1.2. Седьмой

Босые ступни касаются хвойных игл и замирают. Эй хочется согнуть пальцы, впиваясь в землю и в ковёр иголок, прорастить корни и навсегда остаться деревом в лесу. Однажды её срубят, как и все прочие, но тело её обретёт новую жизнь в мебели, например, или бумаге. От неё в человеческой форме нет никакого толку. Многие подростки её возраста отлично умеют обращаться с топором и с двенадцати лет работают после школы в лесу, добывая сырьë для заводов и фабрик седьмого дистрикта. Эй не поднять даже самый маленький топор, сделанный для десятилетнего ребëнка. Ей приходится работать на фабрике, и чувствует она себя там, как в клетке. Машины, создающие бумагу из древесных материалов, так шумят, что не слышно собственных мыслей. Рабочие общаются между собой криками и продолжают разговаривать очень громко и за пределами фабрики. Когда Эй была младше, они приходили в лес вместе с ней и своими голосами заглушали все другие звуки, расстраивая её. К счастью, уже два года за ней не следят так назойливо. На фабрике она на подхвате – помогает всем на бумажной линии от сортировщиков сырья до упаковщиков готовых пачек листов. Формально Эй прикреплена к резчице Норе Тëрн – вместе они загружают огромные рулоны в станок, хотя Нора в состоянии делать это одна, что по ней и не скажешь – из крупных габаритов только высокий рост. Эй же быстро устаëт, и Нора отправляет её помогать остальным. Каждое поручение она выполняет в точности, и наградой становятся улыбки рабочих, когда они поднимают пальцы вверх, молча благодаря её – знают, что Эй не любит криков и предпочитает объясняться знаками, как немая. Другой наградой служит зарплата, на которую можно купить еды, полезных в хозяйстве вещей и немного пряжи – старушка Уиллоу любит вязать. Больше всего из поручений Эй нравится выходить из помещения с машинами и станками – принести рабочим воды, сообщить о поломке специалистам по ремонту, передать вопрос начальству или поговорить с кем-нибудь в городе, получив разрешение на выход. К сожалению, ни одно из них не предполагает выхода в лес. Пробираться туда приходится во время короткого перерыва между школой и работой, пытаясь за десять минут впитать в себя всё, чем полнится здесь воздух. Через два года школа закончится, и придётся торчать на работе весь день, не отрываясь от машин. Даже выходить из шумного зала не дадут – поставят на станок основным работником, как Нору. Эй не уверена, что справится – работа с рулонами и так считается несложной, а если она устаёт после пары часов подобной, то что уж говорить о полном рабочем дне. Может, её уволят после первых же суток. Может, ей всё же придётся искать в лесу целебные травы и продавать их в аптеку, чтобы не превратиться в одну из бездомных, что ютятся в переулках у торгового квартала. Старушка Уиллоу всегда мечтала передать Эй своё ремесло, потому и научила искать в лесу всё, что могло пригодиться. Эй и сама хотела бы в глаза не видеть больше фабрику, но в работе травницы было одно неприятное "но". Очень агрессивное "но" по имени Михаэль Кель. Они учились в одном классе, оба потеряли родителей на войне, оба ходили с каре чуть выше плеча, оба были худы, как щепки, и считались миловидными детьми, но на этом их сходства заканчивались. Дядя Михаэля и его жена владели аптечной лавкой и видели мальчика своим преемником, однако он настоял, чтобы его тоже брали на практику в лес. Всего за год он так ловко научился махать топором, что бригадиры чуть ли не дрались за право зачислить Михаэля себе в команду. Эй видела, как он работает – удалось подсмотреть во время одной из вылазок в лес. Жестокость появлялась в нём, прорываясь в горящих яростью глазах и маниакальной улыбке, как будто он рубил не деревья, а заклятого врага. Эй так сильно испугало его лицо, что с того дня она не хотела иметь с Келем ничего общего. Даже старалась не выдавать, что заболела, если это случалось в выходные, чтобы не пришлось ходить в аптеку за лекарствами, когда он дома. – Он выбрал лес, – с улыбкой отмечала старушка Уиллоу, кутаясь в бордовый вязаный плед, из-за больших пустот в узоре казавшийся дырявым. – Работать с Келем ты в любом случае не будешь. Эй не говорила ей о своих тревогах, но за сиротой всегда следили слишком внимательно – святая обязанность всех, кто окружал её – и очень любили посплетничать. Как бы сам Михаэль не узнал, что слабачка из его класса от одного его взгляда трясëтся от страха. – Аптека останется его домом, – спокойно отвечала Эй. – Не полезешь ведь в берлогу медведя, даже если хозяин отлучился. Да и кто возьмëт наши травы однажды, если Кель не намерен лечить людей? – Ему понадобится нанять помощника, если он не хочет потерять дом, – всё хитрее улыбалась старушка. – Кого-то, кто умеет готовить лекарства. Или хотя бы способен разобраться в тех, которые его родня покупает у Капитолия. Ему нужен продавец – более любезный, чем он сам. Эй была слабой, но не глупой – намёк старушки она легко уловила. – Мне не нравится идея работать с ним, так с какой стати мне работать на него? – Потому что ты этого стоишь, малышка. Улыбка старушки становилась грустной, как всегда, когда об этом заходила речь. Они жили в землянке, солнце почти не заглядывало к ним в окна, и Эй научилась угадывать выражение лица Уиллоу по еле заметным движениям складок кожи. Она улыбалась почти всегда, Эй одним присутствием приводила её в умиление. Как котёнок или яркая птичка. Хотя даже кошки и птицы могут быть полезными, и страх не мешает им в этом. Эй повторяет себе по десять раз на дню, что приносит в дом деньги, но что-то в голове продолжает настаивать, что этого недостаточно. – Ты могла бы переехать в чистый просторный дом, в котором ты всегда должна была жить, – с сожалением говорила старушка. – Могла бы однажды передать его своим детям. Это уже чересчур. Три удара за одну речь. – Сильвы сбежали из богатого дома, чтобы спрятаться в нищете, – хмуро напоминала Эй. Она редко звала их родителями – эта связь потеряна безвозвратно. Побег не спас их от смерти, лишь отсрочил её. Но благодаря ему Эй выжила – лес был близко, когда фронт гражданской войны подобрался к порогу. Уиллоу не вызывает в Эй родственных чувств – соседка и наставница, не мать или бабушка, – но сама старушка явно судит иначе, судя по тому, что сватает её Михаэлю и ждёт её детей, как внуков. От одной мысли об этом Эй передëргивает. Кель, пожалуй, самый красивый из её одноклассников, но только пока ярость не уродует его лицо. После той сцены в лесу Эй наблюдала за ним и в школе – с опаской, как за диким зверем – и поразилась тому, что раньше не замечала, как часто он злится. Страшно представить, как он будет обращаться с детьми, и Эй не хочет оказаться той, кто увидит это своими глазами. К тому же, она всё ещё слишком слаба даже для такой задачи, как рождение ребёнка. Эй не сомневалась, что попробует, если найдётся достойный человек на роль отца, ведь воспитание детей – не менее полезное дело, чем работа в лесу или на фабрике, но риски очевидны. Достойным мужчинам лучше выбрать кого-нибудь более здорового. – А я никогда не выйду за Михаэля, – с нажимом отрезала Эй. – Никакой дом не стоит того, чтобы жить в нëм с тем, кого я не люблю. – Но ты не равнодушна к этому мальчишке, и это уже что-то, – хмыкала старушка. – Ни о ком ты не говоришь так много – да что там, ты вообще не говоришь по большей части. Всегда такая хорошая послушная девочка, но стоит мне предложить что-то о нём, как ты начинаешь протестовать. Вы оба сами по себе, а значит, на виду друг у друга. Мысль неуютная, но Эй заключила, что старушка Уиллоу права насчёт ещё одного их сходства. Дети торговцев недоумевали, глядя на выбор практики Михаэля, и, узнав об его успехах, заявили, что ему нужно было родиться в семье бедняков с такими талантами. Тот ответил такой язвительной речью и дополнил её такими сильными ударами кулаков, что вот уже пару лет никто из торговых с ним не общается. Среди детей дровосеков тоже немного желающих переброситься с ним словом – почти все с удовольствием поменялись бы с ним местами и завладели бы аптекой, а шаг наоборот, вниз, с таким результатом выглядит неправильно. Как будто он отнимает у бедняков рабочее место – выскочка, решивший к тому же выслужиться перед Капитолием. Всё это не проблема для Эй – если Келем двигало желание принести как можно больше пользы в своём положении. Действительно, не стоит зарывать талант в землю, если знаешь, что он есть, и без разницы, кто потом использует плоды твоего труда. Все в Панеме – братья и сëстры, и, помогая делать для столицы бумагу, Эй чувствует себя не менее важной, чем когда помогает Уиллоу собирать травы для аптеки, для лечения жителей седьмого. Но в Михаэле тогда в лесу она увидела не желание приносить пользу. Только гнев. У Келя остался всего один близкий друг, Майл Дживас, весьма приятный молчаливый парень из детей дровосеков. Он больше любит железо, чем дерево и, натянув перчатки и защитные очки, часто торчит на заводах, перенимая знания по ремонту у здешних инженеров. Эй хочется, чтобы он остался у них на бумажной фабрике – здорово будет видеть хотя бы одно молодое лицо поблизости. На практику почти все из параллели записались в дровосеки и небольшая часть – на переработку дерева и мебельную фабрику поближе к вокзалу. Эй осталась одна, как и всегда. На самом деле грех жаловаться – за детство она успела устать от внимания. Маленькую девочку нашли в лесу, и никто не мог точно сказать, сколько времени она провела там – очевидно, достаточно для того, чтобы посчитать лес единственным безопасным местом. Когда её попытались вывести, на опушке она заплакала, а в городе совсем замкнулась в себе и пряталась по углам, как кошка в новом доме. При любой возможности она убегала обратно, и взрослые, боясь, что она пропадёт и погибнет, сопровождали её на каждом шагу. Неудивительно, что её забрала себе Уиллоу – её землянка, полная трав из леса, была ближе всего к тому, что любила Эй. Иногда она задавалась вопросом, не для того ли Уиллоу научила её находить полезные травы, чтобы малышка не умерла от голода и болезней, если всё же однажды убежит навсегда. Говорят, она видела смерть родителей и потому так испугалась, но прошли годы, и теперь Эй ничего не помнила о том времени. Беспокойство соседей только раздражало её, но она не могла их винить. Их дети – ни будущие торговцы, ни дровосеки – в школе не проявили интереса к её прошлому. Её звали слабачкой, не лесной дикаркой. Может, потому, что она никогда не вела себя так дико, как иногда Михаэль. Эй крутит головой, гоня от себя невесёлые мысли, пока ветер холодит ей ноги, теребя подол платья и волосы. Удивительно, но платье не вязаное – старушка Уиллоу приберегала денег и покупала ей новое каждую Жатву. Обязательно белое, как будто Эй выходила замуж в Капитолии. Или готовилась лечь в гроб. Эй никому бы не призналась в этом, но ей нравится Жатва, единственный дополнительный выходной в году. Если встать пораньше, вымыться в тазу во дворе под прикрытием кустов, осторожно стянуть из шкафа новое платье и взять с собой туфли, можно уйти в лес на весь день, заглянув в город лишь на пару часов на саму жеребьёвку. Эй нравится слушать низкий голос тощей капитолийки Минор Петит, следить за еë гибкими пальцами с длинными разноцветными ногтями, наблюдать, какими словами одноклассники провожают трибутов, чего в их речах больше – надежды или отчаяния. Эй нравится выдыхать, когда коса проносится мимо неё, и спешить обратно в лес, чтобы гулять среди деревьев до самого заката. Эй нравится и то, что Уиллоу ни слова не скажет ей за весь день. Не хотелось бы растягивать прощание, если ей всё-таки не повезёт. Но и после везения неуютно было бы видеть облегчение в подслеповатых глазах. Две семьи теряют детей, школа – учеников, дистрикт – будущих работников, весь Панем – брата и сестру. Голодные игры кажутся Эй неоправданным расточительством, но она никогда не скажет это вслух. У игр есть и плюсы – никогда дистрикт не кажется таким сплочëнным, как в июле. Надежда или отчаяние царят не только в школе, они пронизывают всех, скрепляя воедино невидимыми нитями. Странно ссориться в это время, странно сводить старые счëты, странно не помогать ближнему. Площадь у Дома Правосудия никогда не пустует – каждую свободную минуту кто-нибудь выбирается взглянуть на игры и сообщить остальным на лесопилке, фабрике, в лесу или в торговом квартале, как идут дела. Даже бездомным порой удаётся заработать себе на хлеб или выпивку, если они первыми приносят новости с площади. Надежда пока оправдалась всего раз, и это был второй плюс Голодных игр. Парень по имени Фангес выиграл три года назад – теперь ему было бы двадцать, – и весь следующий год дистрикт заваливали отличной едой и другими нужными вещами. Первые месяцы Эй всё не могла поверить, что такое богатство достаëтся им не за свои труды, а благодаря одному сильному подростку. К сожалению, он потратил свои деньги не на помощь соседям или развитие своих талантов, а на выпивку и морфлинг, которые, как выяснилось, лучше не мешать в одном организме. Чета Келей ничем не смогла ему помочь. Эй вдыхает полной грудью, теперь пытаясь прогнать из головы воспоминание о похоронах. Скромное кладбище от неë на другом конце дистрикта – последнее пристанище еë родителей, которое за шесть лет Эй не посетила ни разу, кроме того прощания с местным героем, куда согнали всех, кто был в состоянии идти. В лесу могильный холод не исчезает из её памяти – запаха земли здесь предостаточно, – но сама Эй кажется себе живее, более настоящей. Смерть не может пробиться сквозь зелень листвы и коснуться её. Но солнце может. Рано или поздно приходится покидать убежище и возвращаться в город, и наклон солнечных лучей, пронзающих лес то тут, то там, говорит Эй, что время наступило. Она внимательно осматривает землю вокруг себя и делает шаг в сторону опушки – не задеты ни листик, ни шишка, ни ветка, босые ступни не издают ни единого звука. Что ещё хорошего в любом выходном дне, в том числе в Жатве – на горизонте не слышно стука топоров или рëва двигателей машин для транспортировки срубленных стволов, ничто не мешает слушать лес и не делать ошибок. Эй подбирает туфли с травы, слегка поворачивается и делает ещё шаг. Она учитывает силу ветра, подстраивается под его ритм, прячется за лесным запахом, за его шорохами, стуком капель, птичьими трелями, распределяет свой маленький вес с мастерством акробата над пропастью. Лес не боится её, потому что она никого не тревожит, кружась по земле в нужную сторону всё быстрее, не оставляя следов. Юбка развевается, и Эй думает, что с высоты птичьего полёта похожа на белый круг. Она словно танцует, и это одна из редких минут, когда ей по-настоящему весело. Лес обрывается так резко, что она жалеет о набранной скорости, но всё равно никогда не может удержаться. Эй проходит босиком по жëлтой пустоши, полной опилок, где собирают очищенные стволы – застывшие машины кажутся мëртвыми, они не издают сонных вздохов, что слышатся ей в лесу, – и лишь потом, ступив на асфальт, надевает туфли. Каблук маленький, но и без того неудобств хватает. Шаги тут же становятся более скованными. На работе она ходит в старых ботинках Уиллоу, которые однажды перестали налезать на узловатые старушечьи ноги – несмотря на дырку в районе большого пальца на правом, они куда удобнее. Металлические бараки и деревянные лачуги вдали от торгового квартала сложно отличать друг от друга, поэтому в первые годы сиротства Эй шла к площади на звук. Чем громче становится шум впереди, тем Эй идёт медленнее и в итоге добирается к столу регистрации одной из последних. Пробираться сквозь толпу – сложная и неприятная задача даже для такой малышки, как она. Дистанция между деревьями в лесу намного лучше, но приходится терпеть. – Эйва Сильв, – выдыхает Эй, прежде чем торопливо поднять глаза на флаги Панема, скрывающие трещины и пятна плесени на ближайших к площади домах. Капитолийцы постарались на славу в этом году, площадь выглядит гораздо красивее. Как будто это настоящий праздник без тени скорби. Кровь, которую обязаны взять у Эй из пальца – один из минусов дня, ведь худое маленькое тело отдаёт её с большим трудом. Женщине, ведущей учëт, приходится сдавливать кожу так сильно, что Эй невольно морщится. "Почему Уиллоу не позволяет мне брать тессеры? – с досадой думает A в который раз за последние годы. – Я бы ела больше и стала бы сильнее. Иначе зачем вообще меня кормить, если я в результате так бесполезна?" Она вновь пересекает толпу, чтобы встать к своему классу, и, задумавшись, случайно задевает рыжую девочку в зелёном платье. Та хмуро косится на неё, но тут же расплывается в улыбке. Эша из соседнего класса – в платье её совсем не узнать, Эй чаще видит её в рабочей одежде дровосека с топором на плече. Печаль и досада впиваются в мысли ещё сильнее. Эй способна двигаться тихо и незаметно, почти как невидимка, но сегодня даже этот навык подвëл её. – Привет, фея, – подмигивает Эша. – Мама сказала, ты с детства в лесу пропадаешь. А мы всё гадали, где тебя носит после школы. Похоже, Эй поторопилась с выводами насчёт интереса одноклассников к её прошлому – и с прозвищами, которые ей могли бы дать. – Тут не так уж много вариантов, – спокойно отвечает Эй, отведя глаза. Эша смеётся, хлопнув её по плечу – наверное, подхватила жест у дровосеков. Выходит сильно, и Эй молча трёт пострадавшее место ладонью. Она оглядывается по сторонам, теперь не как в лесу, мирно выбирая путь, а с тревогой, потеряв из виду вероятную опасность. Та находится в том же ряду, но правее. Михаэль стоит позади лучшего друга – Майл младше на год, так что должен быть ближе к сцене – и что-то шепчет ему на ухо, закинув руки на его плечи. Для этого приходится слегка склониться, потому что Майл ниже, а Михаэль к тому же любит сапоги с высокой подошвой. Эй застывает, но не из-за непривычно мягкого выражения лица Михаэля, не из-за отличных чëрных костюмов по фигуре на них обоих, не из-за их расслабленной позы, не из-за того, как они игнорируют мир вокруг, словно Жатвы не существует, словно никого не существует, кроме них двоих. Эй застывает, потому что Майл улыбается, и она готова поклясться, что не видела этого никогда за годы их знакомства. Не то чтобы она проводила с ним много времени, но всё же сталкивалась с ним чуть чаще остальных детей не из её класса благодаря его занятиям на фабрике. И много слышала о нём благодаря соседям-сплетникам – Майл потерял на войне мать, и паренька жалели не меньше, чем её саму, называли несчастным и замкнутым. Эй уверена, соседи были бы не менее сбиты с толку, чем она сейчас, если бы могли увидеть улыбку Майла со своих мест. Странно, что ему вздумало улыбаться в такой день. По-настоящему радуются ему только капитолийцы, и, хотя Эй нравится Жатва, их улыбки никогда не были ей понятны. Она не видит противоречий – для неё лично это день, полный любимых вещей, но для дистрикта и страны это день памяти и печали. День скорбной благодарности за жизнь. Появление Минор Петит заставляет Михаэля выпустить Майла из рук и выпрямиться, мгновенно нахмурившись. Эй с растущим страхом оборачивается к сцене. Волосы у Минор, как обычно, зачëсаны вверх, чтобы прибавить ей хоть немного роста. Чëрные пряди чередуются с красными, как полоски на рубахе Майла, в которой он ходит в школу и на фабрику. Вокруг глаз нарисованы красные пятна, так что Минор кажется заплаканной или избитой. Голубые цвета прошлых лет шли ей больше. Эй скользит взглядом по её платью – короткому и узкому, в таком не покружишься по лесу – и немного успокаивается. Рукава, как обычно, напоминают бумажные колечки. Маленькая капитолийка отлично справляется с задачей ярко представить Жатву в седьмом дистрикте. Всем бы так удачно найти своё призвание. Пока Минор забирается на сцену, Эша толкает Эй локтём. – Наши собираются на опушке на закате, надоело в такой день по домам сидеть. Идëшь с нами? Ясное дело, им нужно держаться за какие-то планы вечером, чтобы до последнего верить в свою удачу. Эй косится на Михаэля. – Он тоже идёт? – с сомнением спрашивает она. Эша мрачно усмехается: – Если не выберут. Это она так шутит или выражает неприязнь? Ответить Эй не успевает – Минор Петит начинает свою речь, так что приходится лишь покрутить головой, ничего не объясняя. День полон странностей, и Эй никак не может понять, нравятся ли они ей, отнести их к плюсам или к минусам Жатвы. Насколько проще ей было в лесу, где что-то меняется так медленно, что успеваешь привыкнуть к новому до того, как оно полностью проявится. Минор Петит, служащая в седьмом дистрикте все шесть лет нового века Голодных игр, тоже могла бы называться образцом постоянства, меняя только цвет, но не форму. Даже речь совсем не изменилась с прошлого года, да и мэр Хоуп бедна на фантазию. Изящные пальцы с длинными алыми ногтями всё так же грациозно спускаются в шар с женскими именами. Эй мерещится, что нужную бумажку капитолийка проткнула особенно длинным мизинцем. – Эйва Сильв! Её голос звучит убаюкивающе, так что Эй не сразу понимает, что та произнесла. Лишь когда Эша делает шаг в сторону, пряча глаза и больше не пытаясь заговорить, Эй собирает картинку воедино. Её выбрали. Не теряя больше времени, Эй делает скованный шаг вперёд, но тут же поджимает губы и сбрасывает туфли с ног. Они ей больше не понадобятся. Дальше идёт босиком, бесшумно, но не кружась, не выискивая зорким глазом место для шага. Асфальт везде одинаковый, шершавый и горячий. Как всегда, есть плюсы и минусы. Не придётся беспокоиться о будущем. Не придётся прятаться от злости Михаэля Келя. Не придётся ни дня больше работать на фабрике. С другой стороны, Эй никогда не увидит лес. Навсегда останется бесполезным звеном, достойным устранения. Эй умрёт. Эй умрёт – это ясно, как самый простой пример в школе, как чтение буквы А в первом классе. Ей шестнадцать, но она могла бы тягаться только с самыми юными участниками игр. Еë шею легко свернëт паренëк из любого дистрикта, не говоря уже о профи. Эй слегка шатает, пока она стоит на сцене, и весь дистрикт сходится на ней взглядами. С этой секунды за ней следит не десяток соседей, а весь Панем, и она мечтает съëжиться до крохотной точки или просто провалиться под землю. "По крайней мере, это внимание не продлится долго, – напоминает себе Эй. – Очень скоро всё закончится". Изящная рука с кровавыми ногтями легко касается её плеча, прежде чем Минор Петит движется в сторону второго шара, но этот жест кажется тяжелее, чем сильный хлопок Эши. "Любой, кого она вытянет, убьёт меня", – приходит в голову Эй, и сердце покрывается льдом от мысли, что это сделает её сосед. Она не может себя заставить искать знакомые лица в толпе. Лучше не видеть их, не прощаться взглядами, иначе она точно сломается на глазах у всей страны. Эй повторяет про себя слова о том, что стать трибутом – это честь, вот только и эта роль не создана для неё. Она не способна принести своему дистрикту победу, а значит, сегодняшний вечер в седьмом будет наполнен отчаянием, а не надеждой. Всё, что она может теперь – хотя бы не опозорить свой дом своим поведением. Её мысли вновь грубо прерывают. – Майл Дживас! Эй не в силах сдержаться, она резко оборачивается в сторону злополучных ногтей, которые подвели её уже дважды. Это не должен быть Майл. В дистрикте полно парней, которых Эй совсем не знает, коса не должна забирать того единственного, кто ей запомнился приятным человеком. Не должна, но может и забирает. Майл кажется спокойным, когда делает шаг к сцене, но сегодня на нём нет очков, ничто не мешает Эй разглядеть, как пуст его взгляд. Ничего общего с улыбкой парой минут назад. Майл поводит плечами, выпрямляясь, словно тоже подумал, что теперь ему нужно выглядеть лучшим образом, как представителю дистрикта. Но сделать второй шаг ему не дают, грубо оттаскивая с дороги. – Нет! – во всё горло кричит Михаэль, как будто боится, что иначе его не услышат. – Не он! Я доброволец! Спокойствие слетает с Майла в ту же секунду, как Эй в ужасе зажимает себе рот, чтобы самой не закричать. Парни хватаются друг за друга, трясут друг друга, что-то вопят, умоляют, пока наконец миротворцы не разнимают их, чтобы толкнуть Майла обратно в загон, а Михаэля вывести на сцену. Эй не думала, что может быть выбор хуже, чем Майл, но вот он, стоит от неё в двух шагах и с яростью взирает то на толпу перед ним, то на миротворцев. Майл бьëтся в их руках, пока его не тыкают в бок электрошокером, и злобная конвульсия проходит по лицу Михаэля. Эй не просто умрёт. Свои последние дни она проведëт, задыхаясь от страха.