Часть 1. Прятки с ненулевой суммой. 1.1. Десятый

And my necklace is of rope, I tie it and untie it

.

Lorde – Yellow Flicker Beat

***

Кровь никак не оттирается с рук. Би с досадой думает, что должен был уже к этому привыкнуть за те два года, что он держал в руках тесак, но каждый раз опять тëр мочалкой кожу по паре часов, пока она не краснела уже сама по себе. Такими темпами у него опять закончится мыло – он делал его из коровьего сала сам, но стащить лишний кусочек чревато новыми следами плетей на спине. Капитолий не терпит, когда у него что-то воруют. Мыло, которое удаётся купить на рынке, Би использует только в банные дни, и для крови оно не годится – жëсткое и сильно пахнет. Би с радостью оставлял бы его Ливу всë целиком, но своего бы тогда совсем не хватало. При свечах умывать руки неудобно, тени становятся слишком отчëтливыми, яркими, сливаясь с темнеющей кровью, так что с началом рассвета Би, стараясь не разбудить Лива, покидает комнату через окно и выбирается на крышу. Никто не лазает в десятом лучше него. В прошлом не раз и не два ему влетало за то, что его видели на чужих крышах, и Би научился прятаться. Он чувствовал себя бесшумной летучей мышью – у них в сарае живëт несколько таких крылатых недоразумений. Они выглядят странно, словно вещи, несовместимые друг с другом, связали вместе намертво. О Би можно сказать то же самое. В десятом всегда тепло, просторно и много работы, потому люди здесь крепкие, загорелые и коротко стригутся. Би же всегда был худым, как щепка, лохматым и бледным, ужасно бледным для того, кто не терпит пятна крови на руках. Его пальцы такие длинные, что швея Квин не соглашалась на просьбу Лива сшить ему перчатки, чтобы перестал цеплять занозы ладонями, лазая по деревянным домам. Даже в ответ на корзинку с её любимой ежевикой последовал отказ. – Ткань на твоего задохлика переводить? – возмущалась она. – Прозрачных одноразовых перчаток на бойне с него хватит. У швеи Квин замечательный дом, на крышу которого очень удобно лазать, и с тех пор, как Би это выяснил, она его невзлюбила. – Из-за пальцев они до запястий не налезают, – бурчал Би себе под нос. Дочь швеи Квин, Квотер, утешительно хлопала его по плечу. – Ты похож на долгопята, – говорила она. – Я читала о нём в одной отцовской книжке. Маленький зверëк с большими глазами и длинными пальцами. Очень милый. Жаль, что в Панеме не водится. "А где же водится, если кроме Панема ничего нет?" – озадачился Би, но вслух ничего не сказал. Квотер Квин всегда была странной, не менее странной, чем он сам – тëмно-русые косички она заплетала криво, как будто вставив внутрь проволоку, а зелëные глаза её покрывал туман, и хотя слепой она не была, но поднимала взгляд чуть выше необходимого, никогда не смотря прямо на собеседника. Би не нравятся прозрачные перчатки, они неприятно липнут к коже. Ему бы хотелось работать голыми руками, но за несоблюдение гигиены наверняка влепят выговор, а то и вовсе отстранят от работы, от заработка. Да и с кровью впридачу пришлось бы чистить пальцы в районе ногтей от ошмëтков плоти. Такая строгость в работе его раздражает, во многом потому, что в глубине души он желал бы послать в Капитолий пламенное послание в виде грязного мяса. Потому что десятому дистрикту не достанется ни одного приличного кусочка из того, что он отделил от костей. Когда он в первый раз сказал это вслух, Лив резко ударил его. – Думай, что говоришь, – рявкнул он. – Если не хочешь отправиться вслед за папашей. Миротворцы быстро укоротят твой язык. Строго говоря, сорокалетний Белив Мейд ему никто и не имеет никакого права с ним так обращаться, однако в восстании шестилетней давности Би потерял родителей и оказался никому не нужен, кроме ворчливого отшельника, почти приросшего к земле. В свои сорок он кажется совсем старым, ноги его плохо гнутся, руки не поднимаются слишком высоко, да и ходит он медленно, а потому работать с животными ему не дают. И всё же сил его хватает на прогулки вокруг пастбищ, с которых он приносит ягоды, коренья и травы, и на маленький огород во дворе. Сил хватает и на удары для Би, когда тот пугает Лива словами или проказами. Би знает, что спорить с ним бесполезно, поэтому научился прятаться и в речи – полезный навык для того, кто существенную часть времени проводит на работе под присмотром миротворцев. Подростки десятого были обязаны проходить практическое обучение, чтобы к восемнадцати годам уметь обращаться с коровами и свиньями, спокойно вести четвероногих подопечных от рождения в хлеву до забоя в загоне скотобойни. За обучение платят, как за настоящую работу, но заниматься им приходится вечером, после теоретических занятий, из-за чего свободного времени совсем не остаëтся. Каждую неделю их меняют местами – ребята со скотобойни переходят на пастбища, с пастбищ отправляются в хлев, из хлева встают за стол мясника, а оттуда идут работать в полях с зерном. Девочки тоже могут работать на бойне, но большинство из них слишком слабы физически, так что им остаётся убирать хлева, доить коров, упаковывать колбасу, косить сено. На каждом из мест к ним приглядываются, пытаясь решить, где они больше пригодятся, когда, наконец, вырастут. Самых умных примечают ещё в школе – им предлагают работу в генетических центрах на севере дистрикта. Би однажды намекнули, что предложение поступит и ему в следующем году, но тот не проявил интереса к переезду. К счастью, хотя бы в профессии у каждого есть выбор. Относительный. Одноклассник Би, Агат Болейн разрыдался, впервые попав на скотобойню, и Би, предчувствуя отвратительную неделю впереди, поджал губы, пытаясь ему не врезать. Самому Би на миг стало не по себе от запаха крови, но больше – от присутствия рядом миротворцев. Работа – единственное место, где им легально дают в руки оружие, что требует контроля со стороны. Вскоре пустые лица у самых нежных парней из класса сделались верной приметой того, что на этой неделе им выпала скотобойня. По какой-то причине Би намного легче, чем остальным. Ему нравится возиться с мясом, наблюдать, как оно перестаëт быть похожим на быка, чью голову он гладил пару дней назад, совершать превращение своими руками. Би был бы совсем доволен именно этим ремеслом, если бы всё не заканчивалось кровью, которая не оттиралась с рук. Странно вспоминать теперь детство, когда он давал всем встреченным по пути коровкам имена, а потом с недоумением спрашивал, куда подевались Головастик, Топотун и Пятнашка. В десять лет его утешило, что он не съел ни кусочка от тех быков, а сейчас обидно никогда не попробовать нормального мяса. Только непригодные для капитолийцев отходы производства. Би в очередной раз вглядывается в запястье, отодвинув от него мочалку. Кожа горит, но она наконец-то чиста. Завтра – то есть уже сегодня – день Жатвы. Работы не будет, и последний кусочек мыла успешно дождëтся новой партии, пока он будет пасти коров и работать в хлеву. Всё складывается удачно, если не вспоминать о том, что происходит на Жатве. В частности о том, как плачут дети, которые ещё не столкнулись со скотобойней. Считалось, что они достаточно взрослые, чтобы убивать других детей на арене, но недостаточно взрослые, чтобы вскрывать артерии коровам и свиньям. Би переводит взгляд в сторону города, где стоит школа, а потом на длинные тёмные блоки хлевов – он отлично их видит на открытом пространстве. И коровы, и быки в отдельных корпусах всегда мычали, когда школьники заходили внутрь, словно здоровались с ними, узнавали. Би думает о том, что люди в Панеме, в том числе он сам, похожи на этих животных. Они точно так же сидят взаперти, каждый в своём дистрикте, и едят, что дают, пока ими пользуются, отнимая всё, что могут отнять. "Вот только корова, бык или свинья обязательно в итоге оказывается в загоне для забоя, – думает Би. – Им везёт так быстро расставаться с жизнью и не видеть, что происходит дальше. А с нами играют на Жатве и после неё, как кошка с мышью. Лучше бы просто казнили". Би с тоской смотрит в сторону алого горизонта. На многие мили вокруг нет ни одного дерева, лишь бесконечные поля для пастбищ, хлева да городские строения. Негде спрятаться от внимательных глаз столицы. Через несколько часов на огромную площадь у Дома Правосудия и на ближайшие к площади улицы свезут всех, кто живёт далеко, и там снова станет не протолкнуться. Говорят, у них в десятом живёт мало людей, но Жатва всегда заставляет Би сомневаться. Он замечает братьев Солт издалека – мало того, что вокруг ничего не закрывает обзор, дом отшельника ещё и стоит на холме. Рей и Мей забираются к его двери почти бегом и, запыхавшись, и задирают вверх гладкие мордашки. Они лазают хуже Би, но сейчас даже не пытаются – не хотят испачкать единственные парадные костюмы. Солты погодки, но кажутся близнецами, настолько похожи сжатые в смешных маленьких улыбках губы, вздорные носики, блестящие умом карие глаза, даже кудрявая чёрная прядь торчит из чëлки кверху у обоих одинаково. Как корова лизнула. – Кровопийца! – довольно зовëт его Мей. Это прозвище старше нового века Голодных игр – десять лет минуло с того дня, как Солты впервые увидели клубнику в зубах Би. Рею тогда было всего пять, а Мею на год меньше. – Разоделись так рано зачем? – уточняет Би, прислонившись к покатой поверхности крыши так, словно собрался загорать. Солнце медленно занимает лучами небесный свод, церемония начнётся ещё не скоро. – Мама сказала, чтоб не носились, – усмехается Рей. Как будто хоть что-то способно остановить этих двоих. Особенно когда они приходят к Би. Особенно в день Жатвы. Би спрыгивает к ним, не покачнувшись при приземлении, и довольно заключает про себя, что научился. Он долго добивался ловкости, как у дикого зверя. Би копирует улыбки Солтов. – Ну, что выбрали в этом году? Они придумали эту забаву в первый же год участия Би в Жатве. Трибутам позволялось забрать с собой талисман из родного дистрикта, и троица каждый раз выбирала себе новые. Это помогало поверить, что не происходит ничего ужасного, что они готовятся не к смертельной жеребьëвке, а, например, к костюмированному балу, одной из грандиозных вечеринок Капитолия. – Я хочу хвост ящерицы, – с азартом восклицает Мей. – До игр проходит неделя, как раз бы засох. А если не выберут, можно подсунуть его Бекки за обедом. Представляю, как она будет визжать. Рей фыркает, доставая из кармана колокольчик без язычка. – От Мерил. Так зовут их козу. Наверняка их отец, кузнец Солт, выковал ей новый. – Неплохо, – одобряет Би и косится на Мея. – А где же хвост? – Пойдём сейчас ловить! – отвечает тот и тянет его за руку в сторону пустыря, где ящерицы вылезают греться на солнышке. Би поддаётся, смеясь. – А ты что выбрал, опять ничего? – спрашивает у него Рей, идя рядом. – Ничего. Меня не заберут. Би говорил это уже третий год и неизменно оказывался прав. В десятом дистрикте достаточно детей, которые не доживут до совершеннолетия – луговые змеи, тесаки и рога быков, не говоря о болезнях и голоде, исправно вредили спокойной жизни. Но Би несложно предположить, кто именно отправится на арену. – Ты говоришь, нас тоже не заберут, но мы всё равно выбираем талисманы, – слегка разочаровано тянет Рей. Он всегда так звучит, когда Би не пускает его слишком близко, не позволяет узнать слишком много. Би действительно уверен, что его друзей невидимый серп Жатвы не тронет – им суждена слишком долгая жизнь для мальчишек, которые на арене не протянули бы и суток. Они живут на границе, почти в деревне, но всё равно считаются в школе городскими, неженками, не знавшими настоящего голода. Из деревенских с ними общается только Би, поскольку сам был раньше городским мальчишкой, и он единственный знает, что Солты тоже не видели за жизнь ни куска свежей говядины. – Значит, вы мне не верите, – пожимает плечами Би. – Я и не ждал. – Неправда, я верю! – возражает Мей. – Но пусть никто больше не знает. В день Жатвы братья Солт приходят к нему сразу после пробуждения по одной причине – почувствовать себя в безопасности. Три года назад они сначала не поверили, когда Би по секрету сказал им, что знает, кто станет трибутом в этом году. Он назвал им два имени, и когда со сцены произнесли именно их, Солты наконец приняли его слова всерьёз. – Как ты это делаешь? – щурился Рей, сжимая в руках выбранную в том году подкову – мать сказала им, что такая приносит удачу. – Не спрашивай, – качал головой Би. Рей много раз после того пытался вытащить из него правду, но так и не вышло. Мей не стал копать так глубоко – легко окрестил Би Пророком (хотя Кровопийцей звал всë-таки чаще), посчитав его знание волшебным, и принялся каждое утро спрашивать, кто следующий будет на Жатве. – Я скажу только в тот день, – через неделю отрезал Би, устав от допросов с двух сторон. Тогда он жалел, что раскрыл друзьям часть своей тайны. Три года спустя Би скорее рад, что так поступил. Он не сдержался, когда увидел, как плачет Мей в ужасе от мысли, что теперь очередь Рея участвовать в Жатве, а сейчас никто из них троих не боялся. Далеко до того, чтобы этот день стал для них обычным выходным, но сносить его так намного легче. Как будто в насмешку над жителями десятого, в день Жатвы на памяти Би всегда ярко светило солнце. Ящериц на пустыре собралось много, и Би бесшумно подкрался к ним, успешно поймав одну за хвост. Протянув добычу Мею, Би медленно потягивается. Из-за крови на руках он всю ночь не спал. Поскорее бы Кассандра Флëр вытащила из толпы двух приговорëнных и отправилась с ними восвояси – можно будет набегаться с Солтами по лугам, а после вдоволь выспаться. – Это Квотер, да? – рушит его мечтательную картинку в голове Рей. Би недовольно переводит на него взгляд. Мальчишка умнеет с каждым годом. Впрочем, был бы он глупым, Би не дружил бы с ним так долго. – Да, – нехотя признаёт он. – Сегодня она. Би отчаянно старается не думать, как отреагирует на её смерть швея Квин – факты подсказывают, что плохо. Лишь ради дочери она держалась так долго после смерти мужа в той же гражданской войне, в которой сгинули родители Би. Без одежды город вряд ли останется, но на людей лучше действует утешение в других людях, чем в работе – Би под крылом одиночки Лива тому живое доказательство. – Ты не пускал нас к ней, – не глядя на Би, говорит Мей, привязывая к хвосту нитку. – А сам общался, как будто ревновал ко всем. – Она странная, – пожимает плечами Би, – а мне нравятся странные. – Ты тоже странный и тоже нам нравишься, – улыбается Рей. – Мей прав, со стороны заметно, как ты всех от неё отваживал. Думал, так легче отпустить? Би толкает его в плечо. Неприятно, когда Рей копается в его голове, но что ни говори, он не перестанет это делать. Это его любимое занятие наравне с тем, как Би любит варить мыло. Хотелось бы, чтобы жребий пал на кого-нибудь другого вместо Квотер Квин. Например, на Бекки Боттом – заносчивую дочь мэра, которая ненавидит запах скотобойни. Агат Болейн разрыдался ещё раз, когда она прошлась по ним оскорблениями на второй день практики, и Би был близок к тому, чтобы на неё накричать, но сдержался. Ни он, ни Солты не знают никого, кому бы нравилась Бекки, оплакивать её стала бы только семья. Но вздорной девчонке суждено прожить долгую жизнь, в отличие от бедняжки Квотер. Би видел имена и числа над головами людей, сколько себя помнил. Стоило поймать в поле зрения хотя бы левую или правую половину чужого лица, как в воздухе возникали и медленно плыли красные надписи. Символы были в них разного размера и оказывались на разной высоте, словно написавшему сложно было черкать их по воздуху. Би рассказал о них только родителям, и те, будучи городскими состоятельными торговцами, привели его к матери Солтов, Холли, чтобы та осмотрела его. Холли Солт работала ветеринаром, и вдвоём с мужем у них выходило неплохо зарабатывать для того, чтобы растить двух сорванцов, с которыми Би тогда же и познакомился. Мать, школьная подруга Холли, не стала углубляться в подробности. – У него проблемы либо со зрением, либо с головой – помоги понять, с чем именно, – сказала она, даже не попытавшись понизить голос. Би скуксился – малявки, следящие за своей матерью из коридора, тут же перевели на него полные нездорового интереса взгляды. Би казалось, теперь его будут дразнить психом все дворы до единого, но Холли Солт, единственный в городе ветеринарный врач, а не обычный аптекарь, осмотрев его, заявила, что он полностью здоров. А малышня Солтов молчит об этом случае в школе и во дворах и по сей день, так и не связав его с предсказаниями. Единственный человек, чьего времени Би не видит – это он сам. Сперва он боялся за свою жизнь, думал, что должен сгинуть вместе с родителями, но они оставили его одного, и Би задумался, может ли он вообще умереть. Чем больше проходило лет, тем сильнее менялся этот вопрос, и сейчас Би всё пытается прикинуть, стóит ли жизнь в десятом того, чтобы не умирать. Он человек из плоти и крови, он растёт, значит, однажды начнёт стареть и наверняка когда-нибудь умрёт, но стóит ли всё, что происходит вокруг него, того, чтобы доживать до этой старости? Если он волен выбирать себе время смерти, единственный, кому дозволено выбирать, как он распорядится этой бесценной возможностью? Кто-нибудь более отчаянный и более голодный, наверное, вызвался бы добровольцем на Жатве. В прошлом, до второго восстания добровольцы от дистрикта были, и даже не раз. Бедняки на пике своей физической формы решали попытать счастья в смертельной схватке, чтобы получить шанс на безбедную жизнь до конца своих дней. По слухам, были те, кому удалось, первые хозяева Деревни победителей. Часть из них умерла от старости, часть сгинула во второй гражданской войне. Сейчас дома стоят пустые – за шесть лет никому из десятого не удавалось пережить хотя бы двое суток на арене. Правила почти не изменились – каждый год 4 июля из столицы в дистрикты прибывали капитолийские модницы, чтобы жребием выбрать мальчика и девочку от 12 до 18 лет для участия в кровавой резне до последнего выжившего. Победитель получал дом со всеми удобствами и достаточные средства для богатого существования, а его дистрикт – щедрые пайки на весь следующий год. Когда новая волна игр только началась, Би мечтал, что их трибут выиграет, и тогда ему наконец дадут поесть настоящего мяса и привезут хорошее мыло. Первый же год сильно подкосил его энтузиазм – числа над головами выбранных трибутов не оставляли надежды. По окончании первых игр Нового мира Лив объяснил Би, как работают тессеры, и тот с готовностью попросил вписать своё имя на карточки трижды. Растущему организму была нужна еда, много еды, а Лив при всём желании не мог её предоставить. Хотя лишь зерно и масло не могло насытить Би по-настоящему, оно было лучше, чем ничего. К пятнадцати годам, когда Би должны были взять на практику, Лив надеялся, что Би откажется от тессер, от бóльшего риска оказаться на карточке в идеально чистых руках Кассандры Флëр. Но, поразмыслив, Би и после продолжил получать два лишних пайка каждый месяц. Он смотрит на других детей внимательно и легко вычисляет, кто из них окажется на арене. Десятый всегда проигрывает, и каждый год находятся дети, чья жизнь завершается в июле. Имя Би в этом году написано на восемнадцати карточках, но будь их хоть сто восемнадцать, Би остаётся спокоен, зная, что кто-то другой взойдёт на эшафот. А у него тем временем будет пусть и скудное питание, но в тройном размере. Весьма далеко от голодной смерти. Его зрение – ошибка, позволяющая обманывать систему. Лив спокойно живëт на своих овощах, кореньях и ягодах, не притрагиваясь к подачкам Капитолия. Благодаря этому Би точно знает, что во время восстания Лив был на стороне его родителей – пусть не в рядах армии, но хотя бы в мыслях. Бунт и Лива, и Би тихий, не осязаемый со стороны, и Би радует эта скрытность, но ему всё же не хватает простора для голоса. Злости копится слишком много, чтобы можно было вместить в удар тесака и пару пайков. Когда наступает время расходиться, Мей тянет Би за рукав. – А из мальчиков кто? Рей замирает – здесь у него нет версий. Внимание Би не было сосредоточено на ком-то одном весь год. – Агат, – отвечает Би. – Или Саммер. – Или? – дружно повторяют братья, округляя глаза. Июль в этом году богат на смерти. Когда одного мальчишку заберут, второй умрёт в дистрикте примерно в то же время. Би прикидывает, что на арену вероятнее всего отправится Саммер – несчастному, неприспособленному ни к чему Агату будет легко отбросить коньки на родине. – Такого ещё не было, – встревоженно восклицает Мей, и Би с досадой думает, как бы он опять не начал плакать. – Почему ты не уверен? – хватает его за другой рукав Рей. – Расслабьтесь, – выдыхает Би, стараясь не раздражаться. – Это вообще может оказаться мальчуган из долин или побережья, у нас большой дистрикт. Просто из наших подходят эти двое, и всё. Они отпускают его рукава, но взгляды у них ещё напряжëнные, так что Би, взъерошив им волосы, тихо смеётся. – После Жатвы приходите на Алый камень – посмотрим, сможете ли влезть на него сегодня. С меня черника, с вас сыр. Алым камнем называют большой валун выше человеческого роста, условно отмечающий границу пастбищ. Там, на клочке нетронутой коровами земли, они втроём часто устраивают пикники в выходные дни. Мей нетерпеливо подпрыгивает. – А подумаем вместе, как подбросить хвост Бекки? Там нас никто не подслушает. – Идёт. Рей хлопает его по плечу, прежде чем они с братом покидают его. Лив ожидаемо ворчит на Би, когда тот возвращается. На обед у них суп из крапивы с картошкой, лепёшки с маслом и ягоды. Маловато, чтобы наесться, но Би приберегает всё, что достаётся мясного, на недели, где нужно махать тесаком. После Би таскает вëдрами воду от колонки взамен той, что израсходовал на рассвете, и тщательно моется в тазу. Парадных костюмов у них с Ливом нет, но Би, разменяв зерно на деньги, однажды достал им приличного вида рубашки и брюки. Одна из неприятных вещей в день Жатвы – обязанность надевать эти неудобные тряпки, как будто стараясь стать копиями президента. Застëгивая линию пуговиц, Би думает, что у главы Панема слишком много времени, чтобы заниматься этим каждое утро. Может, у него есть ассистенты и для этой дурацкой задачи? Лив не выглядит лучше в рубашке, и это утешает – требование столицы о нарядном внешнем виде будет не выполнено. При этом наказывать Лива не за что – формально всё верно, одежда чистая и точно не рабочая. Они идут на площадь медленно, так медленно, что Би лениво думает, не придут ли они последними, обращая на себя внимание. Было бы забавно ткнуть палкой Капитолий ещё и таким образом, как будто говоря "Мы не хотели сюда приходить. Никто не хотел сюда приходить и никто не хочет здесь находиться". Но всё же они добираются до площади раньше, чем поезда с жителями дальних районов на вокзал. По толпе уже ходят собиратели ставок – Би легко мог бы выигрывать деньги каждый год, но предпочитает с ними не связываться. Они из той же породы, что миротворцы – наблюдатели и стукачи. Как и всегда, Би не улавливает, когда капитолийцы успевают подготовить площадь для церемонии. Ночью он не спал, но не заметил в городе никакого движения. Однако на всех магазинах уже развешены флаги, а на крышах разместились телевизионщики с камерами. Би косится на них с раздражением – крыши всегда были его территорией, и необходимость терпеть на ней чужаков не украшает этот и без того неприятный день. Пока обшарпанные поезда тормозят и открывают двери для толпы жителей внутри, Би, отпустив плечо Лива и не слушая, что тот говорит ему вслед, проталкивается вперёд через поток людей, чтобы добраться до стола регистрации. С готовностью протягивает руку для пробы крови из пальца. – Бейонд Бëздей, – чётко произносит он. Специалисты Капитолия записывают его, не глядя. Би ставит отпечаток пальца и крутит головой в поисках своих. Находит быстро – по знакомым надписям над головами – Би достаточно высок, чтобы не упустить их. Встав, наконец, на своё место в огороженном загоне для детей десятого, ищет теперь глазами Солтов. Стоит найти их – в разных рядах по возрасту, Рей чуть ближе – и подмигнуть Мею, показавшему ему большой палец, как толпа затихает, чтобы воздух пронзили звуки каблучков по асфальту. "Кассандра Флëр". Надпись плывёт в воздухе над её лицом, но Би, как всегда, не верит, что оно настоящее. Ни у кого в десятом нет абсолютно белых волос, и Би готов поставить что угодно на то, что ни в одном дистрикте нет человека с синей кожей и с небольшими алмазами, вживлëнными в скулы. Острый нос делает её похожей на птицу. "Почему мы слушаем эту птичку, папа? Мне не нравится, как она поёт". "Потому что за ней стоят миротворцы, которые, к сожалению, отлично умеют стрелять". Кассандра едва заметно морщится, и Би сжимает губы. Десятый дистрикт – предпоследний с конца, и за шесть лет ни Кассандра, ни трибуты отсюда не сделали ничего выдающегося, чтобы позволить капитолийке поработать в месте получше. Она возвращается сюда с выражением скорби на лице, но Би понимает, что Кассандре плевать на обречëнных детей. Просто к своим обязанностям она относится как к наказанию. Впрочем, кислая мина сходит с её лица, как только на сцену направляются объективы камер. – Добрый день! Счастливых вам Голодных игр, и пусть удача всегда будет с вами! Даже речи совсем не изменились со старых игр. Президент знает простую истину – не стоит трогать то, что работает. А работало многое целых 75 лет. Кассандра сегодня вся в светло-голубом, и потому кажется, что её кожа тёмная. Пиджак с узкой талией и большими карманами в сочетании с маленькой шляпкой смотрится нелепо в глазах Би: для работы вид слишком нарядный, для праздника – слишком скованный. Ладонями в лëгких перчатках разгладив юбку-карандаш, Кассандра передаёт слово мэру Боттому, и начинается самая скучная часть Жатвы – монотонный рассказ о первом и втором восстании, о милости президента, оставившего правила прежними, о долге детей заплатить за грехи родителей. Би удивляет, как можно из такой ужасной вещи, как война, сделать такую речь, что даже ему, потерявшему в той войне семью, хочется зевнуть. Рей на два ряда впереди и правее оборачивается к Би и закатывает глаза. Ему должно быть ещё скучнее. Мэр садится на стул в дальнем конце сцены, и Кассандра снова выходит вперёд. Все глаза на площади устремляются на два внушительных прозрачных шара с бумажками внутри. Би пытается прикинуть, сколько вообще в дистрикте подходящих детей – тысяч пять? А сколько из них берут себе тессеры? Насколько много карточек пришлось напечатать или подписать? – Как и всегда, начнём с девочек, – напоминает Кассандра, и её длинные серебряные ногти опускаются в шар. – Квотер Квин! Все, кто знает её, ищут Квотер глазами, только Солты первым делом смотрят на Би. Тот глубоко вдыхает, зная, что сейчас начнётся. И действительно, швея Квин в ужасе с криками и слезами бросается к загону с детьми, пока её дочь поднимается на сцену, оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что кто-то выпрыгнет из толпы и скажет, что это шутка. Миротворцы не дают её матери продвинуться далеко, а Квотер снова смотрит куда-то вверх, становясь на сцене рядом с Кассандрой. Би жалеет, что нельзя на минуту стать Агатом и закрыть уши руками, но в планы Капитолия не входит перекрывать криками объявление другого трибута, так что швею Квин быстро убеждают замолчать, если она хочет позже попрощаться с дочерью. Как только тишина возобновляется, Би выдыхает. Вряд ли родители Саммера устроят что-то подобное, а значит, самое сложное позади, надо только подождать, когда Кассандра достанет своими невероятно длинными ногтями маленькую несчастную бумажку, развернёт её, и... – Бейонд Бëздей! Ошибка. Почти минуту Би стоит на месте, потому что озвученное не может быть правдой. Невозможно, он защищён своим отсутствием времени смерти, его не должны выбрать. Это должен быть Агат или Саммер, один из них должен отправиться на игры, а другой умереть дома... А почему они оба не могут умереть дома? Плечи Би опускаются, взгляд его тянется вверх, к голубому небу без единого облака, а сам он чуть не падает, стоит ему отыскать разгадку. Он так легко поверил в своё превосходство, в безопасность, так хотел поверить, что не рассмотрел прочие варианты. Корову при забое оглушают, и Би сейчас чувствует себя так же, словно металлический штырь вонзили в череп, смертельно парализовав. Ещё немного, и его подвесят за ногу головой вниз и перережут горло, чтобы кровь стекала на асфальт. Миротворец толкает его в спину, и Би делает шаг, потом второй, третий. Толпа молча расступается перед ним, пропуская к лестнице на сцену. Кассандра притворно улыбается ему, как и всем, кого забирает. Алмазы выглядят ещё уродливее с этой улыбкой. Откуда у сопровождающей предпоследний дистрикт такие деньги, чтобы вставить себе в скулы алмазы? В телевизоре подобное было только у элиты, допущенной на балы в президентский дворец. Наверняка у Кассандры подделка. Возможно, у этой женщины на самом деле нормальные скулы, а эти камни просто приклеены. Би думает о чём угодно кроме того, что происходит, потому что если он вернётся мыслями к своему имени в устах этой синей птицы, его снова парализует. Так заедает старый швейный станок в доме Квин, когда проглотит слишком много ниток. Би встаёт на сцену рядом с Кассандрой и Квотер, не слыша ни слова, ни звука, как будто удар невидимого штыря лишил его слуха, и опускает взгляд на толпу. "Солты", – пронзает его внезапная мысль, и он ищет их глазами. Мей плачет в объятиях нескольких одноклассников, а Рей смотрит на сцену с отчаянием. Би хотел бы подготовить их к этому, хотел бы отгородить от себя так же, как отгородил от Квотер. Если бы он только подумал о других вероятностях... – Прости, – одними губами произносит Би, глядя Рею в глаза, и тот кивает в ответ. Наверное, они решат, что Би всё знал. Что ж, это больше не важно. Либо его убьют на арене, и тогда не о чем будет переживать. Либо он вернётся и сможет им всё объяснить. Би ловит эту мысль, как бабочку сачком. Он может вернуться. Если выиграет, у него будет большой дом, настоящее мясо, лучшее мыло и всё время мира, чтобы рассказать Солтам правду. Может быть, даже правду о зрении целиком.