5

Мама. Первое слово, которое я сказал - мама. Первый человек, которого увидел - мама. Все в моей жизни неизбежно начиналось с мамы. Я смело могу сказать, что она была самым важным человеком в моей жизни. Она вызывала у меня противоречивые чувства, причиняла много боли, но этим только доказывала свою важность. Несмотря на всю жестокость с ее стороны, я благодарен ей за то, что она родила меня и воспитала, хоть и сделала это откровенно плохо. Не знаю, в чем заключается подвох, но дети почему-то всегда любят родителей. Я долго пытался убедить себя, что не испытываю к матери ничего, кроме презрения, но в глубине души у меня теплилась нежная любовь к ней. Она, если можно так выразиться, сильно испортила мне жизнь, но я все равно ее любил, к ней тянулся... И снова был обычный день. Я работал и уже предвкушал вечерние посиделки с друзьями. Глупо было в моем положении устраивать такие сомнительные мероприятия, но мне очень хотелось с ними встретиться, а днём... Днём никто из нас не мог. Детство прошло. Теперь мы все были теми самыми взрослыми, вечно занятыми какой-то работой. Чонсу теперь был полицейским. В день, когда он нам об этом сообщил, у меня очень сильно заныло где-то в сердце. Я был рад за него, конечно, я был рад! Но как же у меня болело сердце за Сольюн, за девочку, всегда мечтавшую стать врачом, за девочку, чье желание так и не исполнилась... Где-то в глубине души мне было стыдно, что я всегда сравнивал Чонсу и Сольюн в голове, иногда даже делая их одним целым. Сольюн умерла. Вины Чонсу в этом не было. Но я всегда знал их вместе, всегда видел рядом, никогда не думая, что однажды мне придется смотреть на них по отдельности, а если быть точнее - только на одного. Мне было стыдно, что вместо безграничной радости за друга я позволял себе скорбеть по подруге. Хотелось бы мне попросить прощения у Чонсу, хотелось бы... Я уверен, что он видел, как я вечно думал о ней вместо того, чтобы порадоваться за него. Из всего, что было связано с его работой я запомнил лишь то, что на нем очень красиво сидела форма. Он был стройным, достаточно высоким и статным, всегда держал спину ровно и благодаря этому выглядел действительно красиво. Что касается Юльхи... Юльхи играла в мюзиклах. Она пробовала себя и в опере, но почему-то изменила направление. Впрочем, она была хороша абсолютно во всем, поэтому сожалений ни у нее, ни у кого-то из нас не было. Она целыми днями была на репетициях. Если Чонсу всегда заканчивал примерно в одно и то же время, то Юльхи могла репетировать до поздней ночи, а то и до раннего утра. Ее нужно было ловить, уговаривать, умолять закончить пораньше... В тот день, кстати, у меня получилось. Она пообещала освободиться раньше, чем обычно. А я уже не смог. Я заканчивал с делами, когда телефон зазвонил. На экране высветилось "Мама", поэтому я без раздумий взял трубку. Она звонила редко и по делу, поэтому я никогда не позволял себе игнорировать ее. На том конце провода раздался ненавистный мне мужской голос, от которого у меня скрутило все внутри. Я с трудом сохранил самообладание. Сказал: - Тебе некому больше позвонить? Верни телефон маме. - Да умолкни ты, - выплюнул отчим. - Я тебе не за этим звоню. Мать с тобой поговорить хочет. - Я работаю. На секунду мне стало противно от себя. Стоило ли мне уподобляться матери? Я знал, что ей плохо, понимал, что она может не дожить даже до завтрашнего дня, но все равно строил из себя невесть что. - Тогда обойдись без соплей и истерик, если опоздаешь. Разговор оборвался. Я отложил телефон. Попытался глубоко вдохнуть, но не получилось. - Все в порядке? Я поднял глаза на подошедшего коллегу. Едва заметно кивнул. Снова отвернулся, закрыл лицо руками и задумался, если это вообще можно так назвать. Вместо связных мыслей была какая-то каша, которую невозможно было разобрать. В голове у меня крутилось только слово "мама". Я предпринял еще несколько попыток вернуться к работе, но скоро понял, что ничего из этого не выйдет. Было решено ехать к маме. Я снова вернулся в ад. Внешне квартира не изменилась. Только дышать там стало труднее. Это место впервые видело меня не бедным ребенком и жертвой обстоятельств, а человеком. Теперь я был здесь гостем, а не заложником. Или нет?.. Отчим окинул меня презрительным взглядом и закрыл за мной дверь. - Куда так разоделся? Я поправил галстук. Отрезал: - Я с работы. - С работы... - протянул отчим, сложив руки на груди. - А я думал, что ты так и будешь всю жизнь дурью маяться. И как тебя вообще на работу взяли, а? С такими-то руками... Я с трудом сдержался, чтобы не оттолкнуть его куда-нибудь. Меня раздражало, когда кто-то пытался пристыдить меня напоминанием о неудачной попытке самоубийства, будто я сам был рад тому, что пошел на такой шаг. Я вздохнул. - Под ногами не мешайся. Я к маме пришел. Он усмехнулся. Отошёл в сторону. Я прошел мимо, едва не задев его плечом. Задержавшись рядом с ним на секунду я уловил до боли знакомый запах: от отчима пахло, несло алкоголем, который мама всегда ненавидела. Он, очевидно, пользовался ее беспомощным состоянием, позволяя себе пить и шататься по дому пьяным. - Сволочь бессовестная, - констатировал я и ушел. Дверь в комнату мамы была приоткрыта. Я постоял с минуту, а потом вошёл. В женщине, лежащей на кровати, я с огромным трудом узнал свою мать. Мы не виделись несколько месяцев. Я все ещё не могу поверить, что человек может так сильно измениться, так быстро сгореть за такой короткий промежуток времени. Я тихо поздоровался и осторожно присел на край кровати. Она не ответила. - Ты как? Мама молчала. - Ты хотела поговорить, - уже почти прошептал я. Ответа я снова не услышал. Она просто рассматривала меня. Я чувствовал, как ее взгляд скользил по моей одежде, по моим дрожащим рукам, по бледному лицу и по покрасневшим глазам. Минут пять я просто сидел молча и неподвижно. А она смотрела, смотрела... И я вдруг ощутил такого уровня отчаяние, какого никогда ещё не чувствовал. Я заговорил, так как знал: если я не скажу сейчас ей все то, что столько лет держал внутри, то не смогу сказать уже никогда. Это была запутанная и бессвязная речь. Я без конца повторял одни и те же вещи, пару раз срывался на рыдания, которые, к счастью, успевал вовремя остановить, а мама просто слушала и ничего не отвечала. - Прости, что родился, - тихо сказал я, заканчивая этот поток слов, - прости, что не умер, прости, что испортил жизнь. Раз уж я выжил, то изо всех сил старался быть тебе хорошим сыном. Может, где-то получалось не очень хорошо, но и ты меня пойми и прости. Я правда делал все, что мог. И это, мам... Спасибо. Спасибо за то, что родила. Мне не за что больше тебя благодарить, но за это... За это спасибо. У меня не радужная жизнь, но я все равно благодарен за то, что она у меня есть. Теперь внутри меня было пусто. Ни одного слова. Ни одной мысли. Мне больше нечего было ей сказать, и мне кажется, что она это почувствовала. Она попыталась сесть, но не смогла. Я помог ей подняться. Так больно было понимать, что она ослабла настолько, что не может даже сесть без моей помощи... Мама смотрела на меня как-то странно, непривычно... Я никогда прежде не замечал такого любящего взгляда в свою сторону, поэтому с трудом его выдерживал. Мне казалось, что ничего она уже не скажет, но она тихо, еле заметно прошептала одними губами: - Хёну, это ты? Мама смотрела не на меня. Мама ждала не меня, звала не меня, думала не обо мне... И слушала не меня. Я закусил губу, чтобы не разрыдаться. Кивнул, смотря маме в глаза. - Это я, я... Она потянулась ко мне своими слабыми руками, с нежностью обняла и положила голову мне на плечо. Она впервые обнимала меня, а я впервые был к ней так близко. Ещё несколько минут я слышал, как громко стучало ее сердце. Потом оно стало чуть тише. Через минуту... Затихло полностью. Я долго обнимал ее и тихо плакал, уткнувшись ей в плечо и боясь нарушить эту тишину, царившую в комнате. Не знаю, сколько времени прошло, но слезы почему-то текли без остановки. Не знаю, много их было или пробыл я там не так уж и много... Помню только, что отпустил ее только тогда, когда в комнате появился отчим и чуть ли насильно убрал мои руки от нее. Он с какой-то странной жалостью посмотрел на меня, помог подняться на ноги и выпроводил из комнаты. Меня трясло и тошнило, а вдобавок к этому ещё и разболелось сердце. Я понял, что оставаться здесь больше не могу. Это место всегда было адом, но сейчас в нем стало ещё тяжелее. В воздухе витала смерть. Но также я понимал, что уходить в таком состоянии (и в одиночку) несколько безрассудно. Я с трудом держался на ногах, у меня болело сердце и кружилась голова... Кто знал, что случится со мной, выйди я сейчас на улицу? А на улице ведь темнота, ночь... А был ли у меня выбор? Я дрожащими руками взял телефон. Написал друзьям, что встретиться не получится, не объясняя им ни одну из причин. Мне просто не хотелось, чтобы кто-то меня жалел, не хотелось, чтобы кто-то видел в таком жутком состоянии. Не хотелось снова выглядеть слабым перед Юльхи. Она и без этого видела достаточно. Я сказал отчиму, что помогу со всем, где потребуется помощь, но сейчас ухожу, потому что очень плохо себя чувствую. Он не изменился в лице и лишь молча кивнул. До дома я дошел на удивление легко. Обошлось без происшествий. Первой моей мыслью было просто напиться. Опыта подобного у меня не было, но многочисленные наблюдения подсказывали, что алкоголь может на время спасти от этого ужасного состояния. От этой глупой мысли меня спасла ноющая боль в сердце. Я понял, что выпивкой скорее добью себя, чем сделаю легче, поэтому вариант этот исключил. Я попробовал почитать книгу, но передумал сразу после того, как открыл ее. Даже там, даже в книге кто-то умирал. Не сказать, чтобы смерть сильно пугала меня и отталкивала, но именно тем вечером я думать о ней не хотел. После долгого и бессмысленного блуждания по квартире я принялся переставлять стаканы и тарелки на полках. Это немного спасло ситуацию: мысли о чистоте отвлекали от мыслей о матери. Всю ночь я занимался абсолютно бессмысленной уборкой, а ближе к утру добрался до комнаты и отключился. Через пару часов у меня прозвенел будильник. Я отправился на работу, словно ничего и не было. Работалось трудно и плохо, но я пытался держать себя в руках и не начинать думать. На похороны я не пришел и траур не носил. Жил так, как прежде. Старался, по крайней мере. Но все не мог перестать думать о том, что ждала она, наверное, не меня, а моего отца. Она его и впрямь любила, вот только он, по ее словам, всегда обращал внимание только на меня, а не на нее. Я был не в том возрасте, чтобы делать какие-то выводы, поэтому и по сей день ничего о реальном положении дел не знаю. Могу лишь догадываться, что происходило тогда между ними и почему именно я оказался главным виновником произошедшего. После работы я встретился с Чонсу. Он выглядел заметно уставшим, а ещё без конца прикрывал что-то на лице. Когда я попросил его убрать руку, моему взору открылся приличных размеров синяк на щеке. - А что, полицейских бить можно? - поинтересовался я. - Нет, - вздохнул Чонсу, - но я подставился. - Это ещё зачем? Он призадумался, словно и сам не знал. Потом ответил: - Потому что жалко стало. Кто знает, может, приедь мы раньше, ублюдок девчонке не успел бы горло перерезать... Он уставился куда-то в одну точку и добавил: - Хочу новые глаза. Я покачал головой: - Все так плохо? Он кивнул. - Я даже не знаю, что хуже: драки алкашей или вот такое... Не знаю даже, как назвать. Нет, понимаешь, этих не жалко хоть. Сами обдолбаются, сами подерутся, сами и виноваты. А девочку жалко. Она ведь не виновата, что в свои шестнадцать с каким-то отморозком познакомилась. А знаешь, что ещё хуже? Копия Сольюн. Одно лицо. Меня будто по голове ударили: стою и пялюсь на труп просто. А потом мне мать этой девочки пощечину влепила. И ещё несколько раз ударила, только не по лицу уже. На плече до сих пор следы кровавые от ногтей. Она меня бьёт, а я стою и думаю - а что родители Сольюн чувствовали, когда их дочь умерла? Наверное, ее мать тоже ударила бы кого-то, кого можно было в ее гибели обвинить. Подумал, подумал... Ну и решили это дело замять. Я попросил. Не умру же, всего лишь синяк, а ей, может быть, хоть чуть-чуть полегчало... Нет, это конечно вряд ли. Но ей ведь ещё единственную дочь хоронить. А потом с этим жить. Зачем мне ей проблем добавлять? Я потянулся через весь стол и похлопал его по плечу. Попросил: - Будь аккуратнее. И я сейчас не только о синяках. За мыслями следи. Не доводи до желания выйти в окно, ладно? Он еле заметно улыбнулся. - Я бы и тебе то же самое сказал. У тебя чего глаза красные такие? Нет, не отвечай. Плакал. Это я понял. Из-за чего? - Не плакал я. - Не спал всю ночь? - Спал. - А если не врать? - А я и не вру. Спал и не плакал. Просто глаза покраснели, вот и все. И не такие уж они и красные... - Мама? - А нет больше мамы. Чонсу застыл. Уставился на меня. Я долго не мог понять, почему он так меня разглядывает, пока не понял, что улыбаюсь, и улыбаюсь так, словно только что сказал какую-то невероятно счастливую вещь. Я хотел избавиться от глупой улыбки, но сделал только хуже. Засмеялся. Засмеялся истерично и громко. Смех мой больше походил на рыдания, но я ведь смеялся, смеялся, а не плакал... Я смеялся, а по щекам у меня текли слезы. Чонсу встал со своего места, подошёл ко мне и обнял, без конца повторяя: - Тише, тише... А я не мог тише. Меня изнутри разрывало от всего этого. Со стороны я, наверное, выглядел глупо и ужасно, но тогда мне было на это плевать. Я просто смеялся, просто вытирал слезы и просто говорил: - На руках у меня, понимаешь, на руках! И ничего не сказала, не сказала ничего, только Хёну ей нужен, только Хёну, только он один... А я, я-то что? Я ведь не он! Я не хочу быть им! И плевать мне, что он ее не любил, а она его любила, какое мне до этого дело, а, какое мне до этого дело, если я их ребенок? Неужто дети должны разбираться в проблемах родителей? Да почему, почему... Сколько ещё таких "почему" я сказал - вопрос сложный. Много. Благо, что на улице кроме нас никого не было, поэтому мой нервный срыв никому не мешал. Когда я хоть чуть-чуть выговорился, Чонсу отбежал за стаканом воды. Я остался сидеть один. Мне было двадцать четыре, а жизнь все также куда-то катилась и ничего в ней не изменилось... Мне было двадцать четыре, но я ревел так, будто мне четыре. Мне было... Этот список можно продолжать бесконечно. Я был классическим неудачником и слабаком. Чонсу вернулся с водой. Наклонился ко мне, протянул стакан и сказал: - Пей. Легче станет. У меня так сильно тряслись руки, что я едва не выронил стакан. Благо, что Чонсу успел его подхватить, не дав мне облиться водой. Стало ли мне легче? Самую малость. Думаю, что помогла мне не вода, а присутствие друга рядом. Он слушал меня, когда я хотел выговориться, молчал, когда мне нужна была тишина и отвечал, когда я нуждался в помощи. Мне действительно казалось, что он старше меня лет на пять по меньшей мере, но никак не младше на месяц. Слишком уж умным он был. До дома мы дошли почти в полной тишине, изредка нарушаемой какими-то вопросами с моей стороны. Чонсу отвечал даже на самые идиотские. - Кстати, - вдруг спросил я, - Юльхи в порядке? Ты ведь с ней виделся. Он кивнул. - Виделся. Уставшая, но улыбается много. А вы не говорили? - Нет, с чего бы... Чонсу поморщился. - Да вижу я, что вы встречаетесь. Не слепой же. - Правда? - внезапно оживился я. - Ну да, - кивнул он. - Не слепой... Или слепой? Нет, наверное. Я глаза новые хотел, но от этих пока не отказывался. - Как думаешь, - тихо спросил я, - нам вообще можно вместе быть? Он окинул меня непонимающим взглядом и ответил вопросом на вопрос: - А почему нельзя? - Ну, - начал я, - она ведь во всем меня лучше... - В чем, Минхек? - У нее есть семья. Богатая, если можно так сказать. - У меня тоже, - прервал меня Чонсу. - Это как-то мешает нам общаться? - Но я ведь на тебе жениться не буду. - И слава богу, - отмахнулся Чонсу, - не надо мне такого счастья. - У нее есть все, а у меня - ничего. - У нее есть все, ровно как и у тебя, - отрезал он. - Дело не всегда в деньгах. И не в родителях. У тебя есть то, о чем мечтают многие. - И что же это такое? Чонсу призадумался. - Ты любишь. - Чего? - Ты умеешь любить. - Ты с ума сходишь? - Нет, - мотнул головой он, - не схожу. Любишь ты, говорю. Подумай над этим. - Неужели так сложно объяснить? Он молча кивнул и пропустил меня в квартиру. Я тяжело вздохнул и направился на кухню, попутно спрашивая: - Пить хочешь? - Нет. - Ладно. Спасибо. Ты домой сейчас? Он кивнул: - Конечно. На работу же утром. Я слегка улыбнулся. - Иди тогда. У меня все хорошо будет. Спокойной ночи. Он постоял ещё с минуту, а потом сказал: - Не надо заглушать свою боль. Дай ей выйти, иначе она заполнит тебя изнутри и разорвет. Будет ещё хуже, чем если позволишь себе поплакать. И не смей наложить на себя руки. У тебя будет долгая и счастливая жизнь. Все пройдет. Родители уходят раньше детей. Это нормально. Знаю, что тебе больно, но и ты знай, что эту боль нужно пережить и отпустить. Кровь кровью не смывается и смерть от горя не спасает. Напротив, ты подумай, сколько горя и боли принесешь мне и Юльхи, если умрёшь. Дело твое, конечно, решать тебе, но знай... Он запнулся, замолчал и так и не договорил. Я обернулся и увидел, как он сползает по стене на пол, держась за голову. Удивительно, как меня вечно спасали чужие проблемы. Не знаю, что я сделал бы той ночью, если бы остался в полном одиночестве, но Чонсу мне здорово помог и не дал даже задуматься о глупостях. - Ты чего? Я подошёл к нему, присел и положил руки ему на плечи. Он сжался ещё сильнее, отвернулся, старательно прикрывая глаза, словно ему больно было их открывать и процедил сквозь зубы: - Ради бога, выключи свет.  Я подскочил, в один миг оказался у выключателя и выключил свет. Чонсу, кажется, немного расслабился, но все ещё продолжал сидеть у стены, подтянув к себе ноги и держась руками за голову. Я снова подошёл к нему, наклонился и тихо спросил: - Лучше? - Лучше, - пробормотал он не поднимая головы. - Тебе обезболивающее можно? - неожиданно робко поинтересовался я. - Не переводи таблетки, не поможет, - еле слышно бросил он, а потом добавил чуть громче: - Можно мне полежать немного где-нибудь? Я кивнул, забыв о том, что он меня не видит. - Конечно. Встать можешь? - Могу, не инвалид же. Он поднялся, опираясь на мою руку и не открывая глаз. Я спросил: - Даже без света плохо? - Нет, немного лучше, чем было, но с закрытыми глазами ещё лучше. Я помог ему лечь на диван и осторожно сел рядом. Чонсу чуть-чуть приоткрыл глаза, а потом тут же закрыл их обратно. Спросил: - Что, переживаешь? - Было бы странно, если бы не переживал. Все плохо? - Ага, - попытался пошутить он, - я неизлечимо болен и сейчас умру, но ты не пугайся. Я воскликнул: - Да чтоб тебя! Забери свои слова обратно. Придурок... - Шутка. Поболит и пройдет. И не надо меня придурком называть, это как-то грубо. Я посмотрел на него так, как родители смотрят на провинившихся детей. Покачал головой, вздохнул и сказал: - Береги себя. - А это точно мне нужно говорить? Из нас двоих... - Чонсу, береги себя. - Ладно. Мы ещё долго пытались о чем-то говорить. Почему пытались? Да потому, что у моего собеседника страшно болела голова и говорил он коротко и не всегда понятно, то и дело отвлекаясь на боль. Через пару часов ему стало легче. Боль отошла. Чонсу заснул, а я, вспомнивший о том, что мне нужно закончить с документами, выпил кофе и сел за работу. Спать я не ложился. Чонсу проснулся часам к шести утра, а я все ещё сидел и изучал кучу бумажной волокиты. Я чувствовал себя ужасно, но ещё ужаснее было бы, приди я на работу с незаконченными делами. Чонсу поинтересовался: - Не ложился? - Нет, - помотал головой я. - Работаешь сегодня? - Конечно. - Заканчивай пораньше и ложись спать. И расскажи все Юльхи, она до сих пор ничего не знает. - Хорошо. - И не забывай кушать. Это такая же важная... Минхек! Он в одну секунду оказался у стола и мгновенно отодвинул от меня стопку документов. Вовремя. Прежде, чем я почувствовал солоноватый привкус на губах, на столе оказались капли крови. Моей крови, ручьем текущей из носа. Я почувствовал ее и вытер ее рукой. Она полилась снова. Понадобилось около десяти минут, чтобы полностью остановить ее.  Документы, к счастью, были в целости и сохранности, поэтому сразу после того, как кровь остановилась, я принялся собираться на работу. - А раньше такое было? - Было, но гораздо меньше. - Чувствуешь себя как? - Жить буду. - Я в этом не сомневался. А самочувствие? - Приличное. - У врача был? - Нет. - Сходи. - Зачем? Просто кровь из носа. - Лучше перестраховаться. - У меня времени нет. - Найдется. Найдется, если жить хочешь. - Иногда мне кажется, что ты и Юльхи - одно целое. Одно и то же в головах... Жизнь, жить, если жить хочешь... Понимаешь, я не могу сказать, хочется мне жить или нет. Я вообще ничего сказать не могу. У меня какая-то вечная неопределенность. Не знаю я. Чего мне вообще хочется, а? Спать. Да, наверное. Спать хочу. Чонсу прислонился спиной к стене в прихожей, пока я застегивал пальто. Покачал головой: - Ладно. Скажу по-другому. Ты хочешь жить и страдать? - Я уже. - А если серьезно? - Серьезно, говорю же. Не лезь в это, Чонсу. Даже я в своей голове разобраться не могу, а ты уж и подавно не сможешь... Никто не сможет. Да и незачем. Не думай, короче, ни о чем не думай, иди на работу, занимайся своей жизнью... Я справлюсь. Если не справлюсь... То не справлюсь. Ничего сложного. Он как-то странно посмотрел на меня, а потом сказал: - Справишься. Я знаю. И без единого слова ушел. Я вышел вслед за ним, но догонять не стал, хоть нам и было по пути. Он явно хотел побыть в одиночестве, да и мне было над чем подумать. Впервые мои мысли принесли хоть какие-то плоды. Я столько думал, что к вечеру всё-таки решился и написал Юльхи и предложил ей встретиться, предварительно извинившись за странную выходку и объяснив ее причину. Мне достаточно было увидеть ее улыбку, чтобы сердце перестало болеть, а тяжёлые мысли покинули мою голову. Она стояла и ждала меня, такая красивая и волшебная... На ней было светлое пальто, такие же светлые ботинки и теплый шарф, завязанный на шее. Только её густые черные волосы и красноватого оттенка губы выделялись на фоне бледной кожи, светлой одежды и усыпанной снегом улицы. Я подошёл к ней и крепко обнял, прижимая к себе, на секунду даже испугавшись, что сломаю ее, такую маленькую и хрупкую, своими неосторожными руками. Она нежно обняла меня в ответ, посмотрела мне в глаза... А я наклонился и коротко поцеловал ее в губы. А потом ещё раз, но уже совсем не так быстро и осторожно... И серое небо больше не казалось мне таким унылым, и мороз не доводил до дрожи, и от промерзшей земли стало исходить тепло... Мы стояли посреди улицы. Мы были одни, совершенно одни в этом мире. И только снег, падающий хлопьями на землю, был с нами. И я больше не думал о маме, не думал о папе... И пропало у меня всякое ощущение ненужности и бесполезности, потому что в ее объятиях я чувствовал и знал, что люблю ее и любим ею. Все остальное теряло смысл. Рядом с ней мне хотелось жить, но и не страшно было умирать. Нет, я солгал, когда сказал, что счастья не случилось. Просто Бог даровал мне его гораздо раньше. Юльхи была моим счастьем.