Короли и рабы

Ты — еда Ты — мусор Ты — лишь игрушка на вечер Ты — лишь полигон для опытов Ты — никто «Общество» давно всë решило и распределило роли в своëм цирке уродов Но лишь один зритель встал и вышел из зала Предсказуемость и действия под чужой указкой Можно ли это называть искусством, как твердит «Общество»? Ведь искусство — это импровизация Это выход за рамки и нарушение чужих предрассудков Вот что есть настоящее искусство Вот что есть настоящая жизнь

Зритель знал простую истину этого мира Зритель знал, что хозяин театра держит весь зал в сладком неведении, рассказывая о королях и рабах, скрывая за этими образами свои собственные пороки. Но каждая история разочаровывала зрителя Пока однажды один из актëров не сделал импровизацию Раб стал Королëм, а затем пал вновь И пока весь зал молчал Лишь один зритель громко аплодировал

* * *

— М-мы пришли, профессор Хаксли. — Благодарю вас. А теперь, не могли бы вы оставить нас наедине? Я хочу сам поговорить со своим подопытным. Небольшой юноша в защитном костюме вздрогнул, очевидно, не ожидая таких слов от своего собеседника. Рабочий несколько секунд стоял молча, словно не решаясь сказать что-то важное, но в тоже время ужасно-пугающее до глубины души. Но профессор не ждал дожидаться слова «нет», тут же заходя внутрь комнаты. И первое, что встретил профессор — это запах смерти. Крови. И отчаяния. Крепкие бетонные стены были усеяны огромными глубокими трещинами, что окрасились в темно-красный цвет. Трещины имели неровные и острые края, словно обитающее здесь существо билось в вечной истерике, потеряв контроль над своим разумом. Около стен тихо и мирно лежали маленькие куски сломанных поверхностей. Помимо огромных повреждений, по всей комнате были лужи крови, от которых и исходил сей ужасающий смрад и вонь. Где-то в уголке пряталось обиженное на мир разорванное одеяло, чьи перья, покрытые толстым слоем крови, беспорядочно и хаотично лежали по всей камере больного. Отвратительные серые пейзажи. Но словно игнорируя своё окружение, доктор сделал уверенный шаг вперëд. В это же мгновенье, под ногой учëного раздался хруст. И словно в ответ на это, через секунду в темной глубине комнаты сверкнули дикие серо-голубые глаза. Спящий всë это время дьявол проснулся, с гневом и ненавистью смотря на существ в своих владениях. Из чужого горла раздалось громкое и дикое рычание, что было наполнено лишь дикой ненавистью ко всему живому в этом мире. Ко всему, в том числе и к самому себе. Однако даже так, ни один миллиметр на лице Хаксли не дрогнул в испуге. Профессор лишь внимательно посмотрел на объект в своих ногах, что издал хруст. Это оказался острый зуб, что сломался под чужим весом. Осмотрев сломанный зуб, профессор сделал новый шаг в сторону существа. Видя такое дерзкое поведение, существо поднялось на ноги, рыча громче и глубже прячась во мраке. Но помимо рыка, раздался лязг металла. Удивившись, профессор посмотрел куда-то вниз. На ноге этого существа были толстые поцарапанные цепи, на которых виднелись следы от клыков и когтей. Существо заревело с новой силой, отворачиваясь от профессора и рабочего, скрывая своë обезображенное лицо подобием рук. — Это и есть то, что вы зоветë «Беннет»? — П-профессор. Вам лучше не подходить близко. — Почему же? В конце концов, ему придется слушаться меня. Хочется ли ему того или нет. Услышав своë имя, существо медленно повернулось к находящимся в комнате людям. Серо-голубые глаза, полные безумия, смотрели словно сквозь них, обратно отворачиваясь, а из горла раздался вновь злобный рык. «Беннет» медленно обнял себя за плечи, закрывая глаза и медленно начав дышать. Профессор лишь терпеливо молчал, посмотрев на работника испепеляющим взглядом. Рабочий понимал, что ему не переубедить безумца, поэтому через минуту всë же сдвинулся со своего места и направился к выходу. В последний миг обернувшись назад, парнишка окончательно исчез во мраке коридоров, плотно закрывая за собой дверь камеры. Теперь никто не поможет этим двоим, если произойдет мордобой. Они предоставлены сами себе. И Судьбе. Профессор Хаксли решительно стал сокращать расстояние между собой и «Беннетом», быстрым шагом направляясь в темный угол комнаты. Зараженный зашипел, зарычал и взвыл, вжимаясь спиной в угол и дикими глазами смотря на профессора. Крепкие пальцы схватили парня за щеки, заставляя показать своë лицо на свет тусклой лампочки. Множество зрачков на теле парня тут же взвыли от боли, увидев яркий свет. А на лице профессора впервые пробежала нотка отвращения и ужаса. Даже на схваченных щеках оказались глаза, что хныкали и плакали под чужой рукой. На каждой клеточке кожи «Беннета» ютились аж по несколько глаз, плотно-плотно прижимаясь друг к друге и злобно шипя на Хаксли. Осталась ли вообще кожа? Что ж. Где не было глаз, наружу проступали мышцы, что каждую секунду пульсировали от обжигающие и невыносимой боли, что ощущали на протяжении двадцати четырех часов в сутки и семи дней в неделю. Именно поэтому мышцы потеряли свой естественный красный цвет, став трухлявыми, дырявыми и коричневого цвета. Тело буквально тухло и гнило на глазах, страдая от паразитов-глаз. «Беннет» занëс руку на профессора, чтобы он отпустил вопящие от боли глаза. Но вместо этого, руку «Беннета» лишь поймали и сжали ещë сильнее, чем щëки. На руках дело обстояло не лучше, чем на лице, если не хуже. От презрения и отвращения, доктор всë же отпустил мальчишку, тут же вытирая свои перчатки специальным платком: — Прекрасный экземпляр. — Гр-р… — Человеческий эгоизм поражает, не правда ли? Но кто бы мог подумать, что можно дойти даже до таких крайностей, хах? Сотни глаз «Беннета» посмотрели на профессора, пока губы парня мелко тряслись от боли по всему телу: — Что ты такое говоришь. — Во-первых. На вы, я тебе не ровня. А во-вторых. Моë имя — Генри Хаксли, для тебя же просто профессор Хаксли. А как зовут «вас»? —. . . Вас? — Да, именно «Вас». И это не уважительная форма слова, дружок. Ты — никто. Я обращаюсь ко всем, кому принадлежат глаза на твоëм теле. Сотни глаз «Беннета» удивлëнно раскрылись и посмотрели на профессора. Все, кроме двух настоящих. Видя это, на лице безумного учëна промелькнула улыбка, а голос наполнился нескрываемым злорадством: — Не зря я затронул тему эгоизма, господа и дамы. Глазная Чума — что это? Это — бич нашего огромного общества. Уверен, именно вы и слышали от местных работников и самовоспроизглашëнных именитых ученых, я же прав? Можете забыть об этом, это всë сказки и пустые оправдания, что не стоят и капли крови живого существа! Я уже давно нашëл лекарство от этого недуга. И оно невероятно простое, как бы иронично или даже лицемерно это не звучало! Ведь Глазная Чума — всего-навсего лишь олицетворение боли. Чужой боли. Сотни глаз смотрели на профессора, не отрываясь. И судя по их волнению и бульканью на дряхлой гниющей субстанции под названием «тело», все они недоумевали от громких заявлений человека перед собой. Лишь два глаза продолжали смотреть в пол. А доктор продолжал. — Общество, поделëнное на две неравные касты. Победители и проигравшие. Короли и рабы. Но кто же дал золотую корону так называемым «господам»? Кто же им разрешил вершить чужие судьбы, как свои? Никто не знает. Но именно это и стало причиной, почему же Глазная Чума и победила. Глазная Чума — это программа уничтожения истинного лицемерия и эгоизма. Короли не думают о том, какой же ценой их рабы помогают своим покровителям каждый день. Они закрыли свои глаза на кровавые реки вопрошающих о помощи. Прятались в свои мантии, отворачиваясь и уходя прочь. Глазная Чума лишь срывает маски. Сотни глаз тут же посмотрели на двух предателей, начиная угрожающе рычать. А улыбка доктора становилась с каждой секундой лишь шире: — Вы верно смотрите, друзья. Наш дорогой друг возомнил себя Королëм. Возомнил, что раз можно и им, то и он может. И какой же итог? Тц-тц-тц. Какое жалкое зрелище и какое же красивое падение из князи в грязи. Некогда великий безымянный мальчишка, что вселял на всех страх стал просто куском гниющего дерьма. Имя? Ахахах! Как смешно! Разве это то, ради чего стоило делать это? Ну же. Ответь мне! — Ответь — Ответь — Ответь ему! — Скажи! — Давай! — ГОВОРИ! Глаза начали взрываться, извергая наружу давно протухшую кровь Беннета наружу. С каждым хлопком, глаза взрывались лишь сильнее, а лицо «Беннета» корчилось в агонии, скрываясь позорно в полу. Очень быстро комнату наполнил резкий металлический запах, что давно уже добрался и до профессора. Но Хаксли лишь молчал, смотря на гнев давно уже умерших существ. Но в какой-то момент улыбка исчезла, а профессор отвернулся от этой груды мяса, не желая смотреть на продолжение: — Его ответ не важен. Важно иное. В отличие от других Королей, Беннет знает вас всех. Знает, как именно он сделал вам больно. А вы не молчите, а кричите о своей боли. У других Королей судьба складывается иначе. Они убивают и унижают тех, кого даже не знают. И в момент, когда Судьба в лице Глазной Чумы приходит, они не знают, как же им быть. У кого просить прощения! А вот «Беннет»... Пауза в словах профессора стали невидимым рычагом, что мгновенно остановил сотни взрывающих шаровидных инородных образований. Собираясь в прежнюю форму, они затихли. А тело получило передышку, нервно дрожа в конвульсии от пережитой боли. — Лекарство от болезни — это раскаяние в своих грехах перед всеми, кому ты однажды сделал больно. Иначе их мертвые глаза всегда будут указывать тебе на руки, испачканные в чужой крови. Вам придется работать сообща, как бы не хотелось. Найти заново общий язык. Иначе вы так и останетесь навсегда на этом гниющем куске мяса и никогда не обретете свой покой. Глаза злобно зарычали, сверля негодованием спину уходящего профессора. А Хаксли спокойно подошëл к двери, останавливайся и медленно смотря на «Беннета» — Это ваша последняя ночь. Завтра вы будете учиться жить. Жить по настоящему, а не по правилам этого прогнившего монстра, что все кличут «Общество».

После этих слов, дверь закрылась А занавес театра лжи пал на сцену