Глава II. Шкатулка

      Отравление хвощем подтвердилось. Достаточно было взглянуть на симптомы и рассказать, в каком живописном месте ему довелось пребывать, как семейный доктор подтвердил его опасения, назначив лечение. Только мать Асаги была разгневана, едва сдерживаясь от того, чтобы расспросить о случившемся. Благо статус немощного наследника избавлял его от многих разговоров с ней, и он, под предлогом изучения очередного контракта, удалился в кабинет, заперев дверь изнутри.       Это место, доставшееся в наследство от отца, еще хранило в себе его вещи. Запах давно исчах, но вот то, что он оставил после себя семнадцать лет назад, сохранилось, потому что мать берегла его наследие больше самой себя.       Низкий стол, расположившийся перед окном, хорошо притягивал к себе свет с улицы. Не приходилось лишний раз включать лампы, чтобы утром или днем изучить документы, высланные на подпись, только едва ли в этом была отрада для Асаги, испытывающий здесь особенное давление, ведь комната продолжала хранить в себе родовые секреты.       Отец ушел слишком рано. Рано настолько, что он его совсем не помнил, из-за чего каждое семейное фото было рассадником незнакомцев, от которых остались одни лишь урны в комнате слез. И стоило Асаги дорасти до его восемнадцати лет, как стал понемногу угасать и сам, так и не сделав себе наследника. Только в нем он совсем не нуждался, в особенности после того, как стал медленно болеть сам.       Все мужчины в его роду умирали, не дожив до двадцати. Отец Асаги даже взял фамилию жены, чтобы попытаться избежать родовое проклятье, но даже так оно настигло его, напоминая о своих корнях. Только никто никогда не рассказывал ему о причине божественной немилости, из-за которой каждый наследник этого рода при загадочных обстоятельствах не просыпался на следующий день после своих восемнадцати. И все секреты, которые могли храниться в поместье, доставшееся им еще задолго до его рождения, были безвозвратно утрачены, потому что, сколько бы Асаги не рылся в кабинете отца, то ничего так и не находил. Его мать запрещала брать в руки только лишь старую шкатулку, предающаяся исключительно преемнице, скольких за долгие годы в их семье так ни разу и не рождалось.       Притронувшись к той самой полке, которая никогда не была тронута даже во время уборки, Асаги уже держал в руках именно ту шкатулку, замок которой уже успел проржаветь. Тяжелый антиквариат в руках был на редкость драгоценным, явно привезенным в Японию именитым иностранцем, потому внутри должно было быть украшение, навеянное той модой. По крайней мере, так предполагал Асаги, устало заглядывая в замочную скважину, надеясь увидеть ответы на свои вопросы. Но скважина оказалась настолько рохотной, что ему едва ли удавалось разглядеть даже подушечку, на которой могло храниться украшение, из-за чего он чуть было не оставил свои попытки, пока не заметил оставленную шпильку Нанами, навещавшая его несколько дней назад. Рука уже было потянулась к ней, но стук в дверь заставил его остановиться, положив шкатулку на стол.       У него не было желания вести задушевные разговоры, пока голос матери по ту сторону не прибил к дверному замку, одним жестом стягивая заглушку с косяка. — Ты решил вернуть фамилию отца? — врывается она в кабинет с претензией, в дрожащих пальцах сжав документ с поставленной печатью.       Асаги стиснул челюсти, мельком заметив служанку, которая доставила его матери письмо. Та лишь кивнула, отойдя за угол. — Да, мама, — отвечает он, незамедлительно захлопнув дверь, — я решил перенять фамилию Токугава. — Подлец! — выпаливает она, ударив его по щеке листом. — Ты ведь понятия не имеешь, ради чего мы с отцом пошли на такие жертвы, а теперь!.. — Вот именно! — рычит он, схватив ее за запястье. — Ты ничего не рассказывала мне! Как я мог знать, что делаю что-то опрометчивое? — Ты должен был понимать это, Асаги! — цедит женщина, обмякнув, из-за чего он нетерпеливо уводит ее к стулу, помогая сесть. — Думаешь, мы бы отказались от нашего рода так просто? У нас просто не оставалось выбора! — Но как-то столько поколений прожило под фамилией Токугава, даже, когда сыновья умирали в шестнадцать! — протестует он, сжав у корней волосы. — Вы решили это сделать не из чистой случайности, я прав?       Ее не тронутое морщинами лицо внезапно наполнилось изломами скорби. Женщина спрятала горечь за ладонями, плотно накрыв ими глаза, и уткнулась к себе в колени, жалко всхлипнув. Асаги протяжно выдохнул, отвернувшись к окну. Туда, где вовсю цвела глициния, под покровом ночи шелестящая от дуновения ветра.       Оттопырив воротник рубашки, он делает шаг к окну, настежь раскрывая ставни, и берет с подоконника керамическую чашку, плеснув в нее остатки грушевого саке, припрятанный в личном шкафу с алкоголем. Кисловатый аромат водки, впитавший в себя вкус спелого фрукта, пробуждал аппетит, но после очередной ссоры Асаги был слишком вымотан, чтобы попросить тарелку сашими в кабинет. Он оказался сыт по горло бессмысленными конфликтами, потому опрокинул полную гиноми, обжигая горло спиртным. И сразу стало как-то легче. — Ты уже сменил все документы? — вполголоса интересуется она, пытаясь выровнять дрожащее дыхание. — На неделе должны выслать свидетельство. — Бросает он, повернувшись к ней. — На твое имя я также подал запрос. — Как ты мог? — вопрошает она, хмурясь. — Разве я была плохой матерью? — Тогда расскажи, что в этой шкатулке.       Толкнув ларец пальцем руки, она не сразу осознала, о чем шла речь, пока места на той самой полке не оказалось больше, чем это было ранее. — Ты не посмеешь открыть ее, Асаги! — грозится она пальцем руки. — Я открою ее, если ты не расскажешь мне все, что знаешь!       Она цыкает, складывает на груди руки и отворачивается. От бывалой истерики не осталось ни следа. — Ты бы в любом случае не открыл замок даже этой шпилькой. — Недовольно изрекает она, поморщившись. — Думаешь, для этого мне нужен ключ? — непонимающе цедит он, усмехнувшись. — Я могу распилить ее или отдать в мастерскую отца Нанами. — Никто не сможет открыть ее, Асаги. — Зловещим тоном оповещает она, сжав губы. — Ее может открыть только преемница нашего рода или владе…       Резкая тишина заставила его вздрогнуть. Юноша сузил глаза и, отставив чашку, подошел вплотную к матери, передавая ларец. — Владелица этой вещи? — спрашивает он. — У этой шкатулки до сих пор есть владелец? — О чем ты? — бросает она, вспыхнув вновь. — Я говорю это только лишь теоретически! — Нет, ты говоришь это так, будто владелец этой вещи до сих пор жив! — выпаливает Асаги, тряханув шкатулкой у ее носа. — Что ты делал на горе? — Какое это вообще имеет?.. — Отвечай мне! — требует она, поднявшись с места. — Ты ведь знаешь, что нашей семье воспрещено подниматься на эту гору! — Так было задолго до моего рождения! — протестует Асаги, возмущенно вскинув руку к окну. — Если кто-то и был против, то сейчас этот кто-то давно умер!       Лицо матери исказилось в гримасу ужаса, и она незамедлительно просит принести успокоительное, вздохнув. — Хорошо, — говорит она, теперь расположившись в кресле, — я отвечу на твои вопросы, если ты пообещаешь, что больше не сунешься на гору.       Он вырывает из рук прислуги поднос, выставляя служанку за дверь, и наглухо запирает комнату, передавая стакан с мутной водицей матери. Та, не раздумывая, выпивает все залпом, поморщившись от лекарственного вкуса на языке.       В это время Асаги опасливо глядит в раскрытое окно, пытаясь кого-то уличить в шпионаже, и все же закрывает ставни, усаживаясь против матери. — Тебе уже известно, что фамилия нашей семьи – Токугава. — Говорит она, закинув ногу на ногу. — Если быть точнее, то твоего отца. — Как много ты знаешь сама? — Не так много, — отзывается его мать, ногтями войдя в подлокотники кресла, — если быть откровенной, то не больше, чем должна.       Руки Асаги похлопали по карманам брюк, вынимая наружу портсигар, на что она неодобрительно поморщила нос, так и не позволив ему закурить в комнате. — Мне казалось, ты посвящена в детали его семьи. — Бросает он.       Женщина нервно поднимается с места, беря токкури, и, плеснув содержимое в еще одну чашку, резким движением опустошает чистое саке, прикрыв глаза. — Не забывай, что у меня не было выбора, кроме как выйти за твоего отца, — цедит она, — такова участь женщин, родившихся во влиятельной семье. — Мне казалось, ты любила его.       Грустные глаза его матери скользят по полке, украшенная фотографиями, явно высматривая среди них лицо своего мужа, чтобы в очередной раз вспомнить хотя бы то, как выглядела его улыбка. — Не так важно, любила ли я твоего отца или нет, — скоропостижно отвечает она, сложив на груди руки, — важно лишь то, что я знала о том, сколько ему осталось, и не смогла ничего сделать. — Хочешь сказать, от болезни было лекарство?       Она усмехается, на ощупь поправляет прическу и украдкой бросает взгляд за мутное окно, нащупывая где-то там знакомый пейзаж. — Я знаю лишь то, что клан Токугава был проклят еще в расцвет той эпохи, и чтобы остановить течение болезни среди наследников, нужна была наследница рода, которая сможет вымолить грехи. — Очередные суеверия, — нетерпеливо высказывается Асаги и приподнимается, как материнские руки усаживают его обратно, а сама она глядит прямо в глаза. — Никакие это не суеверия, — заверяет она, — правда лишь в том, что с наступления эпохи Мэйдзи в роду Токугава больше не рождали девочки, а мальчики погибали, стремительно сокращая численность клана.       Асаги сглатывает. — И в чем причина?       Она мотает головой, отворачиваясь. — Последний потомок, хранящий тайну, умер в начале 1900-х годов, — отвечает женщина, — а все записи, хранящиеся в нашем поместье, бесследно пропали, когда власть перешла в руки следующего императора. — Тогда, что в этой шкатулке? — Этого я не знаю. — Говорит его мать, хмурясь. — Твой отец говорил, что там находится то, что искупит грехи нашей семьи. — Она помолчала, прежде чем спросить: — Так, я утолила твой интерес?       Поднявшись, Асаги обходит ее с левой стороны, замерев против фотографий, не сразу завидев лицо отца, холодно смотрящее на него с потемневшего снимка. — По этой причине ты так грезила, чтобы я сделал предложение Нанами? — интересуется он, задержав взгляд на полке.       Она сжимает губы, пряча за спину хрупкие руки. — Ты – мой сын, — отвечает она, — и, если бы наследница позволила тебе прожить долгую жизнь, я бы всем сердцем хотела, чтобы Нанами помогла тебе в этом. — Какая глупость. — Раздраженно отвечает он, поморщившись. — Нанами не должна вынашивать моего ребенка только ради того, чтобы проверить теорию нашей семьи. — Но я считаю иначе! — твердо говорит она, сведя на переносице брови. — И если бы твой отец не был таким правильным, он бы завел ради этого любовницу! — Значит, мой отец был человеком чести! — заключает Асаги со всей серьезностью. — Как ты вообще можешь говорить такие вещи? — Я всего лишь мать, — резко осведомляет она его, выгнув спину, — и я не намерена терять своего единственного сына. — И ради этого ты готова сотворить жертву из моей потенциальной дочери? — интересуется он. — Проклятье это или нет – не важно. Важно лишь то, что ты идешь против морали.       Она усмехается, накрыл лоб ладонью, и Асаги срывает со стула плащ, идя к двери. Ему больше нечего было с ней обсуждать.       Сады глицинии, выращенные по всей территории поместья Токугавы, не позволительно было срубать или калечить. И даже после смерти его отца, мать не разрешала выкорчевывать даже те деревья, которые росли за воротами участка, явно опасаясь чего-то потустороннего.       Асаги знал, что глицинию терпеть не могут злые духи, только он всю жизнь считал, что это всего лишь недомолвки обывателей, проживших жизнь сказаниями и предпосылками. Но после того случая на горе, он больше не был уверен в том, что чего-то потустороннего не существует вовсе. Во всяком случае, сильный запах глицинии, окуривающий с головы до ног, куда сильнее простилался весной, будто бы своим запахом отгоняя что-то нехорошее с горы. А ведь даже цветущая сакура, одиноко прибившаяся к забору с той стороны леса, уступала своим величием, пускай Асаги больше всего любил сладковатый аромат вишни, притягивающий несчастья.       Выдохнув сигаретный дым в сторону, он уводит взгляд к каменному саду, расположившийся перед беседкой, и устало наклоняет голову, неумолимо подмечая, как его время начинает подходить к концу.       Частые головные боли, тошнота и слабость наводила его на не лучшие мысли, пока одним днем кровь из носа не стала омывать все лицо, явно начиная отсчет до первой цифры. Для Асаги это не было откровенностью. И даже когда в дом приходили врачи, их ответ всегда был до нелепости одинаков: мы не можем дать вам гарантии… Только ему не нужна была гарантия, ведь достаточно было услышать приговор на скоротечность жизни, как ему не пришлось бы больше искать ее смысл. Пока смысл не нашел его сам. Заняв место с края, ближе к вишне, чтобы любоваться наступлением сезона цветения, Асаги стряхивал пепел на дощатый пол беседки, больше не заботясь об этом доме. И если бы не шкатулка, лежащая рядом, он бы продолжил ждать своего конца.       Хрустнули ветки со стороны чащи, и он натянул очки, сузив глаза, чтобы наверняка заметить животное, крадущееся вдоль забора, пока белошерстная лисица не защекотала кустарники пышным хвостом, ускользнув прочь от зоркого взгляда. — Вот ты где.       Сигарета в его руках дрогнула, пеплом ошпарив руку, и он морщится, оборачиваясь. Нанами стояла на пороге беседки, одетая в простенькое платье, поверх которого было накинуто теплое пальто, напоминая о прохладе марта. — Тебя мать вызвала?       Она элегантно устраивается напротив, пожав тоненькими плечами. — Ты ведь знаешь, что я не могу ей отказать. — Отвечает она с некоторой обидой. — Все же, мы должны были сыграть свадьбу. — Не хочу об этом даже слышать. — Раздражается он, бросив окурок в пепельницу. — Ты можешь не делать вид, что тебе это нравится. Во всяком случае, не при мне, ведь я знаю, что ты к Татеваки неровно дышишь.       Ее губы слегка подрагивают, взгляд уходит в сторону, и она сильнее запахивает пальто, сжавшись, подобно голубю. — Только не говори никому, — тихо молвит Нанами, едва сбрасывая просьбу с уст.       Тот не отвечает, выдыхая.       Ему было искренне жаль Нанами, ведь она была вовлечена в личные проблемы его семьи с детства, стоило только ее отцу заключить контракт с его матерью несколькими годами ранее, как она будто бы вошла в личное пользование чужой семьи. Асаги просто терпеть не мог эту оферту, заключенная на костях немощных. Во всяком случае, его семья была явно влиятельнее семьи Нанами, из-за чего условия выдвигались не ее отцом.       Сглотнув, он откидывается на спинку скамьи, не отрывая взгляда от пробуждающихся соцветий, которые вскоре украсят собой этот островок ненависти, как Асаги цыкает, передавая в ее руки шкатулку. — У меня к тебе просьба, — говорит он, замечая, как ее холодные пальцы смыкаются на ледяном ларце, а глаза с любопытством оценивают дорогостоящую вещь. — Хочешь, чтобы мой отец подобрал ключ? — догадывается Нанами. — Да. — Отвечает он. — Мать отказывается помогать мне в этом. — Хорошо. — Согласно кивает девушка, убирая в карман увесистую коробочку, как подошедший к ним молодой дворецкий подает матчу, задержав глубокий взгляд на Нанами.       Невооруженным взглядом было видно, как она нравилась ему в ответ, только Асаги знал, что им нельзя было показывать это прилюдно. И то, как Татеваки с Нанами доверяли ему, дорогого стоило, поэтому он просто не мог позволить себе лишить их единственного безопасного островка в этом громадном поместье. — Тогда я.. — Я пойду, — бросает Асаги, поднявшись с места, — не задерживайтесь.       Густо раскрасневшиеся щеки Нанами походили на пунцовую сердцевину цветов сакуры, из-за чего он невольно улыбнулся, уступая место замявшемуся Татеваки, мягко склонивший перед ним голову. Асаги лишь похлопал его по плечу, удаляясь к воротам.       Дорога от поместья вела только в два места: город и горы. И если в городе он бывал неприлично много раз, то в горы наведывался не часто, или, можно было даже сказать, никогда.       Замерев у входа, он вновь сунул сигарету в зубы, спиной прибившись к одной из крон глицинии, ветви которой магически огибали дорогу к склону, образуя уединенное место. В той стороне он не сразу отметил знакомую фигуру, так и вкопавшись ногами в землю, потому что на его глазах та самая лисица, горделиво вымахивающая хвостом вдоль тонких ветвей, обретала человеческие формы, пока вовсе не пришила вместо морды лицо Аканэ, стягивая с себя маску-оберег.       Сигарета в его руках тлела, струя дыма медленно вытанцовывала меж вьющихся душистых кисточек, лиловым водопадом ниспадая вниз, и Асаги позволяет себе выйти из-под разросшегося дерева, остановившись рядом с расцветом вишни. Аканэ вмиг оказалась рядом, стоило его ноге ступить на горное начало, а после он только слышит сладковатый шепот незнакомки: — Достопочтенная госпожа Цуру требует твоего визита, — поднялся гулкий ветер, всколыхнувший тощие ветки вишни, — дай о себе знать, сорвав лиану глицинии, прежде чем ступишь на нашу гору.       И она, ровно как это было несколькими днями ранее, растворилась в воздухе, оставив после себя вовсю отцветавшую ветвь сакуры, явно принесенная из горного леса.