Глава 7: Безумие

Реальность возвращалась неохотно, через душную, липкую синтетику чужого пледа. Всю ночь Сакура боролась с ним: то куталась, спасаясь от озноба, то сбрасывала прочь со вспотевшей спины. Солнце тоже было неправильным. Лучи били не в правый висок, как привыкло тело, а навязчиво лезли слева, выжигая сетчатку даже сквозь закрытые веки. Точно так же солнце падало на кровать в её детской, в доме родителей. На долю секунды сознание сыграло с ней злую шутку: Сакура решила, что ей снова пятнадцать и она в родительском доме и вот-вот в очередной раз проспит первый урок. Девушка поморщилась, натягивая одеяло на голову. "Приснится же такое..." — вяло подумала она. Но мозг опять сделал кульбит и безжалостно опрокинул на неё ушат ледяной воды, вывалив воспоминания вчерашнего вечера грязным, мокрым комом. Поцелуй под дождем. Вкус его губ. Это ведь тоже сон, правда? Господи, её воображение совсем вышло из-под контроля, раз начало генерировать такие реалистичные галлюцинации. Нужно срочно звонить врачу и менять дозировку, иначе она скоро начнёт видеть Акасуну в собственном шкафу. Сакура подскочила на кровати так резко, что Сасори ("он у меня в комнате до сих пор?!") напряженно застыл с чашкой растворимого кофе в руках. Он не воображение. И он всё ещё здесь. Сидит на табуретке, напротив кровати Ино. Солнечный луч, срикошетив от забытого на столе карманного зеркальца, разрезал его лицо пополам, безжалостно высвечивая всё, что скрывал полумрак: отёкшие после алкоголя веки, тёмные круги под глазами и болезненную бледность. Он был всё в той же вчерашней рубашке, помятой и расстёгнутой на пару верхних пуговиц. "Красивый", — невольно отметила она и ещё один голос в голове, несмотря на пелену стыда и ужаса. — У тебя есть аспирин? Или мне сдохнуть прямо здесь? — он смотрел на неё абсолютно ясно, без капли смущения. Так, словно он просыпался здесь каждое утро последние десять лет и пил дешёвый кофе из её красной чашки в белую крапинку. — Ты... — выдавила Сакура, чувствуя, как краска заливает лицо. Тёмная сторона внутри неё визжала от восторга, размахивая помпонами, но внешняя была готова провалиться сквозь пол. — Ты настоящий? — Оу, — многозначительно протянул Сасори. Он лениво поправил волосы и сделал еще один глоток. — К сожалению для моей головы — да, настоящий. Так что насчёт таблеток? Или ты планируешь просто смотреть на меня, как на экспонат в музее? Хотя-я-я... Он скользнул взглядом по её растрёпанным волосам, и его губы тронула едва заметная усмешка: — В библиотеке у тебя это получалось незаметнее. Блятьблятьблять. Время застыло. Сасори не только заполнил собой всё сознание Сакуры, но и всю комнату. Воспоминания о ночи не выветрились со сном — его поцелуи всё ещё фантомно жгли губы, шею, скулы. Взгляд Сакуры лихорадочно метнулся по комнате. В углу сиротливо притулился чёрный зонт, который она так и не вернула. В шкафу, всего в паре метров от него, висело то самое платье. Ткань, пропитанная мраком той ночи, когда она своими руками столкнула его подругу с лестницы, ошибочно решив, что та — соперница. И это он ещё не подозревал о "трофейной" упаковке из-под кроссовок, стоявшей среди летней обуви... Низ живота скрутило спазмом. Это был не страх ещё большего разоблачения, а густой, пульсирующий жар, ударивший прямо между ног и потянувшийся дальше. Сакура резко дернула бедром, плотнее натягивая на себя плед, пытаясь скрыть эту предательскую реакцию тела. Полное, конченое безумие. Он знал. Знал, что она следила за ним в библиотеке. Знал — и всё равно вчера устроил ту сцену в кинотеатре. Знал — и всё равно целовал её под дождем, вжимаясь в неё так, будто хотел сломать. Знал — и сейчас изучал её своим невозможным взглядом, словно просвечивал рентгеном насквозь, видя каждую грязную мысль. — Я... мне... — пальцы судорожно зарылись в волосы, больно царапая кожу головы. — Я не следила за тобой, чёрт, это же бред! Разве нет? Ха-х... Уголки губ не слушались, дергаясь в какой-то жалкой, полубезумной ухмылке. Она пыталась изобразить непринужденный смех, но вырвался лишь каркающий, истеричный звук. — Я и не говорил, что следила, Сакура. Ты сказала сейчас об этом сама. Сакура задохнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Нужно было что-то говорить. Срочно. Завалить его словами, признаниями, лестью — чем угодно, лишь бы перекрыть этот промах. — Ты просто мне очень... ОЧЕНЬ понравился! — выпалила она, всхлипывая. — Но я слышала слухи... про твой характер, про то, что ты никого к себе не подпускаешь. Я даже мечтать не смела! Не могла подумать, что могу быть тебе интересна... Её несло. Слова лились потоком, опережая мысли. — Чёрт, да я до сих пор не верю! Сакура с силой ущипнула себя за внутреннюю сторону локтя — резко, зло, до синяков. Боль прострелила руку, но картинка перед глазами не исчезла. Сасори всё так же сидел на табуретке и смотрел на неё. — Считай меня кем хочешь и чем хочешь, — выдохнула она, глядя на него широко распахнутыми глазами, в которых плескался чистый ужас пополам с обожанием. — Но эта симпатия была с первого взгляда... — Понятно. И он внезапно навис над ней. Его рука поднялась — медленно, почти лениво. Большой палец скользнул по её щеке, стирая горячую, предательскую слезу. Жест мог показаться нежным, если бы не сталь в его взгляде. Другой рукой он зарылся в её спутанные розовые волосы, пропуская пряди сквозь пальцы и туго наматывая концы на указательный палец — так, что голову Сакуры невольно откинуло назад. Это был капкан. И она сама в него прыгнула. А затем нежность исчезла. Сасори жестко, до боли, перехватил её подбородок, заставляя смотреть прямо на него. Его пальцы впились в кожу, клеймя, обозначая территорию. — С первого взгляда, значит? — прошептал он ей в самые губы, и его дыхание, пахнущее горьким кофе, обожгло кожу. Он не стал дожидаться ответа. Впился в её рот резким, наказывающим движением. Поцелуй был обжигающим, почти грубым; он не просил — он забирал то, что считал своим по праву, наваливаясь на неё всем весом, вминая в матрас и буквально приминая к кровати. Сакура чувствовала, как реальность внутри неё раскалывается надвое. Её жалкая попытка шевельнуть бедрами — не то чтобы скрыться, не то чтобы прижаться плотнее — была пресечена одним жестким жестом. Его ладонь легла ей на колено, фиксируя, а затем тонкие, прохладные пальцы медленно поползли вверх, прочерчивая дорожку по внутренней стороне бедра — к самому центру жара. Позвоночник прошила электрическая дуга. Что, блять, они творят? Что происходит?! Мысль металась в панике, но тело предало её окончательно. Ладонь Сакуры сама, наощупь, скользнула между его ног, находя твердую, пульсирующую плоть сквозь грубую ткань брюк. Где-то на задворках сознания мелькнула истеричная мысль о том, что они оба не были в душе, что это грязно и неправильно... Но этот тихий голос разума тут же захлебнулся в стоне, когда Сасори нетерпеливо дернул бедрами навстречу её руке. Сакура судорожно, ломая ногти, рванула пряжку его ремня. Звук расстегиваемой молнии резанул тишину комнаты. Сасори не остался в долгу — он перехватил её руку, помогая, направляя, и спустя мгновение его эрегированный член вырвался на свободу, горячий и влажный, ударяясь о её живот. — Ах-х... — стон сорвался с её губ, сладкий и тягучий, пропитанный отчаянием и желанием. Услышав это, Сасори замер. Он резко отстранился, убирая член от её живота, заставляя её скулить от потери контакта. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, торжествующее. Он хотел, чтобы она умоляла. Но у Сакуры не осталось терпения на игры. Её пальцы судорожно обхватили его возбужденную плоть, сжимая до белых костяшек, не давая ему права на отступление. Она сама направила его головку ко входу, влажному и жаждущему, и толкнула бедра навстречу. Он не стал сопротивляться. Резкий толчок выбил из неё воздух. Сасори вошёл глубоко, заполняя её до отказа, растягивая, заставляя мир сузиться до одной-единственной точки соприкосновения. Боль смешалась с наслаждением в ослепительную вспышку, и Сакура выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его плечи. Они стали одним целым — неправильным, больным, но совершенным. Хаос. Голод. Здесь не было места для комфортных вопросов «тебе удобно?» или «как ты хочешь?». Лишь жёсткое, эгоистичное желание обоих: поглотить. Сломать. Присвоить. Ритм был рваным, трение — сухим, почти болезненным, но именно это и сводило с ума. Его пальцы — всё ещё ледяные — нашли её клитор, и этот холод обжигал сильнее, чем самые изощрённые ласки. Разрядка накрыла их не волной, а спазмом. Дёрганые, нервные оргазмы следовали один за другим, выбивая воздух из лёгких. В этом не было ни капли любви — только отчаянная жажда обладания и сладкий яд зависимости. Звук проезжающей машины за окном — резкий, будничный — вернул Сакуру в реальность, которую никто не звал. Тело ныло, между ног саднило — но это была отрезвляющая боль. Сасори, восстановив дыхание быстрее, чем она, медленно, почти лениво вышел из неё и откинулся на подушку рядом. Его рука осталась лежать на её ноге, и тонкие пальцы принялись выстукивать по внутренней стороне бедра какую-то раздражающую, рваную мелодию. В спёртом воздухе комнаты повисло слишком много вопросов. И ни одного ответа. Это не было сексом. Это была схватка. Первобытная борьба за то, кто кого сломает первым. И, судя по дрожи в коленях, в этом раунде Сакура выглядела не в самом выгодном свете. Он знал, что она следила. Хуже того — ему это, очевидно, нравилось. Прямо сейчас он наверняка упивается своим триумфом. Думает, что Сакура — просто очередная сумасшедшая фанатка, сталкерша, которая наконец-то дорвалась до тела своего идола и теперь счастлива быть использованной. Сакура прикрыла глаза, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в кривой усмешке. Глупец. Ему и невдомёк, как сильно он ошибается в расстановке сил. Он думает, что он — пламя. Но на самом деле это он — мотылёк, слепо летящий на свет. И он даже не представляет, как больно будет, когда этот свет его сожжёт.