2

Тянуть не буду. Юльхи мне понравилась, я понравился ей... Нам было по девятнадцать и у нас в головах не было ничего, что могло бы воспротивиться началу отношений. Сначала мы просто гуляли в одной компании. Потом начали ходить куда-то вдвоем и держась за руки, чувствуя себя крайне взрослыми и зрелыми. Рядом с Юльхи я был мужчиной, но возвращаясь домой все это улетучивалось. Дома я все ещё был забитым ребенком. Хватало одного взмаха руки, чтобы все внутри меня сжималось от нечеловеческого ужаса. Дом... По правде говоря, там было ужасно. Не знаю, что я почувствовал бы, вернись сейчас туда, но в то время там жили худшие мои кошмары. Что я подразумевал под кошмарами? Смерть и насилие. Если понятнее... Во-первых, мама болела. Болела раком, болела долго... Все было плохо. Вылечить не получалось, болезнь возвращалась с новыми силами. Все стали понимать, что она умрет. Все понимали, но никто не удосужился со мной об этом поговорить, поэтому свои переживания я бережно копил в себе, нигде о них не заикаясь. Страх копился, заполнял все внутри, а когда место стало заканчиваться... Предсказуемо полез наружу. Впрочем, паника при упоминании дома зависела не только от матери. Отчим. Дело было и в нем тоже. Меня били. Бил отчим. Бил в семь, бил в десять, бил в пятнадцать. В девятнадцать ничего не изменилось. Меня били, а я терпел, словно маленький ребенок. В моих руках было достаточно силы, чтобы не просто дать сдачи, а прикончить этого ублюдка, но я не мог даже пальцем пошевелить, когда он подходил ко мне. Всему виной была привычка, порождающая страх. Конечно, мысли об уходе из дома меня посещали не раз. Но я смотрел на маму... И понимал, что уйти не смогу, пока не уйдет она. Она была жестокой, равнодушной, порою глупой, она никогда не любила меня, но она была моей матерью. Матерью, подарившей мне жизнь и поставившей на ноги. Я любил ее даже после всего того, что мне пришлось перенести по ее вине. Она молчала и уходила в другую комнату всякий раз, когда отчим бил меня. Она не пришла в больницу, когда в пятнадцать лет, отчаявшись, я попытался перерезать себе вены. Она кричала на меня, когда я позволял себе слезы, ругала, когда проявлял хоть малейшую слабость... Дети, выросшие в холоде, особенно хорошо и чутко чувствуют тепло. Дети, которым не хватало любви, гораздо лучше знают, как сильно люди в ней нуждаются. Может, поэтому я ее и любил. Не знаю.  Мне кажется, что я схожу с ума, когда начинаю думать о своих чувствах к ней. Конечно, любовь моя мало что меняла. Одно лишь упоминание дома вызывало во мне чудовищной силы панику, с которой я справиться не мог. Все внутри меня кричало и протестовало, умоляя не возвращаться в этот уголок ада на земле, но здравый смысл сопротивлялся изо всех сил. Не мог же я ночевать на улице? Паника настигала меня в разных местах и в разных обстоятельствах. Иногда для нее хватало простого слова "дом". Наверное, поэтому я почти всю жизнь после двадцати лет провел на таблетках, выпивке и мыслях о худшем. У детских травм есть особенность: они появляются незаметно и не исчезают никогда, подобно трещинам в стенах огромных зданий. Их можно замазать, закрасить и прикрыть цветами, скрыв от человеческих глаз, но сути это не изменит. Сможет ли небоскреб держаться на полуразрушенном основании? Детство закладывает основу жизни. В детстве мы учимся читать, писать, считать, жить, в конце-концов... Первые годы жизни ребенка фактически определяют его будущее. Человек может заработать денег, переехать в лучший район, есть в дорогих ресторанах, одеваться в не менее дорогую одежду... Но ведь вырос он все равно в крохотной деревушке, ел мамину еду из последних продуктов и одевался в то, что осталось от старших. И воспитали его, увы, не новенькие высотки в центре города, а уставшие от жизни домики с протекающей крышей и вечно отключающимся электричеством. Детство - то, что заложено в нас навсегда. До самой смерти мы слышим его отголоски в себе, даже если отчаянно пытаемся доказать, что это не так. С детства все начинается. Им и заканчивается. После двадцати... До двадцати ещё нужно было дожить. Оказалось труднее, чем я предполагал. Неприятности всегда приходят внезапно и бьют больно. Вокруг меня всегда умирали люди. Вы можете сказать, что они умирают вокруг каждого из нас, и, наверное, окажетесь правы. Может, в моем случае просто ощущалось это все слишком остро... Тот день был обычным. Сольюн собиралась на соревнования, а я сидел у нее в гостях, помогая собирать вещи. У нее дома всегда было так хорошо, тепло и уютно... Воздух там насквозь пропитался запахом вкусной еды. Что ж, это было неудивительно: там ее готовили каждый день и с особой любовью. А у меня дома... Мой дом пах сигаретами, ссорами и смертью. Впрочем, приятный запах и уют иногда меня даже отталкивали. Я чувствовал, что не вписываюсь в эту картину, знал, что нарушаю этот покой. От меня веяло холодом, которым был пропитан мой дом, и я нес этот холод с собой везде. Он вился вокруг меня, душил, сжимал в объятиях и не отпускал. Бывает же любовь!.. Сольюн подошла ко мне. - Ты опять ночью не спал? Я кивнул. Да, я не спал. По ночам я обычно учился, потому что заснуть было страшно и невозможно. Часам к пяти я отключался от усталости, а в шесть уже просыпался, чтобы уйти из дома до того, как проснутся родители. Сольюн об этом знала, но очень поверхностно. В подробности наших семейных отношений я ее не посвящал. Не хотел. Слишком уж грязные тайны там были. Она вздохнула. Ей никогда не нравилось то, как я жил, но она не ругалась. Наверное, знала, что у меня были причины на такие глупые поступки. - Ты так убьешься, Минхек. Иди ко мне в комнату, поспи часок. Я пока приготовлю что-нибудь. Удивительно, но даже после двенадцати лет дружбы мне было крайне неловко пользоваться ее добротой. - Спасибо, не надо. Сольюн взглянула на меня. По-доброму усмехнулась, скрестила руки на груди и поинтересовалась: - А я спрашивала? Пожалуйста, иди и отдохни. Школы теперь не будет, спать на уроках не получится. И есть там тоже ты больше не сможешь. Хватит этой излишней гордости, она ни к чему. Не подумай, я тебя не жалею. Ты не жалкий. Мы просто друзья. И мне просто хочется, чтобы ты был в порядке. А час сна и полное отсутствие нормальной еды, прости, с порядком не вяжется. Она была права. Она всегда была права, но я был настолько глуп, что предпочитал скрываться за мнимой гордостью и независимостью, хоть и понимал, что на самом деле просто медленно убиваю себя. Тем вечером я впервые принял помощь от другого человека. Я сдался. Это было больно... А может, в некоторой мере даже обидно? Всю свою жизнь я строил из себя другого человека. Сильного, ни в чем не нуждающегося. Было трудно, но я старался удерживать этот образ в каждой ситуации, потому что слишком стыдно было бы признавать, что я нуждаюсь буквально во всем. Сон в школе я объяснял тем, что просто очень много учусь и не высыпаюсь. Регулярные голодные обмороки я каждый раз называл случайностью и умолял не рассказывать родителям. Когда после очередного избиения мне приходилось идти в школу с разбитой губой или с огромным синяком на лице, я смеялся, отмахивался и заявлял, что просто плохо вижу и постоянно врезаюсь во что-нибудь. В каждом из моих заявлений была доля правды: я действительно учился и не высыпался, потерю сознания предугадывать не умел и даже плохо видел. Если говорить о последней причине, которую я называл "плохим зрением"... Да. Почти так все и было. Левым глазом я видел отвратительно. В мои одиннадцать лет отчим промахнулся и неудачно ударил меня, после чего все и началось. Благо, что со стороны это заметить было почти невозможно. Представить страшно, как испорчена была бы моя жизнь, отразись на мне это внешне. Только Сольюн и Чонсу, ставшие своего рода свидетелями этой травмы, знали, почему я так странно прищуривался всякий раз, когда нужно было что-то разглядеть. И только они могли рассмотреть маленькое темное пятнышко, красовавшееся у меня в глазу под ресницами. В будущем об этом узнает ещё и Юльхи, но это уже другой разговор. Я согласился на предложение Сольюн и уснул на целых шесть часов вместо изначального одного. За окном было уже темно, но я был бы не прочь поспать ещё. Не вышло: как только я собирался плюнуть на все принципы и снова закрыть глаза, с кухни раздался грохот. Я подскочил, растеряв все остатки сна, а через пару секунд уже стоял на кухне. Сольюн стояла, опираясь на стол. - Что случилось? Она подняла глаза, заметила меня и махнула рукой. - Нормально. Упала. Ногу подвернула, кажется... У меня в груди заныло. Я с трудом удержался, чтобы не рухнуть на пол. Мой больной разум успел прокрутить в голове за те две секунды столько страшных вещей, он же умудрился в каждую из них поверить... - Сильно болит? Она покачала головой. - Забей. Через пару минут пройдет. Я просто воду разлила, когда в чайник наливала, вот и поскользнулась. Ты как? Выспался? Прости, что разбудила. Я потер глаза. - Спасибо. Выспался. - Отлично, - заявила она. - Садись за стол, поедим. А после еды я в аэропорт поеду. Не хочу опаздывать, как в прошлый раз. От еды пахло любовью. Я вдруг почувствовал себя таким голодным, что без единого пререкания сел за стол. Сольюн опустилась на стул напротив меня и начала есть. Обычно она молчала за едой, но тут вдруг почему-то заговорила: - Слушай, прости, что я говорю об этом сейчас, но знаешь, я за тебя переживаю. Свежий синяк на шее, не ешь, не спишь... Собирай вещи и переезжай. Ты им ничего не должен и ничем не обязан. Некуда? Не беда, мы с Чонсу поможем. Не могу смотреть, как ты это терпишь. Я натянуто улыбнулся и качнул головой. Сжал тарелку сильнее. - Забудь. Никак не получится. Она вздохнула. Я знал, как сильно ее раздражали мои односложные ответы, но почему-то продолжал так делать, а она старалась не показывать того, как ей это не нравилось. - Объяснишь? Я замялся. Положил в рот ложку риса и принялся молча есть, делая вид, что над чем-то думаю. Мне казалось, что расскажи я ей что-то такое страшное и некрасивое, обязательно случится нечто очень плохое. Паранойя (если это вообще можно так назвать) набирала обороты. Вскоре Сольюн не выдержала. Глупо было полагать, что она будет терпеть мои выходки бесконечно. - Прекращай этот спектакль, ты не Юльхи. Играть не умеешь. Рассказывай, почему ты, так яро ждавший совершеннолетия, вдруг резко меняешь свою позицию? Ты ведь хотел сбежать от него, Минхек! Я знаю, что он тебя бьёт. Думаешь, я дура? Думаешь, я верю в то, что ты можешь каждый божий день обо что-то ударяться? Думаешь, следы от мужских рук так легко спутать с обычным ударом о какой-то предмет? Остальные могут в это верить, но не я. Мы общаемся много лет. Я помню, почему ты плохо видишь, я знаю, что руку ты разодрал не по неосторожности, я... Да устала я! Хватит меня обманывать. Расскажи мне, что происходит. Прошу. Я был таким ублюдком... Неудивительно, что она сорвалась. - Прости. Все, на что меня хватило - идиотское "прости". Она опустила голову и принялась есть дальше, старательно скрывая слезы. Я есть не стал. Просто уставился в окно, внимательно разглядывая унылый пейзаж за ним, словно пытаясь найти там ответы на все свои вопросы. Ветка за окном качнулась. Замерла на месте. Больше ничего не было. Ответ мне стоило искать в другом месте. Сольюн все ещё плакала. Думала, что делает это незаметно, но каждую секунду шмыгала и вытирала рукавом слезы, текущие ручьем по ее щекам. Я не выдержал. Не мог смотреть на то, как она плачет. - Я расскажу. Она подняла глаза. Удивлённо посмотрела на меня, будто вообще не ожидала, что я на такое способен. Вздохнула: - Я слушаю. Мне казалось, что передо мной лежит белоснежный лист, а в руках у меня ручка, которая не сотрётся ничем и никогда. Я должен был начать писать на листе, но не знал, с чего начать, с какого угла, с какого слова... Каждый раз, когда я заносил руку над листом, мне казалось, что я делаю всё не так, как стоило бы. Все порчу. Спустя пять минут попыток собраться с силами я всё-таки смог начать. Сольюн выслушала все молча и с достоинством. Она ни разу не возмутилась, что я не рассказывал раньше, ни разу не спросила ничего лишнего. Только мокрые и полные боли глаза ее выдавали. Когда ей казалось, что все худшее она уже услышала, я закончил свой рассказ тремя страшными словами: - У мамы рак. И тихо добавил: - Не лечится. Она просидела молча около десяти минут, переваривая все то, что я только что ей рассказал. Потом сказала: - Спасибо, что рассказал. Мне стало не по себе. Еда остыла. Сольюн едва ли походила на себя прежнюю, какой была ещё полчаса назад. Я собирался сказать ей что-то, но она меня опередила. Подняла глаза, улыбнулась и тихо попросила: - Поешь, пожалуйста. Я кивнул. Медленно продолжил есть, изредка поглядывая то на Сольюн, то в окно. А потом... Потом все было как обычно. Мы с Чонсу вызвались проводить Сольюн в аэропорт. Мы делали это столько раз!.. Позже к нам присоединилась Юльхи: уж очень ей хотелось успеть повидаться с подругой перед отъездом в США. Юльхи должна была там учиться, а день ее отъезда совпадал с днём соревнований Сольюн, поэтому они никак не могли встретиться позже. Всю дорогу до аэропорта я молчал. В машине Сольюн и Юльхи шутили и смеялись, Чонсу обеспокоенно поглядывал на меня, а я старательно делал вид, что вот-вот усну. Увы, от разговоров меня это не спасло. Чонсу осторожно коснулся моего плеча и тихо спросил: - Что с тобой? Я открыл глаза. Натянул улыбку. - Все хорошо. Девочки продолжали разговаривать. Они смеялись, смотрели друг на друга и выглядели такими невозможно счастливыми... Раньше я и не замечал, что они так близки. - Ради бога, не надо врать. Если ты опять... - Я не упаду без сознания посередине улицы, - перебил его я. - Обещаю. Он с недоверием поглядел на меня, а потом улыбнулся и кивнул: - Отлично. Я опять тебе верю. Какая глупость... У меня до сих пор разрывается сердце, когда я вспоминаю о Чонсу. Мы были полными противоположностями, но каким-то образом умудрялись находить общее во всем, чего касались. Мы родились в одном году с разницей в один месяц (я родился на месяц раньше), но он был мне старшим братом. Чонсу был не по годам мудрым и рассудительным, всегда оказывался рядом и приходил на помощь первым. Не было ничего такого, чего бы он не умел. Он без стыда мог при целой толпе опуститься передо мной на корточки, взять за руки и успокоить начинающуюся истерику. Мог обнять, когда видел, что иначе не справиться. Он был готов на все. Это я знаю точно. В аэропорту Сольюн подвернула ногу второй раз. Мы с Чонсу успели подхватить ее под руки, спасая от падения. Она поморщилась от резкой боли, вздохнула и неожиданно для всех выругалась. Кажется, что после этого волшебного слова всю боль ее как рукой сняло. Она улыбнулась, отпустила наши руки и двинулась дальше. Я нагнал ее. Поинтересовался: - Слушай, а ты можешь не лететь сегодня? Она повернулась. Уставилась на меня так, словно я сказал что-то совершенно безумное. - Минхек, что такое? Я пожал плечами. По правде говоря, ни одного внятного объяснения у меня не было. Я просто знал, что она не должна лететь. Вот и все. - Ты ногу подвернула. Как будешь с ней кататься? Подожди до завтра, подумай, сможешь ли... - Билет невозвратный. - Но... Она слегка улыбнулась. Положила руку мне на плечо, тихо вздохнула и попросила: - Отдохни. Выглядишь уставшим. Я кивнул. Больше говорить было нечего. Пока мы провожали Сольюн на самолёт, я вбивал себе в голову, что просто должен как следует выспаться и поесть. Ноющая боль в груди тоже походила на последствия жутко долгого отсутствия сна. Мне почти удалось успокоиться, но только пристальный взгляд Чонсу мешал. Все это время он как-то напряжённо следил глазами за мной, иногда отвлекаясь на Сольюн, но ничего не спрашивал и ничего не говорил. Я очнулся только тогда, когда Сольюн подошла ко мне и крепко обняла. Я обнял ее в ответ, погладил по волосам и пожелал удачи. Тревога не отпускала: мне казалось, что меня не обнимают, а душат. В лёгких катастрофически не хватало воздуха. Я молчал. - Минхек, не забывай есть и спать. Я вернусь и приготовлю ещё чего-нибудь вкусненького, ладно? Я кивнул. Сольюн отпустила меня. Дышать легче не стало. Значит, душили не объятия. Она встала к нам лицом. Лучезарно улыбнулась, ещё раз коротко обняла каждого, а потом пообещала: - Вернусь с медалью. Мне не нужна была ее медаль. Да плевать я хотел на эти медали! Не было в них ничего такого, за что стоило бы ломать ноги и спину. Она знала, что не станет именитой спортсменкой, но все равно ехала на соревнования с больной спиной и дважды за один день подвернутой ногой. Безумие. Ещё какое-то время они говорили. О чём? Не помню. Не знаю. Я рос в семье, где легче было полностью перестать слышать и видеть. Годы шли, я взрослел, а привычка никуда не пропадала. Нет, даже напротив. С возрастом она становилась только нужнее, поэтому я не хотел ее терять. Жалко только, что работала она всегда и везде, а не выборочно. Из-за этого большую часть моментов с друзьями я не запомнил. Сольюн ещё раз махнула рукой на прощание и исчезла в толпе людей, спешащих на свой рейс. Мы остались втроём. - Минхек, пожалуйста, напиши ее маме, скажи, что она пошла на посадку, - попросил Чонсу. - Юльхи, не хочешь с нами в кафе? Тут очень вкусные десерты. Мы с Минхеком часто тут бываем, потому что Сольюн вечно куда-то улетает. Юльхи улыбнулась, поглядывая на меня. Кивнула. - Хочу. Чонсу подавил смешок. Его почему-то очень веселили наши отношения с Юльхи. Впрочем, я подозреваю, что в самом начале это действительно выглядело очень глупо и забавно, поэтому все шутки и смех Чонсу прощаю. До кафе мы дошли в обсуждениях системы образования и ее глупости. Даже Чонсу, страстно любивший учебу, ругал экзамены и все с ними связанное. В конце нашего разговора он даже признался, что намеревался покончить с собой, если не сдаст экзамен. Мы с Юльхи аж побелели от ужаса и уставились на него, а он как ни в чем не бывало засмеялся и отмахнулся: - Я сдал! Я передумал. Не смотрите так. Я помню, что назвал его идиотом, сумасшедшим и кое-кем похуже. Меня очень напугала мысль о том, что из-за одной ошибки на экзамене я мог лишиться друга, поэтому в выражениях я не стеснялся. Юльхи поначалу старалась держать себя в руках, но в итоге констатировала: - Ты придурок. Чонсу кивнул, молча соглашаясь со своим приговором. Я тихо добавил: - Не смей даже думать о таком. Жизнь не заканчивается на экзамене. Смешно вспоминать эти слова после всего того, что я творил. Он ещё раз кивнул. Нам принесли еду, поэтому мы отвлеклись на нее. Разговор медленно сошел на нет. Юльхи бесконечно поглядывала на меня, а я старательно делал вид, что этого не замечаю. Ей доставлял удовольствие тот факт, что она может бесконечно разглядывать меня, а я буду молчать и делать вид, что ничего не вижу. Чонсу тоже всё видел. И мои попытки в актерскую игру, и блуждающий по моему лицу взгляд Юльхи... И тоже делал вид, что не замечает ни того, ни другого. Спасибо, Чонсу. Хотелось бы, чтобы ты меня слышал... Мы просидели там достаточно долго. Успели поесть аж два раза, обсудить все возможные и не очень темы, поговорить обо всем на свете. День должен был закончиться хорошо. Увы... Иногда мне кажется, что вся моя жизнь отлично сочетается с этим словом. Вечер был прекрасным. Мы собрались уходить и разъезжаться по домам: Юльхи должна была собирать чемоданы, Чонсу ждали родители, а я просто готовился к очередному театральному представлению от отчима. Все случилось до нелепого быстро. Чонсу смотрел в телефон и улыбался, а потом почему-то резко побледнел. Руки у него задрожали, губы сжались в тонкую линию... Это было слишком не в его манере. Мы с Юльхи напряглись. Ни у меня, ни у нее не хватило сил спросить, что случилось. В глубине души мы сразу почувствовали, что это что-то очень плохое. Чонсу тоже молчал и не шевелился. Я до сих пор помню, какой ужас отражался в его остекленевших глазах. Что могло его так напугать? Что-то действительно страшное. Мы не стали спрашивать. Просто одновременно подошли к нему с разных сторон и посмотрели в телефон, одновременно надеясь и не желая увидеть то, что довело его до такого состояния. Лучше бы я не подходил. Не смотрел. Не видел. Самолёт. Самолёт, объятый огнем. Эта жуткая картинка отпечаталась в моей памяти навсегда. А под фотографией значились несколько слов, которые я предпочел не читать. И без них все понял. Юльхи стояла в оцепенении. Чонсу пошатывался. Телефон выскользнул из его рук и со стуком упал на пол. Лицо его приобрело серый оттенок, которого я прежде у него не видел. Он не плакал, не кричал и не искал что-то, за что можно было зацепиться. Просто замер в одном положении, словно каменное изваяние. Меня мутило. Тошнота подступила к горлу, воздуха снова не хватало. Я все ещё смотрел в экран телефона, лежащегона полу. Первой пришла в себя Юльхи. Она всплеснула руками и воскликнула: - Ложь! Невозможно. Чонсу с трудом оторвал взгляд от пола и взглянул на Юльхи. Она дрожала, тряслась, плакала и отчаянно мотала головой. А мы стояли... Не знаю, что чувствовал Чонсу, но у меня внутри все горело и холодело одновременно. Сердце стучало в бешеном ритме и болело. Я задыхался. Чонсу повернулся ко мне. Кажется, у меня на лице было написано, что я не выдерживаю, потому что он почти сразу подошёл ко мне и крепко обнял. На большее сил у него не хватило. Я чувствовал, как его самого трясет от ужаса, слышал, как колотится в груди его сердце, ощущал его судорожное и рваное дыхание. Ему тоже было страшно. Ему тоже было больно. Он тоже не знал, жива она или нет. Через несколько секунд я почувствовал на своем плече теплую руку Юльхи. Она обняла нас обоих, а потом разрыдалась. Мы стояли втроём, сливаясь в одно целое, пытаясь спрятать друг друга от этого кошмара и спрятаться от него самостоятельно. Вокруг бегали люди, очевидно, прочитавшие то же, что и мы несколько минут назад. А мы стояли, стояли, прижимаясь друг к другу, и рыдали, уткнувшись в чужое плечо... Большая часть ночи прошла в суете. Родители Сольюн были во Франции и никак не могли купить обратный билет, поэтому всем, чем обычно занимались взрослые, пришлось заниматься Чонсу. Несколько часов он оставался холодным камнем, не показывающим на своем лице ни единой эмоции. Юльхи все это время дрожала, время от времени всхлипывая, держала меня за руку... А мне, кажется, было очень плохо, но напряжение держало меня в сознании. Я ждал. Чего? Понятия не имею. В глубине души мне хотелось верить в хороший конец для нас, но все остальное во мне кричало и вопило, что хороших концов не бывает. Я просто ждал. Когда терпеть стало невыносимо, я услышал рядом с собой два коротких слова: - Выживших нет. Внутри меня обрушился целый мир. Я рухнул на пол вместе с ним. Ноги меня больше не держали, мысли исчезли. Я сидел на холодном полу и содрогался от рыданий. Люди шли мимо, кидали взгляды, полные сожаления, но что толку мне было от их жалости? Сольюн больше не было, и никакие сожаления вернуть ее к жизни не могли. Юльхи сидела рядом, гладила меня по спине и пыталась успокоить и привести в чувство. А я ревел, задыхался и надеялся, что у меня остановится сердце, что я умру, умру вслед за ней. Сольюн умерла. Она не дожила до двадцати, не поступила в университет, не стала врачом и не вернулась с медалью. Все закончилось, так и не успев начаться. Ее родители все же смогли вернуться. На них лица не было: бледные, уставшие, разбитые... Даже врагу не пожелаешь потерять ребенка. Нет ничего ужаснее, чем похоронить того, кого любил ещё с утробы. Ее мать выглядела заплаканной, но при нас держалась. Я тоже старался держать себя в руках, но получалось откровенно плохо. Спасибо Юльхи, все это время сжимающей мою ладонь в своей. Это по-своему успокаивало и приводило в чувство. Сама Юльхи тоже выглядела неважно. Если бы я не прожил с ней ещё много лет, то мог бы с уверенностью предположить, что у нее были железные нервы и не менее прочная психика, но это было не так. Она просто всегда собиралась, когда видела, что кому-то хуже, чем ей. Когда все заканчивалось, ее накрывало с головой. Чонсу о чем-то говорил с родителями Сольюн. Извинялся. За что? Не знаю. Люди любят брать на себя вину за то, чего не совершали. После того, как с извинениями было покончено, мы отправились домой. В наши планы это не входило, но Чонсу, потерявший сознание от нервов и усталости сразу после разговора с её родителями, оставаться больше не мог. Мы с Юльхи довели его до дома, завели в комнату, собрались уходить... Но так и не ушли. Он попросил остаться. Попросил так, что никто не смог отказать. Он был маленьким, слабым, разбитым и уставшим. Он вынес в одиночку то, что было трудно даже некоторым взрослым. Он вынес, но сломался. Так бывает. Следующие сутки мы провели втроём. В комнате стояла гробовая тишина. Солнце было спрятано за шторой. В комнату не проникало ни одного луча. Они не имели права светить так ярко, когда её больше не было. Мы ни о чем не говорили. Просто сидели на полу, смотрели в никуда и думали о своем. И было у наших мыслей кое-что общее, о чем мы больше не решались заговорить. На похоронах никто не плакал. Все слезы закончились до них. А потом мы пообещали, что будем жить дальше. На шее у меня болталась цепочка, на которой было бережно подвешено маленькое золотое кольцо, некогда принадлежавшее моей сестре. Сестре, чья кровь никогда не была мне родной, сестре, о существовании которой я узнал только в семь лет, сестре, ушедшей однажды и нико гда больше не вернувшейся. Жизнь продолжалась... Без неё.