Глава III. Жертва бескрылого журавля

      Он знал Татеваки еще со школы, когда учился игре на фортепиано. Тот был сыном его учительницы, с которым ему довелось сдружиться, пускай их едва ли что-то связывало, но то, что заставило проникнуться к юному болезненному наследнику рода Токугава – Нанами.       Малолетняя невеста Асаги была не частым гостем во время уроков, но когда она приходила, то Татеваки почти всегда не мог оторвать от нее глаз. А вместе с тем годы шли, они взрослели, а Токугава все чаще стал замечать притяжение между ними, в конечном счете уступив Нанами тому, кто действительно в ней души не чаял.       И так, стоило ему спуститься в приемную, как она с розовой улыбкой уже принимала поднос с матчей, не сразу заметив Асаги, замерший в проеме. — Я вам не помешал? — устало интересуется юноша, утирая платком запекшиеся сгустки крови в уголках губ.       Его друзья с печалью нахмурились. И пускай Татеваки приходилось часто сдерживаться, работая на семью Токугава, но когда мать Асаги покидала резиденцию, он мог расслабиться.       Выдвинув стул, Татеваки аккуратно обхватывает дрожащие плечи друга, помогая сесть за стол. Если не вдаваться в подробности, то все трое собрались так, будто это их последняя встреча вместе. — Мой отец не смог открыть шкатулку, — с печалью говорит Нанами, выставляя перед ним сверкающую коробочку, которую успели очистить от налета, — сказал, что не станет даже пытаться. Механизм редкий, а взламывать – варварство. — Очень похоже на него, — усмехается Асаги, положив ледяные пальцы на торец ларца. — Тебе стало хуже? — озабочено интересуется Татеваки, поджав губы.       Прикрыв тяжелые веки, Токугава лишь протяжно выдохнул, что и было ответом. Конечно, лучше ему не становилось. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — морщится в непередаваемой скорби Нанами, обхватив его руки, — это несправедливо! — Нанами!.. — Я в порядке, — тихо заверяет Асаги, показав вымученную улыбку, — в любом случае, это не стоит беспокойств.       Хмурая девушка уводит озабоченный взгляд в сторону, когда как Татеваки прочищает горло, чтобы не заплакать. — Что ж, — бросает Токугава, поднявшись с места, — передайте моей матери, что я уехал по делам. — В такой час? — непонимающе говорит она, взмыв на ноги следом. — На то свои причины.       Цепкие пальцы Татеваки обхватывают его запястье, и Асаги оборачивается, наклонив голову в сторону. — Не задерживайся. — Хорошо. — Улыбается он с прищуром и растворяется в полумраке коридора, оставив за собой тонкий аромат своего парфюма.       Какое-то время Асаги безучастно глядел на сады глицинии, безропотно сверкающие в ледяном свете, отброшенный лунным серпом, пока рука не переплелась с лианой, легким нажатием сорвав ветвь, украшенная пестрыми кисточками. И сделав всего лишь шаг к склону, принадлежащий дикой природе, он оказывается перед зачарованным храмом, усеянный цветущей вишней.       Распахнутые кристальные глаза Асаги недоверчиво вглядываются в каждый простилающийся закуток незнакомой местности, пока он не оборачивается, натолкнувшись на Аканэ, недружелюбно сложившая на груди руки. — Явился-таки! — тянет она с откровенной враждебностью. — Шкатулка-то при тебе?       Юноша в удивлении разжимает пальцы с зажатой в ней лианой, как ледяная женская рука перехватывает его, накрепко стиснув кисточку.       Длинные серебрящиеся волосы распушились на ветру, позволив сразу узнать ту самую Суирен, меланхолично вымахивающая перед своим носом, на что Аканэ склонила голову, уйдя прочь.       В ее растрепанной косе виднелись цветы сакуры, сладостным ароматом манящие к себе, и он сглотнул, не смея оторвать от нее взгляда. — Ни в коем случае не выпускай глицинию, — протягивает она томным голосом, отводя его в беседку в центре пруда, окутанная влажными вьюнами и цветущими растениями, — иначе злые духи захотят полакомиться тобой, наследник рода Токугава. — Вы знаете меня? — ошарашено интересуется Асаги, усаживаясь против нее.       Эфемерное фарфоровое лицо Цуру было не тронуто людскими переживаниями. Она только лишь подперла изящной ладонью угловатый подбородок, отвернувшись к сакуре, и продолжила: — Не сложно отличить потомков Токугавы. Ваши серые глаза выдают с первого взгляда. — А вы?.. — Я человек в перьях, — отвечает она, смахнув длинные волосы на скамью, — журавль из обакэбанаси. Никто из твоих предков не рассказывал тебе об этой истории?       Асаги раскрывает губы, чтобы ответить, но резкий порыв кашля заставил его вымученно согнуться, спешно прикрыв ладонью рот, чтобы не напугать ее кровавыми сгустками.       Брови Суирен дрогнули, стоило ей заслышать хриплые страдания юноши. И как только его бледная ладонь окрасилась в грязно-красный цвет, она взмахнула кистью руки, наклонившись к показавшейся Аканэ. Алые губы Цуру прятались за белоснежным рукавом кимоно, украшенное гравюрой горделивой гортензии, и как только она разогнулась, то на столе показался отвар, притупивший течение его болезни. — Ты умираешь. — Простодушно констатирует она, влив в полость чашки горьковатую водицу с зеленым отливом. — Выпей. Перетертые стебли аралии ненадолго облегчат симптомы, пока ты не спустишься с горы.       Обтерев грязную руку платком, он тянет дрожащую кисть к чашке, выпивая склизкий отвар. Женщина лишь кивнула, взмахнув рукой, как все, что стояло перед ним, исчезло. — Ты – екай? — От екая у меня только название, — говорит она, взглянув на него исподлобья, — но ни магией, ни чем бы то ни было еще не владею, пускай и прокляла твой род несколько сотен лет назад. — Тогда, возможно, — он мешкает в карманах плаща, нащупывая шкатулку, — это принадлежит тебе.       Сверкающий ларец, ослепивший голубоглазый взгляд женщины, навивал не лучшие воспоминания, но то, как ее шея вытянулась, дало ему право судить о том, что она узнает эту вещь.       Длинные пальцы Цуру сомкнулись на шкатулке, притянув ее к себе, и вогнутый ноготь проходит в замочную скважину, одним движением открывая крышку. Асаги заворожено наблюдает за ней, сцепив руки в замок, подавляя желание взглянуть на то, что лежало внутри, пока женщина с печальной усмешкой не притрагивается к кинжалу, аккуратно вынимая наружу.       Рукоять выполнена из чистейшего серебра и если повернуть ее под нужным углом, то можно завидеть силуэт журавля, слитый безоговорочным мастером. — Аканэ сказала, что видела девушку в твоей резиденции. Не поделишься, продолжает ли ее семья заниматься кузнечным делом? — Семья Нанами? — переспрашивает Асаги, облизнувшись. — Когда-то давно они делали оружия для военачальников, но сейчас ее семья занимается ювелирным делом. — Вот как, — бросает Суирен, уводя к нему взгляд, — значит, теперь клинки, сюрикэны и катаны больше не изготавливают.       Он неоднозначно пожимает плечами и обводит ее пышные ресницы, прячущие опечаленные глаза под покровом серебра. — Могу я спросить?       Усмешка с ее губ заставила его вздрогнуть, и она откладывает кинжал, флегматично омыв руки водой из пруда, слегка выглянув из беседки. — За что я прокляла твою семью – не это ли ты хочешь у меня спросить?       Асаги сдавлено кивает, заворожено наблюдая за ней, пока не поднялся ветер, сорвав розовые лепестки на водную гладь, на которой уже пестрел журавль, утонченно глядящий в его сторону.       Поднявшись с места, юноша подходит к мостику, глядя на то, как птица вышагивает меж подводных камней, медленно погружая тонкие лапы, рисуя припорошенные лепестками круги. И журавль замирает против него, глядя прямо в глаза.       Глубокий взгляд Суирен нельзя было сравнить с взором птицы из заповедника. Диковинные ресницы скрывают за собой удивительную радужку, пока веки вовсе не закрываются, и она выгибается носом к небу, раскрыв крылья.       Изувеченные перья, которые никогда больше не смогут обрести первозданный вид, говорят о том, что эта птица очень давно не купалась среди облаков. Асаги хмурится, присаживаясь перед ней на колени, и одними пальцами притрагивается к белому оперенью, не ведая, какая боль скрывается за этим видом. — Теперь ты понимаешь, — говорит она необычайно томно, вновь обратившись в человека, — почему от екая у меня одно лишь название. — Это дело рук моей семьи? — опечалено интересуется он, не смея подняться на ноги. Влажные локоны Цуру вновь потемнели, а облаченный в кимоно силуэт навивал воспоминания об их первой встрече. — Твоя семья держала меня в поместье Токугава, — говорит она, с помощью взмывшей из пустоты Аканэ поднявшись на помост, — а вот дальний предок Нанами подрезал мне крылья, чтобы уберечь свой клан от упадка. — Потому что журавли приносят счастье… — с печалью прибавляет он. — Счастье и процветание, — соглашается она, выгнув спину, — такова моя природа.       Он глядит куда-то перед собой, до сих пор ощущая холод от влажных досок, опоясывающий колени, и находит в себе силы наклониться еще ниже, лбом притронувшись к старому дереву. — Так сильно хочешь жить? — брезгливо интересуется Аканэ, на что Суирен взмахивает рукавом кимоно, отсылая ее на другой край берега. — Я знаю, что это не загладит вину моего рода, — говорит он, — но я хотел бы верить, что это сможет немного избавить тебя от страданий, которые принесла моя семья.       Ее влажные волосы опоясывали его руки, и он видит перед собой ее колени, скрытые под мокрой тканью. — Я больше не держу обиды, — говорит Цуру, аккуратно поднимая его лицо, — но вряд ли я способна избавить тебя от страданий. — Если скажу, что мне не страшно умирать, то совру, — отвечает Асаги, — но мои извинения действительно искренни, Суирен.       Глаза Цуру всматриваются в месяц, и она выдыхает, обхватывая рукоять кинжала. — В ту ночь было такое же ясное небо, — говорит она, поднявшись, — тогда же, глядя в водную гладь, я всем сердцем желала, чтобы род Токугава прервался. — Ее рука окунается в воду. — Мне известно, что только наследница способна прервать проклятье, отдав жизнь за мои страдания этим кинжалом, — Асаги видит ее взгляд через водную гладь, — возможно, я смогу помочь тебе.       Слышится, как горный ручей спотыкается об булыжник, ныряя в простилающуюся в парке реку, и сбившееся дыхание Аканэ, замершая на том конце берега, так и не посмев ринуться навстречу к госпоже. И только Асаги внимал реющему силуэту Суирен, окропленный алым пятном на белоснежном кимоно.       Подорвавшись на ноги, он не успевает даже перехватить рукоять кинжала, провалившись в бестелесную фигуру женщины, тающая на глазах. — Ты станешь достойным преемником клана Токугава, Асаги.       Крупицы ее тела подхватились ветром, утопая в нежных лепестках цветущей сливы, кружащие в поднебесье. И все, что осталось от женщины в перьях – кинжал, напоминавший о страданиях Суирен Цуру, вновь уверовавшая в человека.