впервые зазвенело глухое, тяжёлое довольство хозяина, открывающего кладовую. — На дне добра больше, чем в сундуках у твоей Матрёны.       Устинья подняла глаза к берегу, туда, где за лугом серела деревня. Там скоро начнут кричать, искать, врать, перешёптываться у корыт и дверей. — А Лизавета Петровна? — спросила Устинья тише. — Она тоже тут потонула? Медальон её ты дал.       Вакуль впервые отвёл взгляд — зелёные глаза ушли вниз, к воде у собственных рук. Щука у берега развернулась мордой к середине омута, раскрыла пасть. В волосах вакуля шевельнулась маленькая ракушка, выпустила тонкую мутную нить и снова спряталась в зелёной спутанной тяжести. — Та девица не моя, — сказал он. — Её кровь не вода взяла.       Устинья не отвела глаз от середины омута. — У меня был только её след, — продолжил вакуль. — Медальон держал ил. Долго держал. Я тебе отдал. — Кто-то живой её сюда привёл?       После каждого её слова изо рта вырывался запах гнили и тины. — Может, живой, — сказал он.       Устинья медленно повернула к нему лицо. В прежней жизни она, наверное, сразу потребовала бы нормального ответа, обозвала бы его болотной кикиморой и заставила бы говорить яснее. Теперь в груди у неё стояла вода, и каждую фразу приходилось вытаскивать через мокрую тяжесть. Она подняла гребень, воткнула его в волосы над ухом. — Ты можешь вернуть её сюда? — спросила Устинья. — Домой, к Тихону.       Вакуль посмотрел на неё пристальнее. Его лицо снова начало собираться из воды, ила и тёмной зелени: скулы проступили резче, рот стал почти человеческим, только глаза оставались рыбьими, глубокими, без привычной живой суеты. — Домой возвращают тех, кто ещё имеет дорогу, — сказал вакуль. — У той девицы дорога порвана. — Значит, свяжи её обратно.       Он чуть наклонил голову. У воды за его спиной поднялся глухой плеск, будто большая рыба перевернулась у самого дна. Устинья сделала шаг к нему, и рубаха вокруг её колен качнулась в воде, белая, плотная, нечисто-свадебная. — Ты дары мне слал? — спросила она. — Слал. Щук, чешую, жемчуг, медальон. Женой зовёшь? Зовёшь. Богатую жизнь обещаешь? Обещаешь. Вот и покажи сперва, что твои обещания не только для того, чтобы мёртвую девку к себе в воду заманить. — Это будет непросто, — сказал он. — Не быстро. Я не самый сильный из водяных. Есть реки старше меня, есть озёра глубже, есть болота, где целые деревни лежат и молчат. Я держу этот омут — чужую дорогу издалека тянуть трудно.       Устинья коротко фыркнула. Звук вышел мокрый, с бульканьем, но всё равно в нём была она прежняя, живая на один упрямый осколок. — Зато жениться ты сильный.       Вакуль не улыбнулся, но вода у мостков пошла мелкой рябью, и щука у берега резко ударила хвостом. Устинья вынула гребень из волос, провела им по одной чёрной пряди — между зубьями остались зелёные нити. Она стряхнула их к воде. — Хорошо, — сказала она.       Вакуль стал ближе. Туман у её колен уплотнился, и тёмная фигура подалась к ней из омута. Устинья не отступила. — Поступим так: я стану твоей женой, когда ты вернёшь Лизавету Петровну домой, — сказала она. — До тех пор я буду твоей невестой.       Вакуль смотрел на неё неподвижно. Из его волос выползла тонкая водоросль, потянулась к её рубахе, но Устинья перехватила её двумя пальцами и сжала. Водоросль дрогнула, как живая, и обмякла. — Невеста? — Невеста ещё может передумать.       Он опустил взгляд на её пальцы, сжимающие водоросль. На коже Устиньи не осталось прежних рабочих ссадин, но хватка была прежняя. — Если обманешь, — сказала Устинья, — не пойду. Если силой потянешь, перегрызу. Если обидишь — не стану молчать под корнем, понял?       Последнее слово прозвучало грубо и прямо. Вода у её ног вскипела мелкими пузырями, потом успокоилась. Вакуль наклонился к её руке. Его губы легли на запястье холодно, без человеческого тепла. — До тех пор — невеста, — сказал он. — Пока Лизина дорога не найдётся.       Устинья высвободила руку. На запястье осталась зелёная мокрая полоса. Она подняла гребень и снова воткнула его в волосы над ухом. На этот раз зубья вошли глубже, и среди чёрных прядей расправился маленький белый цветок из её утонувшего венка. — Вот и договорились, — сказала она. — Только учти: если пойду за тебя — не стану тихой женой под корнем сидеть. Не дождёшься. — Не за тихую звал, — сказал он. — Тихих вода сама берёт и забывает. Ты зубами держалась. Мне такая и нужна. Вакуль отступил первым, и вода приняла его до плеч. Устинья шагнула следом. Ил под ногами расступился, омут поднялся к её рубахе, к груди, к горлу. Волосы легли на поверхность широким чёрным пятном.       Утром омут лежал ровно. Вода стояла гладкая, тёмная, без кругов, без всплесков, без той живой ряби, по которой ещё можно было бы сказать: здесь недавно что-то билось, хваталось, уходило вниз. У самой кромки вынесло один сапог носком к берегу. Голенище набило илом, из шва выползала зелёная тина. Тела не было. Омут ничего не отдал. Закрыл пасть и сделал вид, что так и было.       Первыми пришли дворовые мальчишки, потом Прасковья, потом ещё две женщины, одна с ведром, другая с передником, забытым на плече. Семён, Устиньин отец, долго смотрел на сапог, потом снял шапку и перекрестился, но руки у него дрожали. Кто-то сзади сказал, что Фрол, небось, напился после тревог, пошёл к воде и оступился. Другой сразу подхватил: мостки гнилые, берег размыло, ночью темно, всякое бывает. Слова снова начали складываться сами. — Утонул, значит, — сказала Матрёна, но голос у неё сорвался на последнем слове.       Прасковья резко глянула на неё и ничего не ответила. Она подошла ближе, палкой поддела сапог, но вытаскивать не стала. Сапог чуть повернулся в воде, и из него вышел пузырь. Женщины отступили разом. На середине омута вода оставалась гладкой.       Тихон пришёл позже, когда у берега уже стояла половина двора и все делали вид, что пришли не поглазеть, а помочь. Он посмотрел на нож, на сапог, потом медленно снял перчатку и наклонился к камню. На мокрой поверхности лежал крест Фрола: шнурок потемнел, медь позеленела у края, будто вещь пролежала в воде не одну ночь, а целый год. Тихон поднял крест через платок. — Тела нет, — сказал Фёдор Андреевич за его спиной. — Нет, — ответил Тихон.       Фрол исчез. Устинья не вернулась. Лиза всё ещё оставалась без тела, без могилы.       Вечером Тихон пришёл к омуту один. День к тому времени уже выгорел за садом, дом Яблочковых за деревьями жил своим упрямым ходом: хлопали двери, у кухни гремели ухваты, где-то кашлял старый работник, у конюшни переступали лошади. После всех гроз воздух стал чище. Над омутом лежал туман.       Устинья стояла у самой воды. За ней вода была гуще и темнее, чем вокруг — там что-то медленно двигалось под ряской, не показываясь целиком, и от этого Тихон понял: она здесь уже не одна. — Устя, — сказал он.       Она подняла глаза. В этом движении на миг проступила та, прежняя: девка у беседки, мокрые руки после стирки, хлеб за пазухой, быстрая колкость, которую она держала на языке как ножик. Потом туман сдвинулся, из её волос сорвалась капля, прошла по щеке, не оставив мокрой дорожки, и всё прежнее снова ушло под воду. Тихон сделал шаг к ней. Глина под сапогом подалась, и вода у берега шевельнулась прежде, чем он успел поставить вторую ногу.       Устинья подняла руку. — Не надо.       Он остановился сразу, потому что понял по её руке: ещё шаг — и она уже не сможет быть только Устиньей. Там, за её плечом, омут ждал без злобы и без жалости, как всякая древняя сила.       Тихон посмотрел на это место и вдруг увидел не омут, а ту ночь, которой у них не будет: старая груша у дороги, лошадь в тени, её рука на его рукаве, быстрый злой шёпот, чтобы он не гремел пряжкой. Первый день без двора, чужой город, тесная комната, где она ругалась бы на дымную печь и смеялась бы над его попытками купить хлеб, будто он всю жизнь торговался с булочником. Дальше сама память начала строить то, чего не было: её волосы утром на подушке, его рука на её животе, ребёнок с её зелёными глазами и его золотистыми кудрями, маленькая ладонь, хватающаяся за край стола, Устинья у окна с иглой, раздражённая, живая, с ниткой между губами. Всё это поднялось в нём одним ударом, таким настоящим, что он на мгновение ослеп. — Это был Фрол.       Устинья подняла руку к венку. Белые мелкие цветы сидели в нём между речной травой и тонкими водорослями. Она долго нащупывала что-то между стеблями, не глядя на Тихона. Потом осторожно вытянула из венка узкую ленту. Тихон узнал её сразу — та самая белая лента, которую он когда-то дал ей. Теперь она лежала у Устиньи в пальцах сухая и снова белая.       Она подошла ближе. Устинья положила ленту на плоский камень у ивового корня и большим пальцем расправила край. В её мокрой руке ткань не потемнела, осталась сухой. — Ваша.       Взгляд Тихона упал на ленту и не оторвался. Лицо его не изменилось, только горло дёрнулось один раз, будто он проглотил слишком большой ком. Лента уже не могла быть обещанием, не могла быть знаком побега, венчания, комнаты, детей, старости, той невозможной жизни, которую они успели представить и сразу потеряли. Теперь эта белая полоска лежала между ними как дверь, закрытая тихо и окончательно. — Я ждал у дороги, — сказал он наконец.       Устинья опустила глаза. — Знаю. — До второго петуха. — Знаю.       Он усмехнулся почти беззвучно, и это было страшнее слёз. В этой усмешке не было ни укора, ни надежды, одна поломанная привычка держаться ровно.       Устинья шагнула ближе. Тихон едва не протянул руку к её лицу. Пальцы поднялись сами, на полпути остановились и сжались. — Можно я хоть… — начал он и не договорил.       Она посмотрела на его руку, потом на лицо. Света было мало, но он увидел её глаза ясно: зелёные, не отражающие его так, как должны были бы, потому что начали мутнеть. Где-то на самом дне ещё жила память о беседке, о хлебе, о его губах у её испорченного щёлоком запястья. — Не надо, — повторила она мягче.       Тихон опустил руку.       Они стояли друг против друга через два шага мокрой глины. Эти два шага оказались длиннее всей дороги до Москвы, длиннее побега, который не случился, длиннее жизни, которую у них отняли. Тихон вдруг ясно увидел, как бы она шла рядом по чужому городу, не умея прятать любопытство и злость. Как спорила бы с ним из-за каждой копейки, потому что привыкла считать хлеб и нитки. Как держала бы ребёнка на руках неловко, раздражённо, с опасной нежностью, ругая его за плач и прижимая крепче при каждом звуке за дверью. Устинья, кажется, тоже что-то увидела: её пальцы на гребне сжались, венок чуть качнулся, и с нижнего цветка сорвалась капля. — Ты была бы плохой барыней, — сказал он вдруг, глухо, потому что иначе из него вышло бы что-то совсем невыносимое. — Ругалась бы со всеми приказчиками.       Устинья посмотрела на него почти с прежней усталой насмешкой.       Он закрыл глаза на одно мгновение. Когда открыл, она стояла там же, но туман уже поднялся выше, к её коленям. Вода за её спиной стала темнее. Что-то большое, невидимое медленно прошло под поверхностью, и ряска у старой сваи разошлась широкой полосой. Тихон почувствовал, как холод поднимается от земли через подошвы, через голени, выше, но не отступил. — Прости меня, — сказал он. — За то, что ушёл.       Устинья долго молчала. В прежней жизни она наверняка ответила бы сразу, резко, чтобы не дать ему развернуть боль во всю ширину. Теперь молчание было частью её нового тела. Она смотрела на него, и по рубахе всё текла вода. Потом она наклонилась, взяла с камня сухую ленту и положила её ему в раскрытую ладонь.       Он убрал ленту во внутренний карман. Пальцы не сразу отпустили ткань. Устинья смотрела на это движение жадно, пытаясь запомнить каждую деталь, даже глупую мелочь. — Мы вернём Лизу домой, — сказала она. — Мы?       Она подняла глаза. В этом «мы» на миг качнулся весь берег: живой и мёртвая, дом и омут, мужская горячность и водяная неподвижность, недожитая любовь, которая уже не могла стать семьёй. — Вы — там. Я — здесь.       Он хотел сказать ещё тысячу вещей: что она не должна была идти одна, что он должен был не отпускать, что он всё равно ждал после второго петуха, что дети у них, наверное, были бы упрямые и несносные, что он теперь ненавидит каждый рассвет, потому что один из них должен был стать их первым утром вместе. Ни одно из этих слов не годилось. Все они были живыми словами, а она уже стояла мёртвая. — Устя.       Она посмотрела на него в последний раз уже из самой кромки омута.       Это был их последний человеческий поцелуй, которого не было. Последняя ссора, которую они не устроили. Последнее утро, в котором она не пришла к старой дороге. Тихон отступил на шаг, и ещё, и ещё. Глина отпускала сапоги тяжело, с мокрым звуком, будто омут всё-таки проверял, не передумает ли он.       Устинья стояла у ивы, пока он не дошёл до тропы. Потом туман поднялся выше её пояса, до груди, до венка. Последними исчезли глаза — светло-зелёные, неподвижные.       Тихон вернулся в дом, поднялся по лестнице медленно, не держась за перила. В кармане у него лежала белая лента, сухая и тёплая от тела, а пальцы всё ещё помнили холод у омута, в котором осталась Устинья.       Комната Лизы встретила его тем же застарелым запахом: пыль, старый воск, высохшие цветы в фарфоровой чашке, слабый след духов, который давно уже, наверное, жил только в его памяти. Окно стояло тёмное. Стекло так и не отмыли до конца: у верхнего угла держалось неровное пятно копоти. Два года Тихон ставил здесь свечу, чтобы Лиза увидела дорогу домой. Теперь он остановился у подоконника и долго смотрел на пустое блюдце, на застывший наплыв воска по краю, на серебряный медальон Лизы с буквами «Е. Я.», лежавший рядом.       Он достал нож, аккуратно срезал старый воск с блюдца, потом взял тряпку и начал оттирать стекло. Сажа пошла не сразу. Она размазывалась серыми полукругами, пачкала пальцы, забивалась под ноготь. Тихон тёр долго, почти зло, пока в стекле не проступило его собственное лицо: бледное, осунувшееся, с тёмными провалами под глазами. В углу пятно всё равно осталось — маленькое, неровное, чёрное.       Тихон вынул из кармана белую ленту Устиньи. Она легла на подоконник рядом с медальоном. Лента чуть коснулась медальона краем, и обе вещи остались рядом: одна из комнаты, другая из людской.       В эту ночь он поставил две свечи. Первую — у медальона. Вторую — у ленты. Фитили были коротко подрезаны, как учила Устинья, чтобы меньше коптили. Первая свеча загорелась быстро — пламя дрогнуло, вытянулось и стало ровнее. Вторая упрямилась, фитиль почернел, задымил. Тихон наклонился ближе, прикрывая огонь ладонью от сквозняка. Наконец вспыхнула и она. Два маленьких огня встали рядом и отразились в стекле двумя жёлтыми пятнами — неровными, чуть дрожащими.       Тихон остался у окна. За стеклом было видно только сад, мокрые ветви и редкие поздние огни во дворе. Он вытер с пальцев сажу о платок, сложил его рядом с подсвечником и положил ладонь на подоконник между медальоном и лентой, не касаясь ни того, ни другого.       Свечи горели тихо.       Через несколько недель двор уже снова делал вид, что ничего не случилось. Утром гнали коров, на кухне ругались из-за кислого теста, у прачечной били бельё вальками, у конюшни скрипели ворота, хотя лошади всё ещё косились на нижний луг. Люди говорили тише, чем прежде, но работали теми же руками: месили, тащили, стирали, считали, перекладывали. Только к омуту теперь ходили не по одному даже днём, даже за ведром, даже если очень надо.       Мальчишка, лет семи, из тех, что вечно бегают босиком с мокрым носом и чужой коркой за пазухой, всё равно убежал вперёд. Его послали с Прасковьей за мокрыми ряднами, оставленными у кустов после стирки, но у воды он увидел что-то блестящее и сразу забыл и про всё. У самой кромки, между ряской и глиной, лежала щучья чешуйка — большая, с ноготь взрослого человека, светлая по краю и зелёная внутри. Мальчишка присел на корточки, вытянул руку, высунул язык от старания. — Ты куда? — крикнула Прасковья с тропы.       Он не ответил — пальцы уже почти коснулись чешуйки. Глина под его босой пяткой вдруг мягко поехала к воде, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы мальчишка качнулся вперёд и упёрся другой рукой в мокрый берег. На рукаве у него зацепилась тонкая зелёная нитка, водоросль или трава, неизвестно откуда взявшаяся на сухой рубахе. Она обвилась вокруг запястья одним лёгким кругом.       Прасковья подскочила так быстро, как от неё никто уже не ждал. Схватила мальчишку за ворот, рванула назад, и тот шлёпнулся на спину в траву, вскрикнув больше от обиды, чем от боли. Она не стала извиняться, не стала объяснять. Только держала его за рубаху так крепко, что ткань затрещала у шва, а губы у неё побелели. — Не лезь туда, — сказала она низко. — Не смей. Это теперь Невестин омут.       Мальчишка заморгал снизу вверх. На щеке у него была глина, в волосах сухая травинка, глаза уже наливались злостью от унижения. — Почему невестин? — спросил он, шмыгнув носом.       Прасковья не ответила. Она разжала его ворот, но тут же схватила за рукав. Мальчишка перестал шмыгать. Прасковья тоже не двигалась. Под водой прошла широкая тень щуки: тёмная спина, тяжёлый бок, медленный удар хвоста. — Пошёл, — сказала Прасковья и дёрнула мальчишку за плечо. — И матери скажешь: к воде один не ходить.       Он поднялся, всё ещё глядя на омут. У корней ивы на миг белело что-то маленькое: то ли край рубахи, то ли цветок из венка, застрявший между зелёными нитями. Мальчишка открыл рот, чтобы сказать, но Прасковья повернула его к тропе.       Когда они отошли на несколько шагов, вода у ивы пошла мелкой рябью. Белое исчезло. Только на мокром камне остался чёрный гребень, зубьями к деревне, и рядом с ним лежала одна свежая щучья чешуйка.