Часть 3. Изломанные

Она не спала. Последний раз, когда она действительно спала, а не просто закрывала глаза в ожидании нового кошмара, был… Гермиона даже не помнила, когда. С тех пор, как мир рухнул, с тех пор, как она потеряла Гарри и Рона, с тех пор, как её жизнь превратилась в череду дней, наполненных болью, страхом и безысходностью, сон стал роскошью. Она не могла позволить себе расслабиться. Не могла закрыть глаза и не бояться, что проснётся в ещё более худшем аду, чем тот, в котором уже находилась. Но, возможно, она просто не хотела просыпаться. Гермиона лежала в темноте, прислушиваясь к тишине. Её комната была маленькой, почти пустой. Кровать, стол, стул, зеркало с трещиной, которое, казалось, смотрело на неё, как насмешка судьбы. Иногда ей казалось, что за этой дверью не существует ничего. Только пустота. Только её собственная тень. Но она знала, что это не так. За дверью был он. Драко вошёл без стука. Как всегда. Как каждую ночь. Она не двигалась. — Спишь? Его голос был ровным, но в нём слышалась насмешка. Гермиона не ответила. — Неудивительно. Сомневаюсь, что ты вообще можешь спать спокойно. Он подошёл ближе. Она почувствовала, как кровать слегка прогнулась под его весом. Гермиона сжала пальцы в кулак. Он был рядом. Слишком рядом. Она слышала его дыхание, ощущала тепло его тела. Он коснулся её лица, легко, почти нежно. Но это была не нежность. Это была игра. — Всё ещё не сломалась, Грейнджер? Она молчала. — Знаешь, иногда я думаю, что ты не человек. Его пальцы скользнули по её шее, по ключице. Гермиона заставила себя не вздрогнуть. — Настолько упрямая, что даже боль тебя не трогает? Она подняла на него глаза. Её взгляд был холодным, пустым. — Ты ошибаешься, Малфой. Боль трогает. Просто ты слишком глуп, чтобы это понять. На секунду в его глазах мелькнуло что-то странное. Что-то опасное. А затем он улыбнулся. — Посмотрим. Он злился. Почему? Драко не знал. Он не понимал, почему это раздражало его так сильно. Почему каждую ночь он приходил сюда, почему смотрел на неё, почему его бесило её молчание. Почему он хотел видеть слёзы. Почему её боль — её настоящая боль — стала для него наркотиком. Он должен был ненавидеть её. Он ненавидел. Но почему же тогда это чувство напоминало что-то другое? Что-то, от чего у него внутри всё сжималось, словно он сам стоял на краю пропасти. Он должен был сломать её. Или сломаться сам.