Часть 5 Он очень боялся, что его разлюбят (с)*

Ева мечтательно улыбалась и рассматривала этого мужчину, игрою судьбы попавшего в ее жизнь и в ее постель. Обнаженный, расслабленный, он лежал рядом, так обманчиво близко. Нос казался большим на осунувшемся лице, подрагивали ресницы полуприкрытых век — он тоже наблюдал за ней. Капризно очерченные губы сложились в улыбку — сейчас он снова пошутит про ее любопытство. Несколько лет длится их роман, но он для нее по-прежнему тайна за семью печатями. Не влюбиться в этого человека было невозможно. Неважно, что он в два раза старше, что его внимание иногда похоже на родительский контроль. Чаще он сам кажется ребёнком, своевольным и капризным, непосредственным, таким милым, что хочется его непременно баловать, целовать и тискать. Приятные перемены в её жизни начались спокойно и незаметно, словно так и должно быть. Сменить квартиру на более удобную и комфортную помог Вадим, он же её и оплатил на год вперёд. Нашлась новая работа, связанная с организацией концертных и зрелищных мероприятий, не слишком напряжённая, но интересная — это позволило ей сопровождать группу Вадима в некоторых гастрольных поездках по региону и быть рядом на официальных основаниях. Еве все было ужасно интересно, хотя романтика постоянных разъездов не всегда оказывалась сплошным праздником. У Вадика крутая команда, замечательные ребята. Пусть не звезды, но интересные личности и отличные профессионалы. Никто не косился, слова плохого не сказал — она была с ними, в коллективе, но чуть отдельно, под невидимым крылом лидера. В небольшой группе все на виду, всё ясно, как, что и почему — Ева не строила иллюзий, что кто-то не понимает её роли. Но она изо всех сил старалась отрабатывать свои скромные официальные обязанности, чтобы её мужчине не было повода стыдиться за неё перед другими. Это оказалось правильной линией поведения и вскоре дало результат — настороженность и холодок пропадали, сменяясь человечески тёплым отношением. И Вадим был доволен, насколько она могла разобраться в его эмоциях. С ним было хорошо, но не всегда просто. При всей теплоте близких отношений существовала линия, за которую невозможно было зайти. Как будто он боялся слишком привязываться, опасаясь разочарования; оберегал своё внутреннее пространство, чтобы не обжечься, пуская в душу.

***

Женские размышления в сладком расслаблении прервал дремлющий рядом мужчина. Он всхрапнул, дернулся и проснулся. — Иди ко мне. Ева послушно устроилась у него под рукой, с удовольствием прижимаясь и обнимая за мягкий бочок. Вадим немного поправился, ребра уже не торчали, как на узнике Бухенвальда. Он как-то вбил себе в голову похудеть до 60 кг — совсем немного не дотянул, когда остались одни глаза и нос. Выглядел таким замученным, что поклонницы стали еду приносить. Букеты из колбасок, торты, пироги, пирожки, пирожное и прочее. Даже вареную курицу. Хотя Вадим и велел не стебаться из уважения к чувствам добрых самаритянок, но сам смешливо фыркал, когда кто-то вспоминал о той бедной птице. Фанаткам не было повода обижаться, потому что такие гастрономические презенты с благодарностью съедались всем дружным коллективом. Под чай, кофе, а также и под коньячок с вискарем и прочим подобным — музыканты позволяли себе расслабиться после концерта. И до концерта тоже — для настроения, для куража. Это же рокеры. Кто-то говорил, что для связок нужно — ромашковый чай с медом и коньяком. Вот только пропорции ингредиентов иногда менялись, под настроение, по разным причинам и поводам.

***

Было немножко страшно и неловко, когда Ева услышала в первый раз, как Вадим устроил разнос. Попало всем, своим и чужим, администраторам, техникам, музыкантам. Кто-то чего-то недоглядел, забыл; что-то падало, искрило — причина была не очень понятна, но аппаратура не работала как надо — Вадим носился по сцене в сопровождении электриков, инженеров и тех, кто не успел спрятаться. Орал он на них, и они друг на друга, потому как на него особо не огрызнешься. — Не переживай, девочка, — кто-то шепнул Еве на ухо. — Все нормально, обычные рабочие моменты. Это же Вадим… Он требовал много и придирался, но сам вкалывал наравне с другими; если надо — проводки втыкал, руки обдирал, пальцы обжигал, матерился. Требовательный взгляд из-под приподнятой брови пробирал до дрожи. Но обижаться на него было невозможно. Барабанщик Рома улыбался, клавишник Андрей невозмутимо углублялся в свой комп — парни соглашались со всем, старательно занимаясь делом, только гитарист Саша сильно расстраивался, стараясь скрыться куда подальше — хоть в гримерку, отглаживать костюмы… Страшнее было другое. Иногда прорывалось, обрушивалось внезапно и непредсказуемо. Он не жаловался, не посвящал ее в свои обстоятельства и проблемы, уходил от расспросов или вообще уходил, когда его подавленное настроение становилось слишком очевидным. Были моменты, когда все складывалось, наворачивалось одним большим клубком, закручивалось узлом, который нельзя распутать, только ослабить.

***

Посередине комнаты на ковре стояли ботинки. Они казались очень одинокими, потому что все остальное было на своих местах. Куртка на вешалке в прихожей, сумка в кресле у стола, там же, где остальная одежда — не брошена небрежно, а накинута на спинку привычно аккуратно. Вот только хозяина номера и всего этого не было видно. Концерт был огненный, несмотря на… На плохую погоду, задержки рейса, усталость и нервотрепку — они приехали поздно, настраивались в спешке. Но все успели и орги были на высоте, сделав все по максимуму. Вадим раскачал зал с пол-оборота, был как огонь и на гребне волны бурных эмоций от зала. У него каждое выступление было на грани, пугающе прекрасно, и хотелось видеть и слышать это еще и еще, иногда зажмуривая глаза от чувств. Ева пересмотрела море видео разных лет с интервью и концертами той самой группы, которой уже не существовало — ей хотелось знать как можно больше о любимом человеке. Вадим там был другой — молодой, безбашенный, таинственный за ширмой из роскошных кудрей, то сдобный, как булочка, то резко похудевший. Чужой, недоступный — там он принадлежал другому, такому же баламуту, как он сам. Своему брату… А еще были наркотики и пьяный угар. Теперь он стал другим, а может быть только казался. Он соскучился без гастролей, концертов — это было понятно даже Еве. Накопившаяся энергия выплескивалась на зрителей девятым валом. Концерт около трех часов, на одном дыхании, без перерыва с бешеной отдачей. К нему тянулись жадные руки, в желании дотронуться, погладить, приласкать или растерзать на кусочки. А он отчаянно шел на контакт, как будто преодолевая что-то внутри, переступая через прежнего себя. Психовал, напивался, пытаясь успокоиться и накручивал себя еще больше. В ромашковом чае было очень много коньяка. На этом концерте зацепился словами и утащить его со сцены удалось только с третьего раза — уворачиваясь из-под опеки охраны, он все возвращался, к восторгу фанаток. Пообниматься, поцеловаться, поболтать о высоком. Рома его уволок быстро и аккуратно, невзирая на сопротивление. С Ромой не поспоришь, в его объятиях не побрыкаешься… — Девочка, побудь пока рядом с ним, — от тихого голоса Андрея веяло тревогой. — Там из-за младшего разборки, и он снова психует… В гримерке Вадика оказался Саша, сидел рядом с ним на краешке дивана, смотрел ранеными глазами, ловил за руку, пытаясь успокоить, поглаживая то по плечу, то по коленке. При появлении Евы он вроде как смутился, покраснев как рак, и ушел с явной неохотой. Ева была готова успокоить его любым способом, снимая напряжение после концерта. Но Вадим отвел ее руку от шнуровки штанов, уткнулся лицом в ладонь, замер. Казалось, он был где-то очень далеко, не желая никого видеть, заслоняясь от всего мира. — Ужасно, отвратительно это все… Ничтожество… У меня ничего не получается! — сдавленные звуки вырывались сквозь сжатые зубы. — Ну что ты, сегодня все было супер, просто огонь, — Ева не подбирала выражения, стараясь говорить мягко и убедительно, как с расстроенным ребенком. — Всем понравилось, весь зал подпевал. Она тихонько провела свободной рукой по рассыпавшимся волосам, убирая с лица прилипшие пряди. Но он задрожал даже от такого невесомого прикосновения. Притянул ее к себе, принялся целовать. Его губы скользнули по шее, перебираясь к груди и Ева запрокинула голову, поддаваясь ласкам и открывая простор для действий. Но все внезапно закончилось — Вадим застонал и сник, отстраняясь. — Прости. Сейчас ничего не получится. Я слишком пьян. Прости, прости… Я потный, грязный, противный… Это не было правдой, по крайней мере раньше такое совсем не мешало. Было что-то еще, но он уже вскочил, схватил полотенце. — Пожалуйста, скажи ребятам, если там кто хочет автографы, то я буду готов через пятнадцать минут, — голос был уже почти спокойный и только глаза лихорадочно блестели. Автограф-сессия прошла как обычно, а может даже лучше. Легенда рурока сосредоточенно подписывал открытки, пластинки, кассеты, терпеливо позировал для всех видов фото, обнимался, пожимал руки. Он даже улыбался, и только свои могли увидеть за этой маской боль в глазах цвета осени.

***

И вот эти ботинки посередине комнаты в пустом номере… Вадим нашелся быстро, по шуму душа. Он сидел на полу в кабинке, сжавшись в комок, обхватив руками колени и струйки воды били по плечам, спине, склоненной голове. — Вадим! Он не реагировал, и вода была холодная. Он дрожал. Еве стало страшно — вдруг кроме чая с ромашкой и коньяка было что-то еще? — Вадик, скажи что-нибудь! — с отчаяньем она вывернула горячий гран и хлынул теплый дождь. — Зачем? — слова звучали невнятно, смысл ускользал. — Зачем все это? Кому это надо? Он смотрел больными глазами, с ресниц капали то ли слезы, то ли просто вода. — Ты простудишься, заболеешь, — откуда только силы взялись у хрупкой девушки: растормошить, растереть, отогреть, привести в себя, заставить слушаться. — Ну же! Он сжалился, поддаваясь ее усилиям. Зашевелился, распрямился. Позволил растереть себя полотенцем, завернуть в халат и дотолкать до кровати. Мрачно молчал, не поднимая глаз, пока она укутывала его одеялом и поправляла подушку. — Уходи, — тон показался сердитым, как и взгляд из-под руки У Евы от обиды оборвалось все внутри и навернулись слезы. Она же не проститутка, хотя, может он считает ее прислугой? — Ева, тебе лучше уйти, — повторил Вадим, и в его голосе звучала не просьба, а скорее мольба. — Почему-у? — вместо делового вопроса получился обиженный детский всхлип. — Что не так? Вадим завозился в своем плотном коконе из одеяла и халата, пытаясь распутаться. С усилием сел, стянул с головы тюрбан из полотенца. — Прости. Все так. Ты умница. А я дурак. Влажные растрепанные волосы упали на лицо. Во всей его фигуре была скорбная безнадежность: опущенные плечи, бессильно свисающие кисти рук на коленях скрещенных ног. — Я сам себе отвратителен. Не хочу тебя запачкать. Он иногда говорил так, что очевидный смысл ускользал — понятно становилось потом, а может и никогда. — Что случилось? — но он только мотал головой. — Можешь не говорить, я все равно не уйду, что бы ты себе ни придумал. — Я негодяй, мерзкое чудовище, гнида черножопая, — Ева от таких слов в ужасе всплеснула руками. — Вор, обманщик и манипулятор. Виноват во всем, даже в том, что старший, бесталанный и не гениальный, — голос горестно сорвался на последних словах и он спрятал лицо в ладонях. Сильный, уверенный в себе мужчина сейчас был ранимым подростком, обиженным и несчастным. Еще немножко пьяным. — Ты говоришь ужасные вещи. Может не все так страшно? — Ева забралась к нему на постель, обняла, прижалась. — Что бы не случилось, ты справишься. Она гладила по спине, как кота, по плечам; разбирала пальцами колечки своевольных волос. Может быть, ему не нужны слова, а только присутствие, ощущение близкого человека рядом? — Все из-за того, что пишут в интернете? Из-за судов с братом? — Ева спросила очень осторожно, опасаясь взрыва эмоций. Вадим досадливо дернул плечом под ее рукой, но промолчал, не стал вырываться. Он никогда не говорил о брате. Не с ней. И никто из команды, как будто это было так же неприлично, как говорить о жене с любовницей. — Я не знаю, как мне быть, — Вадим говорил тихо, как будто через силу. — Кажется, я запутался во всем. Хотел как лучше. Для всех. Но ведь так не бывает? Ева поняла, что лучше пока помалкивать, не лезть со своим мнением или даже поддакиванием. Она только крепче обняла, молча водя пальчиками по его руке. — Теперь он меня ненавидит… А я хочу выступать, петь то, что чувствую, что мне близко, как я это понимаю… Это выстрадано, каждая нота, каждый звук… — он говорил быстро и горячо, не внятно и не совсем понятно. — Это не только его, и не мое — наше, а еще Сашкино. Зачем же так? — Может он не понимает, что делает? — Ева не смогла удержать свои робкие предположения. Глеб был ей симпатичен на старых записях, пухлощекий и лохматый, из тех времен, когда братья были вместе. А потом он похудел, завел колючий ирокез и такие же манеры. Еве не нравились ни его новые песни, ни новая группа, скорее всего потому, что в ее жизни появился Вадим. Который теперь косился на нее недобрым взглядом, но это было лучше его трагического отчаяния и самокопания. — Ты правда так думаешь? Думаешь, он маленький мальчик? Ничего сам не соображает? — Нет конечно! — Ева начала горячиться от сознания, что он и ее считает маленькой и несмышленой. — Но он алкоголик! Когда человек столько пьет, он совсем другой становится! Голова плохо работает! Вадим посмотрел на нее с удивлением, как будто увидел в первый раз. Ева никогда раньше не говорила с ним так — на повышенных тонах, отстаивая свою точку зрения. Не было повода, не было таких тем, и вообще — не до того было. Теперь в карих глазах разгоралось темное пламя, предвещая взрыв, бурю, потоп или еще что, но ей было уже все равно — лишь бы не видеть потухший взгляд. — Понимаешь, он теперь не может столько пить, как раньше: здоровье не позволяет, — Вадим говорил медленно, с нажимом выговаривая каждое слово. — А много ему сейчас не надо, чтобы задурить… Скажи, я ведь тоже дурной, когда пьяный? Ева чуть не подпрыгнула от такой резкой смены темы и с языка сорвалось первое, что пришло в голову. — Конечно! — Даа-а? — Вадим протянул с удивлением, но без злости. — И в чем же это выражается? — Нууу, ты с девушками заигрываешь, очень веселым и разговорчивым становишься. — То есть болтливым и похабным? Да? Он улыбался уголками губ и глазах прыгали чертенята. Ева облегченно перевела дыхание. — Нет! Очень милым. Пушистым и ласковым, как большой кот. Последние ее слова были заглушены поцелуем. Вадим так извернулся и навалился, что они вместе свалились на подушки. — Кот, говоришь? — с этими словами он лизнул ее в ухо. Ему совсем не нужно было играть в кота, он им был, где-то наполовину точно. Который ходит сам по себе и делает то, что хочет. Которому сейчас нужна была большая порция ласки, чтобы прийти в себя и обрести равновесие. Настойчивый язык и нежные губы Вадима не знали покоя, покрывая каждую открытую часть тела Евы. Его руки были заняты тем же — они ласкали и гладили, медленно и методично избавляя её от одежды. Ева пыталась помочь, но была прижата и не могла пошевелиться — Вадим хотел делать всё сам. Он слегка дрожал от возбуждения или волнения, и его тело под распахнувшимся халатом пылало. Жар от прикосновений передался Еве, и она, не в силах сдержать нетерпение, изогнулась ему навстречу, обнимая и притягивая к себе. Он не спешил, сдерживаясь, дразня ее и себя, растягивая удовольствие. Халат улетел куда-то в пространство, и он вошел в нее сильным толчком. Размеренные движения, в ритме танца любви и желания, уносили прочь, затмевая проблемы напряженного дня. Ева чувствовала, как сжатая пружина внутри расправлялась, отпуская; оставалась совсем малость, чтобы освободиться и улететь. — Сильнее! Ах! — последние движения, самые сладкие, когда сливаются стоны и тело поет в унисон...