Августа

Пернадий Алексий получил триумф. Рем ликует. От восторженных криков приходит в волнение сам Тибр, цветами усыпают путь тому, кто привёз в столицу и мир, и голову некогда любимого народом Помпея. Ливия наблюдает за ним, укрывшись в тенях высоких колонн Капитолийского храма. Пернадий — увенчанный лаврами, вызывающе гордый юнец из плебейского рода — управляет квадригой, запряжённой четвёркой белогривых скакунов. Перед ним — перед славой его завоеваний — склоняются граждане Рема, словно перед царём тёмной древности. Златой венок венчает его чело, пурпуром украшена тога, а награбленное тянется за Пернадием богатой дорогой из рабов, драгоценностей и животных. Рога жертвенных быков окрашены в золото, как и золотом украшены привезённые им рабы. И золото же в волосах его жрицы — не то девочки, не то старухи. Шахерезада едет в квадриге с Пернадием и сияет, подобно сестре Феба. Или она действительно сестра солнечного владыки: свободная и бесстрашная Охотница? Столь чтимые в Реме сенаторы и консулы готовы приветствовать юного триумфатора — дожидаются Пернадия у Капитолия, собрались в стаю, подобно старым облезлым воронам, привлечённым блестящими вещами. Сошедший с колесницы Пернадий выражает почтение сенаторам поклоном — высокий, сильный, он подобен колоссу, в чьей тени Рем отныне будет пребывать. Ливия увидела то, чего желала, — зарождение новой истории. Она возвращается в Капитолий и занимает место на «женской» стороне — за ширмами и перегородками, в компании тётушек и почтенных матрон, обсуждающих темы, далёкие от понимания незамужней Ливии: мучения рожениц, воспитание детей, болезни грудей, неверных мужей. Не звучат речи о том, что их республика терпит крах, что ныне царствует надменный произвол, что не в почёте нынче честь; что иссякло бывалое ремское благородство. Новая история Рема перед ними — в лице молодого триумфатора Пернадия Алексия и когорты его верных солдат, положивших конец гражданской войне в республике. Пернадий беседует с консулами, принимает похвалу, глядит на всё с простодушным восторгом, словно не видит змеиного внимания каждого присутствующего; словно не чует эту вонь зависти от бесславных генералов, чья участь кануть в Лету. Отец Ливии — Люций Юлий — среди льстивых сенаторов, окруживших молодого генерала подобно покупателям, торгующимися за красивую девственницу-рабыню. Звучат ставки за внимание триумфатора: драгоценности и имения в дар, мудрые советы и наставления, племенные жеребцы. Ставка же Люция Юлия — она сама, его дочь. Ведомая отцовским приказом, Ливия выходит к молодому триумфатору и предстаёт перед ним раздражённой Кипридой: сдвинутые брови над тонкой переносицей, суровый взгляд пленительных глаз. Неискушённый Пернадий не знал прежде женщин, подобных ей, — единение невинной юношеской красоты и неутолимого властолюбия; нежнейший девичий голос, насмешкой поражавший; красота столь отточенная, столь коварная, что становится оружием. Сам же Пернадий — серьёзное противоречие: ребяческое поведение подходит несмышлёному отроку, а не молодому генералу, речи его поражают цинизмом, характер отличается неким пониманием и сочувствием к проблемам как господ, так и рабов. Боги будто собрали Пернадия из разных людей ради шутки. И вышло забавно — Ливия забавляется, глядя на смутившегося Пернадия. Каждый, кто смотрел на них в стенах Капитолия, понимал — они не подходят друг другу. Поэтому никто и не удивляется, что их судьбы скрепляют крепчайшими узами. Их сочетают браком. — Почему ты выбрал жениться на мне? — прямо спрашивает Ливия, отбрасывая его руки от пояса своего свадебного одеяния — золотого, как и всё, что окружает Пернадия. — Потому что моя семья обладает властью? Статусом? Богатством? Потому что мой отец консул и может сделать тебя первым среди равных? Пернадий Алексиус не нуждается в подобном — не нуждается в ней, чтобы получить богатство, власть. Только если желаемое для него — не она сама, Ливия Друзилла. — Твоя семья обладает властью, — повторяет Пернадий, вновь протягивая отброшенную ладонь. — И твой отец может сделать меня первым человеком в Реме. Осторожно, будто опасаясь вновь быть отвергнутым, Пернадий касается локона её волос — тёмного, как сгустившаяся ночь за окнами палаццо. — Но только ты можешь сделать меня счастливым. Пернадий управлял армиями, властвовал в сенате, повелевал консулами. А Ливия безраздельно и единолично правила им — первым человеком Рема, августом новой Ремской империи. Власть, которую он самолично вручил ей, превосходила всё в мире и стала её личным счастьем, тогда как она сама стала миром для Пернадия. Ливию почтительно именуют Августой — благороднейшей из жён Рема. И взгляд на неё поднять могут немногие: отец, сохранивший титул первого консула; красноволосый Магнус — приёмный брат Пернадия; и жрица. Златовласая, юная, подобно невинной Диане. У них нет взаимопонимания с жрицей — за годы жизни они так и не нашли его, да и не пытались, предпочитая тихое холодное презрение из-за того, кем являются. Из-за того, кем им никогда не стать: свободной и любимой, принадлежать себе и принадлежать кому-то, быть девой и быть матерью. Двух дочерей Ливия подарила Пернадию и их новой империи. И ни одного живого сына; ни одного наследника. — Ты не сможешь выносить его, — предупреждает жрица, глядя на вновь округлившийся живот Ливии. — Избавься от плода, Августа, — мрачно предрекает жрица. — Смерть нерождённого ребёнка Пернадий переживёт, а твою — нет. — Избавь меня от своих нравоучений, жрица, — цедит Ливия. Слишком гордая, упрямица, ремка — Ливия игнорирует пророческие слова этой златокудрой весталки и не признаёт правоту жрицы, даже сгорая от послеродовой горячки. — Защити, — требует Ливия, распадаясь на части от бредовых видений, окруживших её плотным кольцом. Чудится, что жрица овеяна светом, будто окована золотом; что всё вокруг предрешено, и смерть её давно известна этой странной старухе с лицом девочки. — Наследие Алексисов я защищу, — обещает Шахерезада умирающей Августе. И под последний вздох Ливии Друзиллы голос подаёт её новорожденный сын — Гай Юлий Клавдий. Будущий император великой империи Рем.