4

Счастья не случилось. Ни у меня, ни у друзей. Но обо всем по порядку. Учеба давалась сложно. Стыдно признавать, но я почти каждый день задумывался о том, есть ли вообще хоть какой-то смысл в том, что я делаю. Были моменты, когда хотелось все бросить, а иногда я и вовсе подумывал о том, что единственный выход, который у меня есть - окно.  Ко всему этому добавлялись бесконечные переживания за мать. Иногда мы встречались, но делали это, как правило, на нейтральной территории. Я не хотел возвращаться в ад, но и не собирался показывать ему путь к своему убежищу. Какое-нибудь красивое кафе рядом с университетом идеально подходило для того, чтобы удостовериться в том, что мама в порядке, не оставаясь с ней наедине надолго.  Говорить нам было не о чем. Мы, казалось бы, такие родные, были такими чужими... Я спрашивал маму о ее самочувствии. Она сухо и коротко отвечала, что все в порядке и чувствует она себя отлично. Задавала встречный вопрос. Я натягивал абсолютно неискреннюю улыбку, с которой заявлял, что учеба дается мне легко и я со всем справляюсь. Еще некоторое время мы сидели молча, лишь изредка комментируя погоду или вкус чая, а потом расходились. Я наконец-то избавлялся от искусственной улыбки, о которой у меня сводило скулы, а мама переставала походить на гордую и здоровую женщину, ссутуливая спину и прихрамывая при ходьбе. Абсолютно все в наших отношениях состояло из лжи, но был ли в ней какой-то прок? Я не переставал переживать за нее. Я не справлялся. Старался держаться за мысль о призрачном будущем, но не мог. Будущего не было. Я не знал, когда оно наступит, не знал, будет ли от моих стараний хоть какой-то результат, не знал, доживу ли до этого результата вообще... Голова у меня разрывалась. В ней смешивались мысли о работе, учебе, маме, ее болезни и, конечно, о моем трудном финансовом положении. С деньгами было туго. Почти все то, что я зарабатывал, уходило на квартиру. Оставшиеся же деньги я предпочитал откладывать с расчетом на праздники. Из еды у меня был только обед. Моральное состояние оставляло желать лучшего. Сил жить не было. Я смотрел в каждое окно с мыслью о том, больно ли будет падать. Каждый предмет, попадавшийся мне на глаза, становился потенциальным оружием, которым я мог лишить себя жизни. В какой-то момент мысли о самоубийстве стали такими жуткими и навязчивыми, что я не выдержал. Мне до ужаса не хотелось повторять одну и ту же ошибку второй раз, поэтому я четко решил, что сегодня точно умру. В пятнадцать лет я уже пытался покончить с собой, перерезав себе вены, но не смог. Потерял сознание, успел попрощаться с жизнью, а потом открыл глаза в больничной палате. Отвратительное ощущение. Я не умер. Меня спасло кое-что очень простое и банальное, но об этом чуть позже. Я возвращался с учебы. День был какой-то странный, неприятный и холодный. Может, это внутри меня было странно, неприятно и холодно? Не знаю. Да и важно ли это вообще? Путь пролегал через мост. Сказать честно? Я ненавидел ходить по нему, потому что каждый раз мог стать для меня последним. Я старался контролировать мысли, но это, к сожалению, простым смертным неподвластно. Было пусто и тихо. И я понял, что время пришло. Опёрся на ограждение. Стеклянным взглядом уставился на холодную воду, в которую мне предстояло упасть. Она казалась такой тихой, нежной и спокойной... Кажется, что она манила меня своим ледяным покоем, которого мне так не хватало в последнее время. Мне было плевать, что за мнимый покой я отдаю самую настоящую жизнь. Я думал лишь о том, как сильно устал. Устал от окружающих меня людей, от учебы, от маминой болезни, от денег, которых вечно не хватало, от пустоты и одиночества, от страха и тревоги, от бесконечных слез по ночам в подушку, от ночных кошмаров, от бессонницы, приходящей им на смену, от шрамов, которыми были усыпаны мои плечи и спина, от собственного бессилия... Странно, но я совершенно не задумывался о том, что брошу мать, друга и девушку. Не думал о том, что смерть принесла бы покой мне, но навсегда лишила бы его моих близких. Не вспоминал, как больно было, когда умер папа, совершив такую же глупость, что и я сейчас. Мне напрочь отшибло остатки здравого смысла и логики. Мной руководили слепые чувства и ощущения, которые, увы, очень редко передают реальное положение дел. Я поставил рюкзак на тротуар. Жалко было топить дорогие вещи. Только телефон я решил забрать с собой, словно была в нем какая-то тайна, какой-то секрет... О вещах я думал. О людях - нет. Не хочу расходиться в грустных описаниях моего плачевного состояния. Было плохо. Мне было двадцать. Жизнь шла под откос. Я собирался упасть, чтобы разбиться, разбиться, чтобы умереть, и умереть, чтобы сбежать от своих кошмаров. Ничего из этого не случилось. Все мои планы оборвал зазвеневший телефон. Сначала я решил, что отвечать не буду, потому что ничего меня больше не волнует. Какая мне разница, кто звонит и зачем, если через минуту я умру? Звонила Юльхи. Сердце болезненно сжалось. Мы не виделись больше недели. Собирались встретиться сегодня, но у меня были свои планы. Как некрасиво... Я решил ответить. Все во мне кричало, что делаю я это лишь потому, что хочу услышать голос любимого человека перед смертью, но что-то мне подсказывает, что я безумно хотел жить, а ее голос - единственное, за что я мог зацепиться. - Слушаю. Глупая привычка, от которой, никак не мог отделаться. Близким стоило отвечать как-то иначе... - Привет, - спешно начала Юльхи. - Минхек, прости меня, пожалуйста, но я сегодня никак не могу... - Хорошо, - совершенно спокойно ответил я. Я-то знал, что мы бы в любом случае не встретились. - Что-то случилось? Этот вопрос был задан больше из вежливости, чем из реального интереса. Юльхи ответила: - Я ногу сломала. Стоит ли мне говорить, что было дальше? Думаю, все предельно понятно. Юльхи, прости, что пострадала твоя нога. И спасибо, что ты в очередной раз спасла меня от вселенской глупости. Совесть, остатки которой пробудились где-то на задворках разума, не позволила мне бросить Юльхи одну в такой ситуации. Я решил отложить то, что планировал. Как Юльхи могла остаться одна? Легко и просто. Сначала она отказалась учиться за границей. Когда со смерти Сольюн прошло немного времени и всех чуть-чуть отпустило, родители попытались уговорить ее всё-таки улететь в США и поступить в следующем году, но она заявила им, что любит меня и никуда и ни за что не уедет. Ужасная глупость. Это спровоцировало крупную ссору между ними. Закончилось все тем, что родители отказались менять свои планы и улетели, а Юльхи осталась здесь. Она, впрочем, была довольна своим решением. Учеба на родине не сулила ей того успеха, который ждал бы ее, улети она тогда, но ее это не волновало. Она выбрала любовь. Ее совершенно не волновало то, что у меня не было ничего. Она сказала, что "все будет". А я... Ну, я все ещё собирался выйти в окно или броситься с моста в реку. Юльхи сломала ногу, а значит, нуждалась в заботе. Долгое время я думал, что учеба и работа забирают у меня все время, но оказалось, что в дне моем находились и несколько часов для Юльхи. Нахождение рядом с ней меня опьяняло и отрезвляло одновременно. С одной стороны, я словно попадал в другой мир, где мои проблемы становились менее заметными. Только там, только те пару часов я мог не думать о том, что очень скоро мне нужно будет идти и работать. С другой же - я словно приходил в себя, когда она была со мной. К слову, помогать я вызвался сам. Юльхи долго отнекивалась, давя на то, что у меня и без того свободного времени нет, но я был непреклонен. В ней я видел единственное спасение и последнее связующее меня с миром звено. И любил, любил, наверное... Пока я помогал ей с уборкой, мои мысли ненадолго, но уходили на второй план. Однажды я так увлекся мытьём посуды, что не заметил, как перемыл одну и ту же кучу тарелок раз пять. Готовить ей мне тоже понравилось. Могу похвастаться, что делал это очень хорошо. Конечно, научили меня суровые обстоятельства, но пользы от этого навыка было много. Я ни разу не пожалел, что научился готовить. Грустно только, что зачастую это делалось совершенно без удовольствия. Но с Юльхи, для Юльхи... С ней все обстояло иначе. Она широко разинула рот, когда я впервые показал ей результат своих стараний на кухне. Спросила: - Заказал? Я качнул головой. - Ты что, готовить умеешь? Я кивнул. Она с довольной улыбкой заявила: - Слушай, а я бы вышла за тебя замуж. Тогда я чуть не захлебнулся чаем. Интересно, чем и как были связаны еда и замужество? Когда мне наконец-то удалось откашляться и отдышаться, Юльхи аккуратно погладила меня по спине, а потом сказала: - Испугался, да? Не переживай. Я пошутила. Мы встречаемся только год. Я улыбнулся. - Обязательно женюсь на тебе, но как-нибудь попозже. Сама понимаешь... - Ага, - кивнула она, - я все и всегда понимаю. Это шутка, говорю же, шутка. Чего не ешь? - Не хочу, - пожал плечами я. Она закатила глаза. Вздохнула. - Ты похож на маленького капризного ребенка. Ешь, надо. Еле на ногах стоишь. Я положил в рот кусочек. Прожевал. - Всё. Наелся. Она посмотрела на меня так, словно сейчас убьет. Отчеканила: - Этого недостаточно. Бери ещё. Я нехотя съел ещё один кусочек. За ним последовал второй. Третий, четвертый... И так до десяти. - А теперь? Достаточно? Юльхи кивнула, попутно доедая. Я наконец-то расслабился, откинулся на спинку дивана и сцепил руки. Она подняла глаза на меня. Пристально посмотрела, а потом тихо поинтересовалась: - Опять? Я отвёл взгляд, понимая, что врать бессмысленно. Кивнул. - Снова. - Лечиться надо, - сказала она. - Такое само не проходит. Удивительно, как она всегда видела меня насквозь. Может, для других я и выглядел холодным и отстранённым. А может, таким я для них и был. Но не для нее, не для нее одной... Она всегда знала, что у меня болит, а что меня греет. Я не говорил ей ни слова, но она все понимала и без них. - Знаю. - Так чего ждёшь, если знаешь? Я молча пожал плечами. - Не тяни время. Станет поздно. Ты пожалеешь. Не делай того, о чем станешь жалеть. Я молчал. Она говорила правду. Но правда... Вещь она такая - странная и неприятная. Мы хотим слышать не правду, а ее иллюзию и подобие. Сама же правда иногда ранит так больно и сильно, что рана, ею оставленная, кровоточит до конца жизни. - Знаешь, - продолжила Юльхи, - я не буду тебя спасать. Хочешь умирать - умирай. Хочешь жить - услышь меня и живи. Я знаю, что ты натерпелся. Я знаю, что не могу понять тебя в полной мере, потому что на твоём месте не была. Я знаю, что ты переживаешь за мать. Знаю, что выживаешь с горем пополам. Я все знаю. Если тебе кажется, что мне плевать - ты ошибаешься. Это не так. Но, понимаешь ли, нельзя человека из болота тащить против его воли. Мое дело - предложить. Показать тебе, что свет есть. Дать руку, чтобы тебе было легче подняться. Помочь пройти сквозь темноту, а не провести через нее. Понимаешь, в чем суть? Я рядом. Я помогу. Но за тебя решать не стану. И надрываться тоже. Знай лишь, что жениться на мне сможешь только в том случае, если будешь жить. А, и это... Я тебя люблю. Ну... Это так, на подумать. Я посмотрел на нее, с трудом сдерживая слезы. Меня раздражала моя новоиспечённая привычка, появившаяся после смерти Сольюн, но я ничего не мог с ней поделать. Кажется, мой организм вдруг понял, что есть отличный способ выражения эмоций через слёзы. Они лились, а я не мог ничего сделать. Прежде все было иначе. Мне казалось, что я попросту не умею плакать, но в аэропорту стало понятно, что умею, да ещё как. - Я тоже тебя люблю, - тихо ответил я. - Прости. Она спросила: - За что? Я пожал плечами. - За всё. - Хорошо, - кивнула она, - прощаю. Прощаю... Прощаю, да. Но не уходи от разговора. Жить хочешь? Я замешкался. Не ответил. Юльхи вздохнула. Потянулась рукой к столику, взяла с него синюю ручку, которой недавно писала конспект, а потом, сжав ее в руке, приставила к моему горлу. - А умереть? Умереть хочешь? Я не шелохнулся. Посмотрел на нее с лёгкой улыбкой, качнул головой. Посоветовал: - Возьми нож с кухни. Этим ты только синяк оставишь. - А что-то изменится, если на месте ручки будет нож? - Нож может убить меня, в отличие от ручки. - Нет, - неопределенно качнула головой Юльхи, - тебя и ручка убить может. И какой-нибудь камушек, по чистой случайности упавший с какого-нибудь балкона. И масло какой-нибудь нерадивой хозяйки, несущей его с магазина, по несчастливой случайности разлившееся прямо на пол. Я улыбнулся. - У нас нет трамваев. - Автобус тоже справится. Читал, да? Человек смертен... - Но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен... Да, читал. Нет, автобус не отрежет. Он раздавит. Юльхи всплеснула руками: - Твою ж... Минхек, тебе обязательно говорить такую мерзость, а? - Ты первая начала, - вздохнул я. - Впрочем, ты ведь не об этом говорила, да? Она безмолвно кивнула. Я прошептал: - Ничего не хочу, Юльхи. Ничего. Только спать, спать и не просыпаться. Она поспешно отвела взгляд. Быстро вытерла рукавом поступившие слезы, вдохнула, выдохнула и повернулась ко мне. Умоляюще посмотрела на меня, тихо спрашивая: - Совсем ничего? Невозможно. Не может быть такого, чтобы человеку не хотелось вообще ничего. Я кивнул. Да, единственное, чего мне хотелось - заснуть. Заснуть быстро, легко и по-человечески, не просыпаясь от жутких кошмаров. Не думая, не размышляя... Опять, опять нытье. - Ничего. Только спать. Юльхи тяжело вздохнула. Приобняла меня за плечи, слегка потянула к себе и положила мою голову себе на плечо.  Прошептала: - Тогда спи. Я молча закрыл глаза. Я знал, что уснуть не смогу, но Юльхи... Мне просто нравилось быть с ней. У нее был нежный голос, теплая кожа, от нее всегда приятно пахло цветочными духами... Какая разница? Я ее любил. - Знаешь, - начала она таким же шепотом, - я все вижу. Ты можешь сколько угодно прикидываться, но я все равно знаю, что у тебя внутри. Не надо слезами давиться, плачь. Тебя изнутри разрывает. - Я не хочу плакать, не придумывай. - Не думала, что после всего, что между нами было, ты всё ещё чего-то стесняешься. Я поинтересовался: - Напомни, что между нами было. В ее голосе отчётливо ощущалась лёгкая улыбка. Она погладила меня по плечу и спросила: - Что, забыл, как я тебе рану обрабатывала? - Ну, подумаешь, рана... Что ж в этом такого? - А помнишь, что потом было? Я вздохнул: - Нет. Она покачала головой: - Как жаль. Расскажу, не переживай. Для начала... Было интересно. - Ты уснул на диване, а бедному и уставшему Чонсу пришлось надрываться, чтобы дотащить тебя до кровати. - Я настолько тяжёлый? - Ну, - махнула рукой она, - об этом ничего не знаю, но ты его выше. - Всего на шесть сантиметров. Чонсу метр восемьдесят, а я... - Метр восемьдесят шесть. Ага. Хорошо. Потом у тебя поднялась температура. - С кем не бывает? - Да тише ты, болтливое создание, нельзя людей перебивать... Ну вот, на улице стемнело, время позднее, меня дома ждут. Говорю я Чонсу, что сейчас тебя проверю, а потом сразу домой. Иду, наклоняюсь над тобой, прикасаюсь ко лбу, успеваю миллиард раз испугаться, что ты умираешь, потому что к тебе прикоснуться невозможно, ты весь горишь, убираю руку, а ты как вцепишься в нее, и давай что-то говорить!.. - А что говорил? - Бред всякий. Маму искал. Где, зачем, почему - не спрашивай. Понятия не имею. Сидела, слушала это все около пятнадцати минут без остановки, а потом ты замолчал. Я испугалась ещё сильнее, второй рукой тысячу раз проверила, дышишь ли. Потом Чонсу зашёл, говорит, мол, поздно уже, никуда ты не пойдешь, опасно девушкам по такой темноте ходить одним. И я решила, что остаюсь с тобой. Чтоб ты знал, у меня рука онемела, отнялась, боже, я думала, что мне ее отрезать придется! - Какой стыд, - вздохнул. - Я не умею производить хорошее впечатление на девушек, прости. - Хорошее - да, не умеешь, а вот производить впечатление - очень даже. Ты вечно молчал в школе, а я все равно на тебя запала. Я резко открыл глаза. - Что? - Ничего, спи дальше. - В школе? Нет, ну нет, не говори, что ты в меня со школы... Юльхи! С какого класса? - С десятого, - с улыбкой шепнула она, - с десятого. У тебя часто были видны синяки, поэтому, каюсь, я думала, что ты до ужаса крутой парень, который вечно кому-то надирает зад. - Тебе нравятся парни, которые... Надирают кому-то зад?.. Не знал. Что, я оказался не так крут, как тебе хотелось бы, да? - Нет, - покачала головой она, - ты оказался ещё круче, чем мне казалось. Я вздохнул: - И что же во мне такого? - Я думала, что ты двоечник, а ты, оказывается, будущий адвокат. - Ой, - отмахнулся я, - не думай об этом. Ничем я от двоечников не отличаюсь. Мне кажется, что я прыгну с моста раньше, чем закончу университет. - Ага, прыгнешь... Крутые парни с моста не прыгают. И университет заканчивают. - А если я его не закончу? Если брошу учебу? Нет, если я просто не буду работать по специальности... Любить меня всё ещё будешь? - А что, есть другие варианты? - поинтересовалась она. - Я буду любить тебя даже в том случае, если ты полностью изменишь все планы на жизнь. Ты пойми, я не твою будущую работу и зарплату люблю, а тебя. Если бы не любила, то не сидела бы сейчас здесь. Я все ещё не знаю, чем заслужил такое отношение. - Я не хочу давать тебе ложных надежд, потому что не могу обещать, что вообще доживу до того момента, когда все мои слова станут правдой, но мне бы хотелось, чтобы в будущем я дал тебе в сотню раз больше, чем от тебя получил. Хочу вернуть тебе все, что у тебя забрал. - Вернёшь, - кивнула она. - И доживёшь, с чего тебе умирать? Двадцать лет человеку, а он уже в могилу лезет. Бестолковый... Ты спи, спи, утром в университет. А после университета ты идёшь не в воду глядеть с мыслями о том, как падать будешь, а к врачу. И даже не думай куда-нибудь сбежать. Это не страшно. Просто таблетки выпишут, ещё какие-нибудь штуки, посоветуют что-нибудь... Как обычно, короче. Ты же пьешь таблетки, когда голова болит? И эти попьешь. Считай это выполнением своего обещания. Не послушаешь меня и по какой-то причине не сделаешь этого - мы расстанемся. Тогда это прозвучало как-то глупо и жестоко, но сейчас я хорошо понимаю, почему она сказала именно так. Ей тоже было тяжело ставить мне ультиматумы, она тоже страшно переживала за меня, но все равно нашла в себе силы поставить мне такое условие. В тот день я получил билет в жизнь. Второй шанс. Ещё одну попытку, которую был просто обязан использовать правильно. Сначала было невыносимо. Казалось, что ничего не меняется, а то и становится только хуже. Первые три месяца дались очень трудно, но мне хватило сил выдержать. А потом меня отпустило. С каждым разом, с каждым днём мне становилось все лучше и лучше. Чонсу и Юльхи диву давались, ведь попыток сброситься с моста или с крыши я больше не предпринимал, а вдобавок ещё и начал есть и спать. Когда пришло время слезать с таблеток, казалось, что я вернулся на три года назад. Мне хотелось просто выйти в окно, и я бы сделал это, если бы не Чонсу и Юльхи, постоянно бывшие рядом. Они были рядом, за что я и по сей день им очень благодарен. У них тоже была учеба, тоже были дела, но они находили время для меня. Спасибо. Университет я заканчивал в гораздо более адекватном состоянии, но всё ещё не в лучшем. После получения диплома я не радовался с остальными, а рыдал где-то в стороне. Не знаю, были то слезы счастья или отчаяния, но помню, что долго не мог успокоиться. Поверить не мог, что несколько лет потратил на одну несчастную бумажку, после которой меня ждали ещё года два стажировки, экзамен и не самое быстрое получение лицензии. Самое печальное, что пути назад уже не было. Оставалось только идти вперёд. И я пошел. Пошел с горем пополам. Все в жизни стоило денег, которых мне катастрофически не хватало, хоть я и успел немного накопить за несколько лет учебы. Преодолевая свою гордость (ее остатки, если быть точнее), я всё-таки занял немного у Чонсу, поклявшись все ему вернуть. Он, конечно, махнул рукой и сказал, чтобы я не думал о том, что что-то ему должен, но это не предоставлялось возможным. Ах, как мне сейчас хочется вернуться туда, на много лет назад, сказать себе, что я со всем справился, все вернул... Мне бы очень хотелось вспомнить что-то интересное со стажировки, но я понимаю, что почему-то плохо помню тот период (за исключением некоторых событий). Он, безусловно, был по-своему трудным, но и интереса вызывал достаточно. Мне даже стало казаться, что худшее время в моей жизни закончилось, я думал, что вот она - белая полоса, идущая за черной, но я либо ошибался, либо она оказалась слишком короткой. Сбывался один из худших моих кошмаров.