Глава 004. Что сотворил человек?

      Дата: Понедельник, 1 сентября 908 года ПИ       Вайнс поставила принесённую кружку воды возле своей подушки, затем, перехватив лежащего жеребёнка за шкирку, несмотря на вялые протесты, переложила его на подушку побольше. Устроившись рядом, она легла на бок, едва заметно подтянув сына к себе.       Кьюр, улёгшийся вплотную, почти касаясь её бока, благодарный за молчаливую поддержку, украдкой бросил взгляд на Дида и Тайтл — те, забравшись на соседнюю подушку, улеглись в классическую «понячью буханку», беззаботно прижавшись друг к другу.       — Что ж, — начал он, — в голове у меня сейчас кишит столько мыслей, что хоть записывай и лотерею устраивай. Последние дни я только тем и занимался, что забивал голову будущим… Впрочем, в основном, чтобы не думать о другом. Но идей правда много. Столько, что не знаю, за какую хвататься первой.       Он помолчал на пару секунд, будто собираясь с духом.       — Прежде чем начать, хочу сказать — я безумно благодарен вам всем — за то, что вы есть. За то, как спокойно принимаете всё, что я рассказываю. Вы даже представить себе не можете, сколько раз я прокручивал в голове худшие варианты развития событий. Если честно… я серьёзно думал вообще промолчать. Оставить всё при себе. Но это было бы… предательством. Я бы тогда чувствовал себя самозванцем. Фальшивкой. А ни один человек — или пони — не заслуживает такого отношения от собственного сына.       Жеребёнок прижал к голове уши и отвёл взгляд.       — Я знаю, каково это — быть отвергнутым своим ребёнком. Даже если он тебе не родной. И плевать, что там пишут о родственных связях — боль всегда одинаковая. И вопрос всегда один: чем я это заслужил? Что сделал не так?       После всего сказанного, вполне ожидаемо, снова последовали обнимашки, тёплые тычки носами и негласное обещание: «Мы рядом. Что бы ни случилось».       — Первое — и, возможно, главное — что я заметил… — начал Кьюр, помедлив. — Слово «неправильно», может, звучит чересчур резко, но пока оставлю его. Так вот. Главное, что мы, похоже, делаем не так — это то, что не используем одно из самых серьёзных преимуществ, которые есть у пони. Ну, по крайней мере, насколько я понял из всего прочитанного. Не знаю, насколько истории об Эквестрии точны, но, похоже, ни у одного другого вида на планете нет такого… назовём это магическим потенциалом. Мы, можно сказать, «благословлены» магией. Или я ошибаюсь?       — Насколько знаю, у других рас тоже есть магия, — отозвалась Тайтл, немного подумав. — Грифоны, например, летают за её счёт. Насколько я помню, могут делать когти острее и даже ходить по облакам. Но управлять погодой, как пегасы, вроде бы не умеют. Ещё есть драконы — но я их никогда не видела и не уверена, что знаю пони-будь, кто видел. Разве что из рассказов. Они могут дышать огнём. И летать, конечно. Но облаками управлять — нет, такого не слышала.       — Дед когда-то служил на юге, — вставил Дид. — Это лет пятьдесят назад было. Он рассказывал, что не раз видел, как драконы пролетали неподалёку или бродили вокруг. Говорит, по облакам точно не ходят, а по поведению… ну, в общем, полные мудаки. И да, они дышат огнём, причём таким, что обычное пламя по сравнению с ним — баловство.       — Да, это совпадает с тем, что я помню, — кивнул Кьюр, задумчиво скользнув взглядом куда-то вверх. — Так вот. Похоже, пони на этой планете обладают куда большей магической силой и способностями, чем любая другая раса, о которой я слышал. Мы можем управлять погодой, менять рельеф, заставлять растения расти там, где им бы и в голову не пришло. Единороги плетут заклинания на все случаи жизни… а аликорны, если верить легендам, вообще таскают небесные тела, — он машинально махнул копытом куда-то в сторону потолка.       — Небесные тела, говоришь? Эт’ да… Как те солнышки на её ляжках, — мечтательно пробормотал Дид — и немедленно нарвался на лёгкий, но весьма выразительный подзатыльник от Тайтл. Вайнс, не скрывая улыбки, благодарно кивнула сестре по табуну.       — Вернёмся к сути, — продолжил Кьюр. — Мы, земнопони, как будто вытянули самый короткий жребий. Если сравнивать в лоб: у пегасов — полёт, у единорогов — магия. А у нас? Сила, выносливость, ну, может, чуть ускоренное выращивание репы. Поначалу это действительно выглядит как будто нас слегка обделили. Но это, по-хорошему, ошибка восприятия. Даже не ошибка — заблуждение. Мы судим по внешнему эффекту… — он запнулся, затем добавил чуть тише: — А внешность, как известно, бывает обманчива.       — Угу, — пробормотал кто-то из взрослых.       — Я всё больше убеждаюсь, что магия земнопони — это не фейерверк, не сияние рогов и не раскрашенные крылья. Это глубинная, физически встроенная сила. Она работает тихо, без вспышек, но от этого не становится слабее. Просто… её труднее заметить. А значит — проще недооценить.       — Милый, но ведь все знают, что мы сильнее благодаря магии, — мягко напомнила Вайнс.       — Да, я знаю, что вы это знаете. Это ведь наша «фишка», как ни крути. Только вот… если подумать, насколько глубоко мы эту самую «фишку» понимаем? Я читал об отдельных земнопони, которые могли буквально с одного удара разлягать целое дерево в щепки. Легко пробегали десятки миль без намёка на усталость. Призывали силы природы так, что противнику, считай, приходилось объясняться с гравитацией напрямую. А сами выдерживали такие удары, что единорог отделается переломами, а пегаса и вовсе пополам… хм… распегасит.       Жеребёнок перевёл дыхание и, глядя в сторону, продолжил чуть тише:       — Суть вот в чём. Мы практически не пользуемся тем, что у нас есть. Или даже хуже — живём так, будто у нас этого нет вовсе. Магия спит, прячется где-то под кожей, не потревоженная и не задействованная. Мы привыкли считать её чем-то внешним, чем-то для других, но не для нас. А ведь это ресурс. Нет, не просто ресурс — это фундамент силы, который мы же сами и обходим стороной. По привычке. По инерции.       Он замолк на секунду, будто подбирая точные слова.       — Земные пони из тех рассказов… я почти уверен, они могли бы и в сто двадцать лет скакать козликом, как молодые жеребцы. Ни морщин, ни одышки. Может, я и не прав. Но всё говорит о том, что наша магия завязана на тело. В буквальном смысле. Строение, физиология, реакции. И если это так, то мы не просто сильнее от природы — мы должны болеть реже. Может, вообще почти не болеть. Регенерация, выносливость, долголетие — всё это может быть частью базовой конфигурации, которую мы попросту не активируем. Не осознаём. Не развиваем. — Кьюр глубоко вздохнул. — И об этом либо никто никогда не знал. Либо знали… да забыли. Память об этом могла кануть в Лету вместе с изгнанием, когда все три племени потеряли свои земли. Или, может, эти знания у кого-то остались — но их держат за семью замками.       — Э-эм, звучит, конечно, заманчиво, сынок… — с сомнением протянул Клин Дид. — Но что-то мне подсказывает, что всё не так просто. Не припомню, чтобы земнопони жили сильно больше ста лет. Ну да, пегасы и единороги и до семидесяти редко дотягивают… — он задумчиво сморщил лоб. — Хотя, теперь, когда ты это сказал… может, в этом что-то и есть. Только, знаешь, «скакать козликом в сто двадцать» — это всё-таки не совсем то же самое, что «дожить почти до сотни». Как мы вообще можем проверить, прав ты или нет?       — Увы, быстрой и надёжной проверки на долголетие пока не существует, — отозвался Кьюр, скривившись в улыбке. — Да и тестировать заживление или устойчивость к ранениям я бы тоже не стал предлагать… — он с усмешкой покосился на отца, — разве что уговорить мам слегка тебя отдубасить — чисто в научных целях.       — Твоя забота греет мне сердце, — протянул Дид, драматично смахнув несуществующую слезу, на что жёны дружно хихикнули.       — Так вот, — вернул разговор в русло Кьюр, — проще всего будет проверить «бафф» на силу.       — Бафф? — переспросила Вайнс, подняв бровь.       — Ой… да, — поморщился жеребёнок. — Это термин из игр, в которые я играл, когда был человеком. Помните, я упоминал, что магия в моём мире существовала только в сказках? Так вот, — он выдержал короткую паузу, чтобы убедиться, что все следят за ходом мысли, — в играх «баффом» называли заклинания, которые усиливали персонажей. То есть: прибавляли силу, скорость, выносливость — что угодно. Проще говоря, «бафф» — это любое магическое усиление характеристик. Так что наша задача простая, — пожал он плечами. — Надо выяснить, усиливает ли циркуляция магии через мышцы реальную силу, например, при поднятии тяжестей или при спринте. Вы ведь знаете, что такое «научный подход»?       — Его проходят в школе на естествознании, Кьюр, — вмешалась Тайтл Сёрч с лёгкой улыбкой. — У тебя он тоже скоро будет, через пару лет.       — Да, прости. Не хочу, чтобы это прозвучало снисходительно, — начал Кьюр, чуть помедлив, — но вы ведь помните, я говорил, что человечество ушло далеко вперёд по части технологий? — Он оглядел слушателей, затем продолжил: — Если прикинуть, то ваша нынешняя техносреда в среднем соответствует человеческому уровню где-то столетней давности. В некоторых вещах — двухсотлетней. А в отдельных областях — и трёхсотлетней. Разброс большой, потому что магия местами замещает то, что у нас развивалось технически. Плюс куча факторов, влияющих на темп прогресса…       Жеребёнок замолчал на пару секунд, словно прокручивая в голове цифры, потом хмыкнул.       — Сказать честно? В некоторых сферах люди ушли так далеко, что я даже не представляю, с чего тут вообще начинать, чтобы хотя бы попытаться догнать.       Кьюр отпил воды, сделал глубокий вдох и продолжил:       — В общем, я считаю, что если мы всей семьёй начнём осознанно развивать свои магические способности, то, глядишь, через пару лет будем самой здоровой семьёй в городе. А может, и в стране. Сотни тысяч земных пони живут как ни в чём не бывало, даже не догадываясь, что носят в себе такую мощь — тихую, неразвитую, но вполне реальную. Да чёрт возьми, мам, — жеребёнок повернулся к Вайнс, — ты ведь, возможно, способна фокусировать магию на растениеводстве. И если это действительно так… ты можешь стать одним из самых продуктивных фермеров в истории Эквестрии. По урожаю на квадратный метр — точно. В вашем случае, — он кивнул в сторону отца и Тайтл, — применение магии выглядит не столь прямолинейно, но это не делает его менее значимым. Ваши Метки тоже связаны с землёй — просто каждый по-своему. А значит, вы оба можете научиться усиливать ток магии внутри тела — и стать крепче, выносливее, здоровее.       Мама Тайтл, — повернулся к ней Кьюр, — я пока не могу это доказать, но у меня есть подозрение, что беременная земнопони может направлять свою магию внутрь — в область плода — и тем самым создавать зону повышенной магической поддержки. Это может положительно сказаться на развитии жеребёнка. Возможно, даже сократит срок вынашивания. Опять же — это лишь гипотеза. Но если учитывать, насколько наша магия завязана на физиологию… такая возможность кажется вполне правдоподобной.       Жеребёнок сделал паузу.       — Идеально будет, если мы все проживём долгую, здоровую жизнь. А если по пути у меня появится куча младших братишек и сестрёнок, которых можно будет баловать… — он подмигнул отцу, — я и не подумаю жаловаться.       Вайнс и Тайтл прыснули со смеху, увидев, как Дид, сияя от счастья, посмотрел на сына.       — Вот же чудо-жеребёнок, — пробормотал он, не сдержав умиления.       Когда смех улёгся, Вайнс задержала взгляд на Кьюре, затем оглядела всю семью — внимательно, по-хозяйски, как будто примеряла на всех и каждого сказанное.       — Так, ладно, давайте без шуток, — сказала она. — Если хоть половина из того, о чём говорит Кьюр, правда, стоит этим заняться. Обычно я бы списала такое на богатое воображение, но, по сути, в идее нет ничего плохого. — Она перевела взгляд на мужа, неторопливо обвела его взглядом с головы до копыт и добавила, чуть прищурившись: — А тебе, мой большой, сильный жеребец, немного дополнительных нагрузок точно не повредит.       — Пока папа не сделал сальто, — вмешался Кьюр Вейв, — давайте всё же договоримся: в выходные попробуем протестировать хотя бы часть моих идей. Мам, я бы очень хотел завтра поработать с тобой в саду. Можно пересадить то, что ты сегодня распродала — и заодно кое-что опробовать. Как тебе?       Вайнс обняла сына передними ногами, прижала к себе и мягко потёрлась носом о его лоб.       — Звучит чудесно, милый, — ответила она с тихой теплотой. — Всегда любила копаться в саду вместе с тобой. Правда, и не думала, что когда-нибудь ты сам вызовешься это делать, — добавила она, улыбнувшись уголками глаз.       Физический контакт с матерью, её тепло, взгляд, полный безусловной любви — всё это действовало лучше любого лекарства. По крайней мере, сейчас жеребёнок чувствовал себя заметно лучше, чем в течение всей прошедшей недели. Вина не исчезла окончательно, но уже не душила, как прежде. Осталась тенью — фоновой тоской, приглушённой и почти не мешающей дышать. Боль отступила. И Кьюр с холодной ясностью вдруг осознал, насколько ему повезло: второй раз в жизни ему досталась семья, в которую можно верить. Которую не надо проверять, анализировать, опасаться. Просто есть — и это уже чудо.       На Земле у Эдварда было немало друзей, чьей семейной истории он, мягко говоря, не завидовал. Когда был ребёнком, всё это ускользало из внимания, но, повзрослев, он стал понимать — ему откровенно повезло. Далеко не всем выпадало детство без скандалов, разводов, отчимов-уродов и прочих радостей семейной психодрамы. У большинства родители либо разъехались, либо завели новых спутников жизни, часто — с полным набором осложнений. Некоторые «новые папы» и «новые мамы» превращали детство в минное поле — и хорошо, если без прямой угрозы для жизни.       Сам Эдвард в старших классах ни с кем особо не встречался. В колледже — тем более: пара коротких свиданий, ничего серьёзного. Он не чувствовал себя одиноким, но и не искал близости. А вот его сестра… Энжи пришлось куда тяжелее. Он изо всех сил пытался поддержать сестру, когда её бросил муж. Слава богу, этот гад хотя бы дождался, пока их сын пойдёт в школу, прежде чем исчезнуть с горизонта. Маленькое, но утешительное отличие от классического варианта свинского ухода.       О Майке — биологическом отце приёмных детей Эдварда — трудно было сказать что-то хорошее даже с натяжкой. После рождения Маккинзи не прошло и пары месяцев, а он уже вовсю крутился по бабам и жёг деньги так, словно пытался выжечь жену и дочь из памяти. Долги, аферы, вечный бардак. Контакта с семьёй — ноль. Ответственности — ещё меньше.       С Эдвардом Синди познакомилась, когда Кинзи было почти три. Всё развивалось медленно, с паузами, с сомнениями. Привычка выжидать, проверять, снова отступать. Лишь спустя пару лет Майк вдруг понял, что в жизни его дочери появился кто-то, кто действительно мог занять место отца — не по биологии, а по факту. Только тогда он начал проявлять к ребёнку хоть видимость внимания, как будто кто-то поставил галочку в графе «папа». Но даже после этого отношение оставалось поверхностным, почти показным. Он не интересовался, не вникал, не заботился. Просто делал видимость.       Конечно, есть мужчины, для которых сын — единственный достойный наследник, а дочери — так, приложение. Но Майк даже до этой базовой предвзятости не дотягивал. Он смотрел на девочку как на балласт. Как на неуместное напоминание о собственных провалах. И за это Эдвард его искренне презирал.       Впрочем, в общении он сохранял внешнее подобие вежливости. Не потому что хотел — потому что понимал: конфликт на этом фронте даст обратный эффект. Майк был слаб, обидчив и любил притворяться жертвой. Стоило дать ему повод — и тот с радостью начал бы рассказывать всем, как его унижают, как не дают быть отцом. А пока он старался выглядеть «примерным родителем», Эду было проще использовать его же лицемерие против него — пусть боится потерять репутацию.       Да и потом, если бы уж совсем прижало… У Эдварда оставался запасной план: достаточно было намекнуть матери, и Майк бы очень быстро вспомнил, что значит слово «семья». Особенно в том смысле, в каком его понимали родственники Эдварда по материнской линии — те, что родом из Нью-Джерси и воспитывались в духе старой итальянской школы, где уважение к родным объясняли кулаками, а пренебрежение им каралось без разговоров. И те, кто плохо обращался с близкими, могли вдруг на пару дней исчезнуть, а потом очнуться в больничной палате, с трудом вспоминая, как вообще их зовут.       Опыт прошлой жизни не давал забыть, как легко человеческая привязанность может оказаться иллюзией. Как часто за улыбками скрывается усталость, а за обещаниями — нежелание брать ответственность. Поэтому теперь каждый раз, когда мать тянула его к себе или отец подшучивал без намёка на раздражение, Кьюр ощущал это не просто как тепло — как нечто почти абсурдное по своей реальности. Ему, человеку с пробитой бронёй, зачерствевшей от страданий душе в молодом теле, досталась семья, в которой его любили без условий, без скрытого подтекста. Почти без оговорок.       Он, конечно, готовился к сложностям. К подозрениям. К скепсису. Но никто не пытался разоблачить его, ни разу не прозвучало: «Ты странный», «Ты не такой, как все». Только понимание, принятие и что-то, что всё больше напоминало любовь. Он не знал, можно ли так чувствовать в теле жеребёнка, но что-то подсказывало: в нём эмоции просто громче. Химия другая. Меньше фильтров. Больше прямых сигналов. Пони в принципе эмоциональнее людей. Возможно, взрослый человек научился бы это игнорировать — но не пони. Не он.       Когда-то, в прежней жизни, он был собран, хладнокровен и рассудителен — по крайней мере, так ему казалось. А теперь чувствовал, как его с головой накрывает то, что раньше называл «гиперчувствительностью». И ему это… нравилось.       — Ладно, — хмыкнул он, едва заметно дёрнув плечом. — Готов поспорить, вы всё это время копили вопросы. Наверняка хотите расспросить меня обо всём на свете. Так что вперёд, рубрика «вопросы из зала» объявляется открытой.       — О! — Тайтл резко вскинулась, чуть не скинув с подушки сначала себя, потом мужа. — Ты говорил, что у людей какие-то суперпродвинутые технологии… Так вот, как? Как они к этому пришли? До чего добрались? Ох, с-сено… даже не знаю, с чего начать! — выпалила она, сверкая глазами.       — Легко, — кивнул Кьюр. — Только сразу оговорюсь: историк из меня так себе. Так что многое — это компиляция по памяти, со всеми вытекающими: пробелами, неточностями и вольными интерпретациями. В общем, скидка на жанр — обязательно.       Он уселся поудобнее и на пару секунд скосил взгляд в сторону, будто прокручивая в голове хронологическую шкалу.       — Люди делили свою историю на эпохи и века — это удобно для классификации технического прогресса, — начал жеребёнок. — Примерно пятьдесят тысяч лет назад — чистой воды доисторический уровень: кочевые племена, охота, собирательство, примитивное земледелие. Каменный век. Не шутка, буквально — камни, кости, палки. Затем, когда хватило ума не просто бить друг друга по голове, а ещё и обрабатывать землю чуть эффективнее и получать большие урожаи, появилась оседлая жизнь. Постоянные поселения, дерево, верёвки, первые орудия. Оттуда начинается цепочка цивилизации.       Кьюр слегка вздохнул.       — Где-то около пяти тысяч лет назад начинается то, что у нас называли бронзовым веком. Люди научились добывать медь, сплавлять её с оловом и делать бронзу — первый действительно пригодный для работы металл. Сравнительно мягкий, куётся легко, а значит — уже не просто мотыга из камня. Как по мне, это одна из тех точек в истории, где развитие технологий перестаёт быть случайным и становится систематизированным. По крайней мере, накапливаются знания, которые не исчезают с очередным падением деревни. У пони это как-то похоже выглядело? — спросил он, взглянув на взрослых напротив.       — В целом да, — отозвалась Тайтл Сёрч, немного оживившись. — Хотя наш бронзовый век, возможно, начался позже. В Классическую эру земнопони уже использовали железо, а его разновидность — хладное железо — в том числе как защиту от заклинаний единорогов. Оружие, доспехи, артефакты. Многое, конечно, потеряно в эпоху Хаоса, но кое-что дошло. В музеях до сих пор хранятся железные доспехи, которым, по оценкам, около трёх-четырёх тысяч лет.       Она на секунду задумалась, словно в памяти всплыл старый снимок.       — Родители водили меня в исторический музей в Филлидельфии, когда я была чуть старше тебя. Помню, я всё пыталась понять, как в этих штуках вообще двигаться можно. Но выглядело… внушительно.       — Звучит интригующе, — сказал Кьюр, воззрившись на маму Тайтл с таким выражением, будто действительно подумывал устроить культ научного паломничества в тот самый музей. — Может, однажды туда как-нибудь выбраться? История мне никогда особо не заходила, но в ней попадались вполне достойные главы. Главное — без экскурсоводов, прошу. В человеческих музеях они всё время изображали, что вот-вот лопнут от счастья — и этим радостным передозом напрочь убивали интерес.       Следом он отпил немного воды. Трое взрослых тем временем синхронно кивнули, словно по команде. Похоже, музейные гиды с чрезмерной жаждой театральности — явление не только земное.       — Так вот, — продолжил жеребёнок. — Бронзовый век принято считать отправной точкой цивилизации. Временной разброс — примерно от шести до трёх тысяч лет назад. Постепенно бронзу вытеснило железо — более дешёвое, доступное и технологически удобное. И вот тут начинается момент, к которому я обязан подвести с оговоркой, поскольку дальнейшее вас может немного шокировать.       Он на секунду замолчал, обвёл взглядом всех троих и, встретившись глазами с каждым, коротко кивнул. Как врач, прежде чем сообщить пациенту диагноз.       — Продолжай, Кьюр, — сказал отец, мягко, но с долей напряжения. — Мы взрослые. С твоими мамами как-нибудь справимся.       — Надеюсь, — кивнул жеребёнок. — Потому что дальше — про природу прогресса. Почти все крупные технологические скачки на Земле происходили из-за войн. Либо чтобы к ним подготовиться, либо чтобы их выиграть. Одна группа изобретала более эффективный способ убивать или защищаться, выращивать пищу, перемещаться, собирать ресурсы — что угодно, что давало преимущество. Вторая группа, узнав об этом, хотела то же самое. Способ получения — угадайте. Правильно: забрать. Силой, если получится. Иногда наоборот — первая сторона сама использовала своё преимущество, чтобы завоевать соседей. Потому что могла. И потому что никто не мог остановить.       Он пожал плечами.       — Может, у пони было нечто подобное в истории племён. Но у людей было преимущество: мы документировали собственные ужасы в подробностях, передавая их из поколения в поколение. И в этом, пожалуй, самая мрачная форма прогресса — способность помнить, как низко можно пасть, когда высоко поднимаешься.       Возможно, я захожу слишком далеко в детали, — начал Кьюр после паузы. — Но если кратко, за бронзой пришло железо. Железный век длился вплоть до того момента, когда человечество научилось производить сталь в промышленных масштабах. Пару сотен лет назад, плюс-минус. Я не ручаюсь, что хронология стопроцентно точна, не уверен даже, что именно спровоцировало что — дешевая сталь индустриализацию или наоборот, — но в итоге всё совпало по времени, и результат был один: началась промышленная революция.       Жеребёнок немного помолчал, словно обдумывая, насколько упростить дальнейшее.       — Люди начали строить заводы — гигантские, как целые районы. Внутри них производилось буквально всё: от посуды и мебели до оружия и транспорта. Не вручную, конечно. Человеку уже не нужно было тратить полжизни на изготовление одного предмета. Теперь его делала машина. Причём таких машин было много. И если раньше мастеру требовались годы обучения, то теперь достаточно было нескольких дней — просто чтобы стоять у конвейера и делать одну операцию из ста. Из сырья производился готовый продукт, и таких продуктов за смену можно было выдать сотни.       — Ого… — тихо выдохнула Тайтл, подняв взгляд к потолку. В голосе её звучало почти благоговение. — Если бы у нас рядом была такая фабрика… любая вещь, по сути, становилась бы доступной. Каждый бы получил то, что хочет. Это… это изменило бы всё…       Она замолчала, очевидно, увлечённая собственной мыслью.       — Именно, — кивнул Кьюр. — Отсюда и «революция». Сдвиг, который меняет не просто отрасль — весь уклад жизни. Она началась где-то за сто лет до моего рождения и за полвека превратила мою страну из одной из десяти более-менее продвинутых в мирового лидера. Во всём: технологии, военная сила, экономика, даже культура. Хотя, честно сказать, не технологии сделали её такой. Без кучи войн, чудовищных ошибок и откровенной жадности всего этого могло бы и не быть. И цена за лидерство оказалась… ну, скажем так, мягко говоря, высокой. Не в цифрах. В крови.       — Хорошо. Допустим, промышленная революция случилась. А дальше-то что? Сейчас-то люди в какой эпохе живут? — спросила Спрэдин Вайнс.       — Насчёт «официальной эпохи» не уверен, — отозвался Кьюр. — Сомневаюсь, что существует какая-то комиссия, которая садится раз в столетие и придумывает название очередной эры. Но если обобщить — мы перешли в так называемый информационный век.       Он сделал вдох, словно собираясь объяснить нечто, что даже в родном мире не все понимали с первого раза.        — Суть в том, что мы научились создавать системы, которые не просто хранят данные, но умеют их обрабатывать, делать выводы и предлагать решения. Не вручную, а самостоятельно. Причём — и вот здесь самое важное — эти системы могут учиться. Не как ребёнок — из чужих объяснений, — а на собственном опыте. Они анализировали происходящее вокруг, находили закономерности, моделировали будущее и… иногда предсказывали последствия точнее, чем сам человек.       Он замолчал, чтобы дать им время переварить.       — Представьте: машина, способная освоить объём знаний, на который у пони ушла бы вся жизнь. А если быть точнее — не одна жизнь, а сотни. И эта информация не исчезает, когда умирает носитель. Она остаётся, накапливается, переходит к следующей системе. Так нарастает мощность. Так работает сила информации: не через мускулы, а через понимание, связанное с возможностью действовать.       — Ну и ну… — пробормотал Клин Дид, задумчиво глядя куда-то в пол. — Это, конечно, звучит… впечатляюще, сынок. Но если честно, у меня уже такое чувство, будто мне за один вечер в череп вбили больше, чем за всё время в школе. Я ведь старый жеребец… Пожалей мозги своего несчастного отца! Они явно не предназначены для такого.       Вайнс не удержалась и прыснула от смеха — выходка мужа её явно позабавила. А вот Тайтл, сидевшая рядом, только закатила глаза и без особого энтузиазма ткнула его в бок локтем.       — Ладно, попробуем по-другому, — невозмутимо продолжил жеребёнок. — Я могу часами разглагольствовать практически о чём угодно. Синди всё время подшучивала, что я знаю по верхам всё на свете. Когда-нибудь расскажу вам про планеты, звёзды и галактики — гарантирую, мозг вскипит. Но сейчас давайте возьмём что-то попроще, поближе к вам, чтобы не растекаться мыслью по космосу.       Он махнул копытом в сторону голой стены.       — Представьте, что у этой стены стоит высокий шкаф — шесть полок вверх и шире пони в два раза. Теперь вообразите, что он полностью забит книгами.       Все головы дружно повернулись в указанную сторону — и пусть там пока ничего не стояло, образ уже закрепился в их воображении.       — Итак, на одной полке — сборники всех законов, касающихся недвижимости. Причём настолько подробные и запутанные, что если сложить их в одну кучу, меня, скорее всего, расплющит. Рядом — книги и журналы о каждой сделке, связанной с землёй или зданиями в этом городе с момента его основания. Ещё чуть дальше — все данные, влияющие на стоимость: доступность образования, состояние медицины, доступ к продуктам, уровень преступности, качество коммунальных услуг, шум, климат, экономика — весь этот ворох мелочей, о котором в обычной жизни вспоминают только в самый последний момент.       Жеребёнок сделал короткую паузу, обведя взглядом слушателей, чтобы убедиться, что они всё ещё с ним.       — Всё это собрано здесь. В одном шкафу. И каждый кусочек этой информации нужен тем, кто занимается вашей работой. Или хотя бы тем, кто хочет её делать по уму. А теперь представьте, — продолжил Кьюр, — что этот шкаф… ну, допустим, зачарован. Не как в сказках, где он оживает и начинает пожирать пони, а по делу: ты подходишь, задаёшь вопрос — и через пару секунд получаешь список всех книг, где есть ответ. Более того — тебе сразу показывают, на какой странице искать нужное, и дают фрагмент текста, чтобы с первого взгляда можно было понять: туда ли ты вообще полез. Всё чётко, без лирики.       Он сделал паузу, осмотрел взрослых. Те по-прежнему смотрели в сторону стены, будто шкаф вот-вот и правда там появится.       — А если прямого ответа в книгах нет, то это самое заклинание просматривает всё смежное, анализирует и формирует вывод — пусть и не идеальный, но основанный на всём, что известно.       Повисла тишина. Троица взрослых по-прежнему гипнотизировала стену. Кьюр изо всех сил сдержал порыв закатить глаза. «Вот же… пони!» И только через пару минут отец, наконец, моргнул и перевёл взгляд на сына.       — Слушай, — с совершенно серьёзным видом сказал Клин Дид, — я вот что подумал: а не хочешь расписать, как построить этот твой волшебный шкаф? Я бы тогда продал пару штук — и можно было бы спокойно жить на проценты. Миллионы битсов, сынок. Миллионы!       Выражение его лица вполне подошло бы рекламному щиту с надписью «Шкаф мечты! Купи один — получи государственную тайну в подарок».       Ответом жеребцу стало синхронное лицекопытие от всей компании. Особенно выразительное получилось у Кьюра. Впрочем, даже шлифовальная машинка вряд ли смогла бы стереть ту самодовольную ухмылку, которая теперь красовалась у его отца.       — Ну да… — пробурчал Кьюр, тихо вздохнув. — В общем, теперь вы хотя бы примерно понимаете, что я имел в виду под «силой информации».       Он замолчал на пару секунд, потом продолжил, чуть тише:       — А теперь мысленно увеличьте масштаб. Допустим, этот волшебный шкаф отвечает не только про недвижимость, а вообще про всё. Захотели узнать, как работает химия — он покажет. Интересно, как делают сыр — тоже расскажет. Открыли кладовку, а там — куча несвязанных продуктов? Шкаф подскажет, что из этого сварганить. И плевать, спрашиваете вы о чём-то из школьной программы или о вещах, которые преподают в магистратуре элитного университета. Он всё равно даст ответ. Причём — не через неделю, не через месяц, не после консультаций с экспертами, а за секунды. В том объёме, в каком вам нужно. Хоть кратко, хоть с пояснительными графиками и сносками. Вот что разработало человечество.       Он чуть усмехнулся.       — А теперь финальный штрих. Доступ к этому шкафу — у тебя в кармане. Размером с копыто. Можно взять с собой куда угодно. И вдобавок он ещё умеет фотографировать, записывать звук, воспроизводить музыку, связываться с другими такими же шкафами по всей планете… и всё это — в одном устройстве.       Кьюр откинулся назад и облокотился на бок матери. Медленно вдохнул. Выдохнул. Почувствовал, как с этим выдохом из него выходит напряжение — не только сегодняшнего дня, а, кажется, всей той чёртовой жизни, что висела на нём с тех пор, как на Земле у близких начали проявляться первые симптомы. Разумом он понимал, что прошло уже почти десятилетие. Но по ощущениям — будто всё это случилось месяц назад. Скорее даже пару недель. Однако, несмотря на всё, что внутри по-прежнему бурлило, Кьюр заставил себя выпрямиться и сделать глоток воды. Сухое горло сказало «спасибо».       — Ну что ж… — Кьюр оглядел родных и слегка повёл плечами. — Полагаю, вопросы ещё есть. Кто следующий?       Вайнс снова наклонилась к нему и мягко потёрлась носом о его макушку. В глазах — привычная смесь заботы и настороженности, но любопытство, как всегда, взяло верх.       — Ты упоминал, что люди раньше охотились. А ты сам… охотился?       — Ох… — хмыкнул Кьюр, покачав головой. — Только пару раз, с отцом, когда был мелким. И то — пока не увидел, как он разделывает белку. После этого всё желание отпало напрочь.       Он недовольно махнул копытом.       — Сейчас охотой занимается не так много людей, в основном — ради контроля над численностью животных. Да и вообще, откровенно говоря… да, люди хищники. С этим не поспоришь. Навскидку: мясо в рационе — где-то от десятой доли до трети, в зависимости от региона и уровня дохода.       Он замолчал на пару секунд, обвёл взглядом собравшихся.       — И чтобы сразу всё прояснить: на Земле не было других разумных рас. Так что, если кто-то внезапно решил бы… отведать себе равного — ну, разумного, говорящего, — этого человека схватили бы на месте, упекли за решётку, и свободу он больше бы не увидел. В лучшем случае.       Кьюр поёрзал, чуть опустив уши.       — Что до самого мяса — его стараются добывать максимально… — он задумался и повертел копытом в воздухе, мол, «предлагайте варианты». — Чёрт, как бы это объяснить… «гуманно» — подходящее слово, но я не уверен, есть ли у вас местный эквивалент.       — Эм… дружелюбно? Благожелательно? Безвредно? — предложила Тайтл, прищурившись.       — «Благожелательно» — пожалуй, ближе всех, — кивнул жеребёнок. — Животных, которые идут в пищу, содержат в очень хороших условиях. Их кормят, за ними ухаживают, делают жизнь настолько комфортной, насколько возможно. А когда приходит пора — всё заканчивается быстро. Без боли, без страха. Настолько быстро, что они даже не успевают понять, что произошло.       — Ну-у-у… — протянула изумрудная пони, явно обеспокоенная ответом, но голос всё же остался ровным: — думаю, людям тоже надо есть. У нас ведь тоже есть хищники, и, в отличие от людей, им как-то плевать, разумный ты или нет. Помнишь, как принцесса рвала и метала после того налёта грифонов? Те, кто вернулся с ней, говорили, что она поставила всё на свои места. Очень чётко и недвусмысленно объяснила выжившим, что если кто-то ещё раз подумает включить пони в меню — ему лучше сразу рога на полку сложить.       — Тут стоит добавить пару важных деталей, — откликнулся Кьюр Вейв. — Люди, в отличие от пони, физиологически просто не могут переварить большинство вашей еды. Сено, траву, цветы, всё в таком духе — для нас это просто бесполезная клетчатка. В лучшем случае всё это выйдет так же, как вошло. В худшем — гарантированы проблемы с пищеварением. Ещё пару десятилетий назад, когда мы только начинали разбираться, как устроено питание, у нас просто не было иного способа получить некоторые ключевые витамины и аминокислоты, кроме как из мяса. Без них человек долго не протянет. Конечно, были и те, кто пытался обходиться без мяса — вегетарианцы, веганы — но вокруг них ходит стереотип, что все они тощие и вечно вялые. Не уверен, насколько это правда, но бросить мясо — далеко не просто. Даже вкусовое восприятие у нас другое: у хищников и всеядных рецепторы работают не так, как у травоядных. Это я на себе почувствовал. Раньше я свёклу терпеть не мог, и морковь заодно. А теперь они мне на вкус как лакомства. Серьёзно — будто конфеты.       — Тогда я просто обязан спросить, сын, — вмешался Дид, склонив голову набок. — Люди… ну, они едят… пони? Ну, тех, что на Земле?       — Не совсем, — ответил Кьюр, даже не удивившись вопросу. — Пони и лошади там скорее спутники или питомцы. Рабочие животные, иногда любимцы. В холке пони — ну, примерно до пояса взрослому человеку. Есть даже карликовые — они ростом с телячью ногу. Так что воспринимаются скорее как экзотические питомцы. Мяса пони я никогда не пробовал. Была однажды конина — в каком-то бутере из супермаркета. Жёсткая, сухая, безвкусная. Да и вообще, вкус мяса определяется не мускулами, а жиром. Поэтому на мясо идут в основном те, у кого жира больше — вроде коров или свиней. Они, кстати, вкусные до безобразия. Особенно коровы… чертовски вкусные.       Он не успел договорить, как Дид разразился смехом — громко, с надрывом. Тайтл подпрыгнула на месте, едва не опрокинув подушку, на которой сидела. Глаза у неё расширились, уши встали торчком.       — Ты совсем сдурел?! — заорала она и, схватив подушку зубами, со всего размаху влепила ей мужу по башке. — Мы тут, значит, обсуждаем, как твой сын ел бутерброд из лошади, а ты хохочешь, как жеребёнок в траве?! Да я чуть из шкуры не выпрыгнула, болван!       — О-о-ох, вот этого мне как раз и не хватало, — выдохнул жеребец, утирая слезу со щеки. — Помнится, когда я работал на ферме у тёти Бин, у них там паслось стадо коров. Эти тёлки — те ещё штучки, скажу я вам. Стоило какому-нибудь жеребцу показаться в радиусе пары сотен метров — сразу начинаются игривые взгляды, покачивания крупом и всяческие намёки, мол, «Подходи, милый, попробуй свежайших молочных деликатесов». Такое ощущение, что у них охота длилась круглый год.       Он выдержал паузу, давая остальным переварить сказанное.       — Один раз братец Пол куда-то запропастился. С ним — и всё стадо. Мы уже думали, что их уволок кто… а потом находим его, пытающегося выскользнуть из сарая, где все эти девицы расположились. Морда вся в белых разводах, будто он лицом в ведро с молоком нырнул. — Дид снова прыснул, и на этот раз он был не один. Кьюр, правда, не знал, как ему реагировать — то ли смеяться со всеми, то ли смущаться. Впрочем, как говорится, когда в Риме… — Тётю Бин чуть инфаркт не хватил. Она его, наверное, добрый час чехвостила, а тот в это время ёрзал на месте, пытаясь удержать всё то молоко, что плескалось у него в животе! Она этому бедному жеребчику сказала, что если тот хоть раз попробует пристроить своего «Пола-младшего» к этим коровам, то до конца жизни будет просыпаться от тёплого молока на завтрак. Ха-ха-ха! — жеребец выдохнул и добавил: — Мы его всё лето называли Молочные Усы. Ставили ему пустую кружку с печенькой сверху перед сменой. Иногда ещё записки подкидывали: «Приходи, наполни меня, жеребец»… — и тут Дид захлебнулся от хохота, уронив голову на подушку.       Как ни старалась, но Вайнс всё-таки не удержалась — тихий, искренний смех вырвался сам собой.       — Бедный жеребчик. После такого, боюсь, он мог и комплекс себе заработать. Надеюсь, хоть из города не сбежал от стыда?       — Та не, всё с ним в порядке, — отмахнулся Дид. — Женился, представляешь? Мы его ещё долго подначивали на семейных посиделках — ну так, по-доброму. А он вон как: нашёл себе единорожку с запада, ближе к Кантерлоту. Судя по рассказам — та держит его в узде покруче любой тёти Бин. И, кажется, в этом году он её, наконец, обрюхатил. Так что всё закончилось миром и потомством.       — Так, всепони, — строго начала Спрэдин Вайнс, — время уже позднее, и маленьким жеребятам, даже если они мнят себя взрослыми философами, пора в кровать. Так что давай, шуруй наверх, чисти зубы и ложись. Только место оставь — я не позволю тебе спать одному после такого дня, ясно? А завтра с утра нас ждёт куча работы, — добавила она, подталкивая Кьюра носом с подушки.       — Ага, иди-ка сюда, проказник, — подхватил Дид, поднимаясь со своей подушки. — И не вздумай улизнуть без обнимашек. Не думай, что я не доберусь до твоего аппетитного пузика, если ты не обнимешь старого жеребца. А ещё не забывай про мамку — ей твоя любовь тоже не помешает.       Он ловко увернулся от летящей в него подушки, схватил Кьюра в крепкие объятия и влепил громкий, слюнявый «чмок» прямо между ушей.       — И запомни, сын, — добавил он, прищурившись. — Как бы тебе ни захотелось перекусить ночью — маму трогать нельзя. Она у нас готовит так, что любой повар с ярмарки в обморок бы грохнулся. Плюс… она кусается. Проверено лично.       Разумеется, пока он вещал, Клин Дид предусмотрительно удерживал жеребёнка между собой и сверлящей его убийственным взглядом женой. Видимо, в прошлом у него был неплохой опыт по удержанию заложников…       — Постараюсь, па, — отозвался Кьюр. — Но ничего не обещаю.       — Это всё, о чём я могу просить, сын, — кивнул жеребец, отпуская его.       Следом жеребёнок подошёл к Тайтл. После всего, что на него сегодня свалилось, уши сами по себе прильнули к голове — будто старались спрятаться. Он получил короткий поцелуй в щёку, лёгкое объятие и, не глядя в глаза, быстро выдал:       — Спокойной ночи. Люблю тебя, мам.       Взрослые молча проводили его взглядом. И только когда шаги стихли наверху, все трое разом выдохнули — как после долгой, нервной паузы.       — Вот уж чего не ожидала, так это такого, — первой нарушила молчание Тайтл.       — Ага. И точно ни в одной из твоих проклятых книг, которые всучила мне, когда была беременна, такого не писали, — буркнул Клин Дид, скользнув взглядом по Спрэдин Вайнс. — Но знаешь… я не могу ему не верить. Ни один жеребёнок в восемь лет не в состоянии выдумать такое — тем более это так сыграть. Да что там — даже взрослому актёру с опытом такое не под силу. Не знаю, откуда у него всё это… но в голове у него явно не то, что у обычных пони.       — И что теперь? — Вайнс тревожно оглядела остальных. — Даже если отбросить все эти его слова о будущем… я не хочу, чтобы пони-будь решил: раз он жеребёнок, значит, из него можно безнаказанно выжимать идеи. Один только тот его шкаф… Да я и подумать не могла о таком. А он выдал это как нечто само собой разумеющееся. Честное слово, за такую идею любой единорог из Кантерлота ногу бы отдал. Или обе. А он — просто ляпнул между делом.       Она вздохнула, качнула головой и перевела взгляд с мужа на Тайтл.       — Пока главное — быть рядом с ним. Я помню, как дедушка сломался, когда узнал, что бабушка не пережила операцию. Я видела это. Видела, как пони уходит в себя, когда боль становится слишком сильной. Мой жеребёнок сейчас — именно такой. Он страдает. И я вам говорю: хоть сама принцесса явись — я всё равно не позволю его у меня забрать.       Тайтл оглядела своих супругов и, словно собравшись с духом, заговорила с необычным для неё запалом в голосе:       — Знаю, что вы переживаете не меньше меня. Но давайте говорить прямо: в этом жеребёнке есть нечто, чего нет больше ни у кого в Эквестрии. Если хоть половина того, что он знает, — правда, то он способен… нет, не просто изменить что-то. Он может перевернуть весь мир.       Она бросила быстрый взгляд на Вайнс и кивнула ей.       — Я с тобой согласна на все сто. Сейчас наша задача — помочь ему пройти через всё это. А потом — дать пространство, где он сможет вырасти и раскрыться. Потому что, если мне не изменяет чутьё, Кьюр вполне может стать новым Смарт Куки… или даже вторым Старсвирлом. И я готова спорить на свой хвост.       С этими словами Тайтл подошла к Вайнс и легла рядом, касаясь бока сестры по табуну.       — Вайнс, если тебе вдруг покажется, что ему не хватает нашего с Дидом участия — просто скажи. Я могу работать из дома. Ну, хотя бы пару дней точно. А если у Дида нет выставок или встреч, он тоже сможет быть рядом. Всё же жеребцы должны иногда побыть наедине. Поговорить по-жеребцовски. Это важно. — Она на секунду замолчала, словно подбирая точные слова. — Кьюру… да и всем нам будет легче, если он будет знать: мы рядом. Всегда. И не отступим.       Определившись с дальнейшим курсом, взрослые быстро прибрались: подушки вернулись на свои места, а сами они направились наверх — готовиться ко сну. Тайтл с Дидом вырубились почти мгновенно, как только оказались в постели: он растянулся на спине, разметав ноги, а она улеглась на бок, закинув передние копыта ему на живот.       Вайнс же заглянула к сыну и застала его лежащим на животе с открытыми глазами. Он всё ещё не спал.       Тихо поднявшись на кровать, она обвилась вокруг него подобно маме-кошке и нежно прижала к себе. Несколько раз провела языком по его макушке, по загнувшимся ушкам — размеренно, с материнской теплотой. Кьюр не возражал. Напротив, воспользовался моментом: перекатился на бок, устроился между её передними и задними ногами, голову положил прямо ей на грудь. Мать запела. Без слов, просто напев — тихий, тёплый, как лёгкий ветер в траве. От её дыхания и запаха, от укачивающего ритма мелодии веки Кьюра постепенно начали тяжелеть. Тело расслабилось, и он провалился в сон, всё ещё ощущая, как мягкое тепло её боков колышется при каждом вдохе.       Когда он окончательно уснул, Вайнс осторожно поцеловала его в мордочку, после чего опустила голову на подушку и присоединилась к уже отправившейся в путешествие по снам семье.