8

Я бы никогда не подумал, что такого сильного человека можно будет убить двумя словами. Юльхи непонимающе посмотрела на меня, положила ложку в тарелку и спросила: - Что, прости? - Давай разведемся, - повторил я уже чуть менее уверенно. Она тяжело вздохнула и молча уставилась на меня, ожидая объяснений. В воздухе повисла звенящая тишина, страшно напрягающая нас обоих. Я задумался, собирая в голове более-менее грамотную речь, которой я должен был ей все объяснить. Начал: - Я к тебе больше ничего не чувствую. - А-а, - протянула она, - не чувствуешь... - И ты, - продолжал я, - уверен, тоже. Я благодарен тебе за наши отношения, но они, кажется, себя исчерпали. Юльхи потянулась за сигаретой. Закурила. Курить она начала относительно недавно - после смерти ребенка, может быть... Я уже и не помню. Лицо ее было бледным, а руки дрожали то ли от волнения, то ли от злости. На столе остывала еда. Из соседней комнаты доносилась негромкая классическая музыка, которую забыла выключить Юльхи. За окном противно и раздражающе гудели машины. - Мы давно уже остыли друг к другу. И кажется мне, что спасать тут нечего. Давай расстанемся и не будем портить друг другу жизнь. Ты будешь счастлива с кем-то другим... - Нет, - перебила она. - В каком смысле? - В прямом. - Объясни. - Не буду, - пояснила она. - Я не хочу разводиться. Я убрал волосы с лица и пристально посмотрел на Юльхи. - Юльхи, ты никогда не была счастлива со мной. - Была, - отрезала она. - Самой счастливой была. И остаюсь. - Нет, - продолжал отрицать я, - я лишил тебя всего. Из-за меня ты поссорилась с родителями, из-за меня не поехала учиться, из-за меня... - Это мое решение, Минхек. Это я решила не уезжать, а не ты меня заставил. Я просила тебя забыть об этой глупости, зачем же ты о ней каждый раз вспоминаешь? - Я испортил тебе жизнь, на минуточку. - Как, - раздраженно поинтересовалась она, - как ты мог испортить мне жизнь? - Знаешь, - вздохнул я, - ты заслуживаешь... - Нет, - воскликнула она, - ты уж поясни! Как ты испортил мне жизнь? Ты, конечно, лучше меня знаешь, да? - Мы разные, Юльхи. - Конечно. Но я спрашиваю тебя о другом! - Ты из успешной и обеспеченной семьи. А помнишь ли ты, откуда родом я? Юльхи, я родился в семье алкоголика. В бедности. В крошечной однокомнатной квартирке на отшибе. Я донашивал вещи за детьми друзей родителей. Терпел побои до двадцати лет, потому что некуда податься было. Учился как ненормальный, чтобы получить хоть какой-то шанс на приличную жизнь. Работал после учебы, чтобы не умереть от голода. У меня может быть сколько угодно денег, но я все еще сын алкоголика и человек из низшего слоя общества. Мы - это наше детство, Юльхи, его невозможно забыть и от него нельзя отказаться. Оно с нами до конца дней наших. И в душе мы навсегда останемся теми, кем родились. Я задыхался. Она смотрела на меня стеклянными и мокрыми от слез глазами, будто не верила, что я сейчас и впрямь ей об этом говорю. Из комнаты все еще лилась музыка, а машины шумели пуще прежнего... - Минхек, ты плохо себя чувствуешь? - Нет, я просто говорю то, что думаю. Ты достойна большего. - А мне не нужно, - прошептала она, - не нужно мне большее! Скажи мне честно: ты мне изменил? И пытаешься прикрыть... - Нет! - отрезал я, задетый подобным предположением. - Я никогда не думала о том, что у тебя нет денег. Я не меркантильная шлюха. Я промолчал. Она опять выражалась слишком резко. - И меня никогда не смущали твои родители. Я о них даже не вспоминала. - Но... - Ты разлюбил меня из-за того, что я не смогла родить здорового ребенка? - Нет. Ребенка это не касается. Юльхи вытерла слезы. Всплеснула руками, встала со стула и наклонилась ко мне, облокотившись на стол. Заглянула в глаза и попросила: - Пожалуйста, прости меня. Я была слишком холодна? Извини, пожалуйста, извини, только не уходи, не надо... - Прекрати, - оборвал ее я. - Не унижайся. - Пожалуйста, - повысила голос Юльхи, срываясь на рыдания, - услышь меня! Я стану лучше, честно, я стану лучше! Я все сделаю, что ты попросишь, только не уходи от меня, мы все вернем, давай... - Хватит! - крикнул я, поднявшись со стула. Юльхи умолкла. Я перешёл все границы. - Юльхи, мы четыре года пытались все вернуть, разве нет? Зачем продолжать этот ад, если можно с ним покончить? - Я люблю тебя! Какой ад, Минхек, о чем ты? Ты меня пугаешь. - Где была твоя любовь последние несколько лет? Все проходит, Юльхи, это не плохо и не хорошо. Просто данность, с которой нужно смириться. Мы никогда друг другу не подходили, и я удивляюсь, как мы умудрились провести вместе целых двенадцать лет. Я тебя не виню. Напротив, Юльхи - я тебе благодарен. За все, что ты для меня сделала. Мы через многое прошли... - Минхек, пожалуйста, один шанс... - И вина моя в этом тоже есть. - Я буду любить тебя... - Не надо! - И счастье мне есть только с тобой!.. - Не для всех историй уготован счастливый финал. Ты должна об этом знать! - Только ты один... - Я ухожу. Музыка, машины... И звон разбивающейся об пол тарелки. - Что ты творишь? Юльхи поднялась, держа в руке осколок. Посмотрела на меня, с горечью улыбнулась и процедила, поднося осколок опасно близко к шее: - И даже смерть не разлучит нас, помнишь?.. Я застыл на одном месте, боясь шевельнуться. Она стояла напротив меня и прижимала острую часть осколка к горлу. - Не надо, - предпринял попытку остановить ее я. - Опусти это, пожалуйста. Давай поговорим. Она не сдвинулась с места. Я осторожно шагнул в ее сторону, пытаясь придумать, как выхватить из ее руки этот несчастный осколок и не навредить ей, а она завизжала: - Не подходи! Я замер. - Юльхи, послушай... - Нет, - заявила она, - или с тобой, или никак. Скажи, что не уйдешь. Меня трясло от ужаса. Я не знал, способна ли она на такой поступок. Я пытался подумать, придумать что-то, но не вышло. Решать нужно было быстро. Я поднял руки, всем своим видом показывая, что сдаюсь. Дрожащим от страха голосом ответил: - Я никуда не уйду. Отдай мне это, пожалуйста. Юльхи с недоверием окинула меня взглядом. Сжала кусок тарелки сильнее, кажется, намереваясь убрать его от опасного места... За окном что-то громыхнуло. Звук был такой резкий, что я вздрогнул и инстинктивно обернулся к окну, чтобы проверить, все ли в порядке с нашим стеклом... Не найдя никакого объяснения странному шуму я снова повернулся к Юльхи, протягивая руку, на которую должен был лечь злосчастный осколок. Этого не случилось. Юльхи смотрела на меня по-детски удивленными и напуганными глазами, будто случилось что-то до нелепого глупое, то, чего она боялась, то, чего не должно было происходить... Она держалась рукой за окровавленный осколок, торчащий из ее шеи. Я пошатнулся. - Юльхи, не трогай!.. Поздно. Поздно, я все и всегда делал слишком поздно... Она уже вытащила осколок из раны и в изумлении уставилась на него. Из ее шеи вовсю хлестала алым фонтаном кровь. Я бросился к ней с теми же вытянутыми руками. Поймал, не давая рухнуть на пол, принялся останавливать кровь и вызывать скорую одновременно... Не хочу вспоминать. Мерзость. В фильмах показывают, как люди говорят перед смертью, признаются в любви, раскаиваются... Ничего подобного. Кому в голову придет признаваться в любви, когда его же кровь заливает все вокруг? Юльхи только просила помочь ей. Хрипела, захлебывалась и умоляла помочь ей. И я, Богом клянусь, сделал все, что было в моих силах, но даже этого не хватило. Она умерла у меня на руках до приезда скорой. Я не сразу понял, что она не дышит. Какое-то время даже говорил с ней, просил слушать меня внимательно и не закрывать глаза... Я не плакал. Нет, я точно не плакал, только прижимал ее, еще такую теплую и живую, к себе. И обнимал, без конца извиняясь за свою глупость и обещая любить ее всегда и никогда не уходить. И я бы не ушел, не ушел бы никогда! Я бы остался с ней, забыл о гордости... Если бы только не этот звук, не этот грохот, если бы не случайность, то мы бы, наверное, доедали ещё не до конца остывший ужин. И я бы любил... Я ненавижу вспоминать тот день, но и не имею права его забывать. Я убил одного человека и больно ранил другого. И я должен быть за это наказан: если и не законом, то хотя бы своей совестью. Самым неприятным воспоминанием у меня и по сей день остается не сама ее смерть и не наш бессмысленный диалог перед ней, а реакция Чонсу. Ему не повезло приехать на вызов и увидеть произошедшее своими глазами. Он застыл на месте, увидев лужу крови, меня и Юльхи. Несколько секунд он просто молча смотрел на нас, пытаясь осмыслить увиденное. Когда он все же понял, его лицо исказилось от ужаса, а сам он он побледнел и бросился ко мне, отталкивая пытающихся препятствовать ему людей и без конца повторяя: - Что ты с ней сделал? Что ты с ней сделал, сволочь? Кто-то попытался оттянуть его от меня, напоминая: - Ты при исполнении, сумасшедший! Его это мало волновало. Он тряс меня за плечи и допытывался: - Что ты с ней сделал? Я прохрипел, даже не пытаясь вырваться из железной хватки Чонсу: - Я ее убил. - Нет, - прошептал он, - нет, ты не мог... Минхек, нет! Его руки ослабли. Он отшатнулся и выпустил меня, медленно повернулся к телу Юльхи и опустился на колени рядом с ним. Осторожно дотронулся тыльной стороной ладони до ее лица, словно пытаясь разбудить... И разрыдался. Она не проснулась. Я отвернулся, не найдя в себе сил смотреть на это, но от рыданий мне укрыться не удалось. Он плакал так душераздирающе, так больно и так искренне, что я хотел забрать у кого-нибудь из полицейских пистолет и выстрелить себе в голову, лишь бы не слышать этого. Кто-то потянулся к Чонсу, намереваясь попросить его отойти. - Не мешайте ему, - неожиданно для себя произнес я. Мужчина в полицейской форме повернулся ко мне. Я повторил: - Не мешайте. - Что? - Ничего. - Как вас зовут? - спросил он, словно только сейчас меня заметил. - Ли Минхек. - Кем погибшей приходитесь? - Мужем, - вздохнул я. - Что произошло? - Она умерла. - Я вижу, - кивнул он. - От чего? - От потери крови. Не знаю. - Нормально отвечать будете? - несколько раздраженно поинтересовался полицейский. - Что к потере крови привело? - Рана. - Откуда рана взялась? Ее нанесли вы? - Нет, она разбила тарелку и прижала осколок к шее. Дернулась, проткнула, испугалась, вытащила. Умерла. - Ага... Звучит неубедительно, вам не кажется? Я протянул свои дрожащие, испачканные в крови руки офицеру и предложил: - Арестуйте. Я и в участке то же самое скажу. - Не надо, - раздался из-за спины негромкий голос Чонсу. - Поговорите позже. Он поднялся с колен и отошел к стене, с трудом держась на ногах. Выглядел он ужасно. Но не хуже меня... - Он не в себе, - пояснил Чонсу. - Нет смысла допрашивать его сейчас, он будет повторять одно и то же. Перечить ему никто не стал. - Пожалуйста, - попросил он, - если... - Иди, - вздохнул мужчина, поняв его с полуслова. - Иди, я разберусь. Чонсу благодарно кивнул. Осторожно взял меня за руку и отвел в другую комнату. Оглядел меня, полностью испачканного кровью, качнул головой и прошептал: - Бог тебе судья, Минхек. Я не знаю, что ты ей сказал, не знаю, что сделал... - Не мучай себя домыслами, - сказал я, смотря куда-то мимо. - Я предложил ей развестись. - В самом деле? - спросил он. - И ничего больше? - Ничего. Я говорил о разводе, а она пыталась меня отговорить. Потом... - Молчи, - оборвал меня Чонсу. - Я не хочу об этом знать. - Как хочешь. - Ей было очень больно? В моих мыслях вихрем пронеслись хрипящие "помоги" и искаженное от ужаса лицо. Я уже собирался рассказать ему обо всем, а потом вдруг передумал. Нужно ли было ему знать о том, как страшно и плохо ей было? - Нет. Он тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. - Почему все мои друзья так рано уходят? Сначала ты с перерезанными руками, чудо, что выжил вообще, потом Сольюн... Теперь Юльхи. За что ж ко мне такая ненависть, а? Со мной так плохо? Так сложно? Зачем умирать? Почему нельзя просто жить, жить, как нормальные люди, жизнь любить, жизни радоваться, зачем умирать? Почему я на похоронах бываю чаще, чем на дружеских встречах? Я сжался. - Прости. - За что? - спросил он уже заметно тише. - Все из-за меня. - Я тебя не понимаю, - покачал головой Чонсу. - Знаешь, - начал я, - двадцать пять лет назад мама сказала мне одну интересную вещь. Сказала, что я приношу одни несчастья и люди вокруг меня несчастны. Я тогда обиделся, но решил, что она в сердцах чушь всякую говорит. А нет ведь, не чушь... Все страдают, все несчастны, все умирают... Правду мама говорила, выходит... - Бред, - покачал головой он. - Ты не виноват. Я ничего ему не ответил и просто опустился на пол. Сел, подтянув к себе колени и уткнулся в них лицом, будто маленький ребенок, которого отчитали родители. Пробормотал: - Я хочу уйти отсюда. Тут слишком сильно пахнет кровью. Мне плохо. Умру, если останусь здесь. Хочу уйти... Странно, но чем больше я повторял то, что хочу уйти, тем сильнее я сжимался, будто уходить я собирался не куда-нибудь на улицу, а под землю. С каждой секундой воздух давил на меня все сильнее, а я старательно пытался от него спрятаться. В какой-то момент я даже перестал замечать происходящее вокруг и слышать Чонсу, зовущего меня по имени. В таком мерзком состоянии я провел весь оставшийся вечер и всю ночь. Вместо сна я лежал, закрыв лицо руками и без конца повторял в голове, что хочу уйти. Куда - неясно. Даже у Чонсу дома я откуда-то чувствовал запах крови и слышал голоса людей за стеной... Утром я не проснулся. Проспал до позднего вечера, ненадолго открыл глаза, мутным взглядом окинул пустую комнату и снова заснул. Ночью я просыпался каждые пять минут. Мне чудилась бьющаяся посуда, ее противный звон и осколки в каждом углу комнаты. И разливающаяся по полу кровь, от которой поднимался вверх тошнотворный запах. И я чувствовал, что где-то уже это видел. Точно видел. Знал, что видел. И видел не в нашей квартире, не вчера, а давно, как в прошлой жизни... И впрямь... Все в жизни начинается с детства. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что все события в моей жизни были предопределены и представляли собой повторение моих детских кошмаров. Я думал, что стал сильнее и избавился от них, но вышло все с точностью наоборот. Они вернулись ко мне, ослабшему, полные сил. И вместо мамы, рыдающей на полу в груде разбитых тарелок, была моя жена. И вместо моего отца, вечно уходящего куда-нибудь, чтобы не возвращаться к маме и не оставаться с ней наедине, был я. К счастью (или нет), утром я всё-таки проснулся. В самочувствии ничего не изменилось: в груди горело, а сил встать все ещё не было. Впрочем, я и не пытался. Было странно. Не больно, не грустно и не страшно. Я ещё ничего не понимал и не осознавал всех масштабов трагедии, случившейся позавчера. Я просто лежал. Просто смотрел в потолок. И просто не находил в себе сил даже пошевелить рукой. А потом в голове что-то щёлкнуло, будто все встало на свои места. Я в одну секунду понял все, что до этого момента казалось мне нереальным. Я с ужасающим спокойствием воспринял тот факт, что Юльхи была мертва. До этого момента мне казалось, что люди в таких ситуациях плачут. Нет, мне не казалось, я знал. И я плакал. И по Сольюн, и по матери, и по так рано ушедшему ребенку... А с Юльхи все было как-то иначе. Я не проронил ни одной слезинки. И на похоронах я стоял молча и с каменным спокойствием на лице. Я чувствовал на себе полные презрения взгляды ее родни, но продолжал стоять неподвижно. Возможно, мне стоило выдавить слезы, потереть глаза, сделать хоть что-нибудь, чтобы не выглядеть тварью в их глазах, но тогда мне было не до этого. Я ничего не сделал. Но сотворил кое-что другое. То, на что никогда не решился бы в здравом уме. Я на коленях попросил прощения у ее матери. Не знаю, как, зачем и почему я это сделал. Не знаю, что на меня нашло. Я ничего не знаю. Просто помню, что она смотрела на меня сверху вниз, а в ее взгляде смешивались и горечь, и сожаление, и презрение, и злость, и ненависть к моей персоне, и прощение... Помню, что говорил одно и то же без остановки. Просил прощения за смерть ее дочери, в которой был виновен. За ее испорченную жизнь. За то, что недостаточно любил и слишком мало сделал. А она смотрела, смотрела... Сейчас мне кажется, что все это я хотел сказать самой Юльхи, но это больше не предоставлялось возможным. С мертвецами говорить трудно. После очередных извинений женщина осторожно положила руку мне на плечо, опустилась на корточки рядом, заглянула мне в глаза и процедила: - Встань и не позорься. Поговорим в другом месте. Я беспрекословно выполнил ее просьбу. Мы отошли в сторону. Она усадила меня за стол, опустилась напротив, налила себе выпить и заговорила: - Знаешь, Минхек, я тебя ненавижу. Я и сам себя ненавидел. Не впервой. - Ты испортил все, - продолжала она. - Юльхи могла бы уехать в штаты, выучиться, построить блестящую карьеру... Но из-за тебя она отказалась от всего. У тебя, понимаешь ли, была сложная ситуация. Так, по крайней мере, она это называла. Ты потерял близкую подругу, тебя лупил отчим-неудачник... Нет, я все понимаю, кроме одного: как можно было променять талант на "сложную ситуацию"? Почему именно она взялась вытаскивать тебя из этого дерьма? Мне её не понять. Но она... Она ведь моя дочь. И я, как мать, должна была попытаться ее выбор принять. И приняла, хоть и не до конца. Юльхи - это одно дело. Но ты, Минхек? Ты - убийца моей дочери. Убийца всего в ее жизни. Неудачник, поднявшийся к облакам и забывший того, кто был с ним на самом дне, того, с кем поднялся. У меня нет ни одной причины и ни одного повода сочувствовать тебе и тебя принять. Я не говорил ничего. Она была права от и до. - И я ее не отговорила. Сдалась. Сама виновата. Я снова промолчал. - Она тебя любила. Голова была тяжёлой. Мысли путались в единую кучу. Женщина продолжала говорить: - Я тебя полюбить не смогу. И смириться с твоим существованием у меня не получится. Единственное, на что я способна - тебя простить. Ради Юльхи. Только ради нее. Я прощаю тебя в надежде на то, что больше никогда не увижу. У нее была до ужасного четкая речь, учитывая ее положение. После смерти сына я не мог связать и двух слов. А она говорила, говорила, да так, что у меня создавалось ощущение нахождения в театре на какой-нибудь классической пьесе. Не хватало только рифмы. Она продолжала говорить. Я ее больше не слышал. Прощает. Простила. Прощен. Прощение... Дальше все было мутно. На допрос меня вызвали спустя пару дней, надеясь на то, что я буду в более адекватном состоянии. Не знаю, дали ли им мои показания что-то нужное и полезное, но все подозрения с меня сняли. Больше ничего не изменилось. Домой я стал возвращаться ещё позже. Кровью там уже не пахло: все отмыли. Но я-то помнил, как Юльхи лежала на этом самом полу, залитом кровью, мертвая. И от этих мыслей меня воротило. Я бы предпочел вообще никогда туда не возвращаться, но постоянно оставаться у Чонсу было некрасиво. Хотя я, признаюсь, частенько заходил к нему, выпивал и засыпал за столом, чтобы не возвращаться домой. Он, как мне кажется, мое состояние прекрасно понимал, поэтому и позволял каждый раз "случайно" засыпать и не просыпаться до самого утра. О, Чонсу... Чонсу уволился на следующий же день после смерти Юльхи. Когда я спросил, почему он решился на такой шаг, он лишь выдавил: - Я не могу так больше. Других объяснений не последовало. Было больно. Полиция была его детской мечтой и юношеской страстью. Он всей душой полюбил эту работу, наплевав на все ее сложности и недостатки, а теперь так резко и быстро от нее отказался... Не об этом. Не так уж это и важно. Может, оно и к лучшему. Не мне судить, не мне, не убийце... О Чонсу я говорил мало и сухо. Мне жаль. Пытаюсь вспомнить и рассказать больше, но не могу. Рана ещё свежая. Кровоточит всякий раз, как к ней прикасаешься. Он был единственным человеком, удерживающим меня в этой жизни. Одно только его существование заставляло меня просыпаться по утрам и жить дальше. Было и трудно, и больно, и горько, но я знал, что я все ещё не один, что есть на этой земле ещё один человек, который всегда поймет меня и за все простит. Чонсу был моей единственной семьёй. Он был мне старшим братом, хоть и родился на месяц позже меня. Характер у него был такой, словно он появился лет на десять раньше и успел повидать жизнь ещё до нашей первой встречи во дворе. Он спасал меня каждый раз, когда я был на грани. Доставал с той стороны. Заново учил ходить и дышать. Приводил в чувство, когда я сходил с ума и терялся. Увы, я его спасти не смог. Я вообще никогда никого не спасал. И все вокруг меня умирали... Нет, он не покончил с собой, как это может показаться по моим умозаключениям. Чонсу попал в аварию. Он сидел и спал на пассажирском сиденье, когда обломок железа вонзился ему в грудь и убил его. Он не проснулся. Так и продолжил спать с таким же мирным и тихим выражением лица, с каким засыпал всегда. Только мелкие царапины, оставленные осколками стекла, покрывали его бледное лицо. Водитель не пострадал. Отделался испугом. Испугом... А Чонсу больше никогда не испугается. Так и продолжит мирно спать, видя, как мне хочется верить, самые красивые и нежные сны, каких он только заслуживает. И никогда уже умиротворение на его лице не сменится этим жутким и бессмысленным страхом... Жаль только, что все эти слова безграничной любви он не услышал от меня при жизни. Сомневаюсь, что ему был какой-то толк от моей слёзной исповеди у гроба. И почему только люди начинают говорить лишь тогда, когда ничего уже не вернуть?.. Я думал, что жил в аду. Думал, что знаю одиночество. Нет. Ад наступил сейчас. С ним пришло и одиночество. Настоящее, больное, жестокое, холодное и беспощадное, заставляющее чувствовать себя брошенным ребенком и забытым всеми сиротой даже в тридцать четыре. Меня окружают толпы людей каждый день, но мне не с кем поговорить. Меня постоянно спрашивают, как я себя чувствую и в порядке ли я, но никого это по-настоящему не интересует. Я отвечаю, что я в порядке, что все нормально, что держусь... А я не в порядке. Я не в порядке, черт возьми, я не могу даже плакать от горя, хоть меня и выкручивает и разрывает изнутри. Я хочу просто лечь, разрыдаться и отпустить все, но не могу. Может быть, так мне полегчает, может, так станет чуть менее больно, может, я смогу доживать свои последние дни не в этом проклятом болоте отчаяния, тоски и одиночества. Единственное, что у меня получается - улыбаться. Похоже на насмешку судьбы. Улыбаться-то мне нечему, да и нелепо эта жизнерадостная и счастливая улыбка выглядит на моем сером и уставшем лице. Не улыбаюсь. Уснуть не могу. Удивительно, что от отчаяния даже в окно лезть не хочется. Я просто лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок и терпеливо жду того дня, когда наконец-то смогу закрыть глаза и тихо заснуть. Очень скучаю по тем, как оказалось, счастливым дням, когда я без сил падал в кровать после учебы и работы и засыпал на такие долгие и желанные сейчас три часа. Работаю много. Мое разбитое состояние не должно подводить других людей. Завтра слушание. Чувствую, что последнее. Молюсь, чтобы выиграть. Не хочу портить впечатление о своей профессиональной деятельности даже сейчас. Аргументы дурацкие. Вообще не вяжутся с тем, что сейчас у меня голове. Целый день сидел над этой кучкой слов и разбирался с ней. Уже не ругаюсь и не задаюсь вопросом, как отвечать на это в суде без крепких слов. Просто хочу спать. И ничего больше. Зачем я это все пишу? Одному богу известно, не знаю. Обычно люди такие вещи своим друзьям и близким рассказывают. А мои бредни слушает бумага. Пожалеть её, что-ли... Сейчас пишу и замечаю, что опять повторяю судьбу своих родителей. Поплакал бы над этим, но не могу. Смеюсь. Слова заканчиваются. Смотрю предыдущие несколько страниц и вижу там гораздо более красноречивые выражения. Неужто исповедь к концу подходит? Сожалений много, хоть я и намеревался уйти без них. Жалею, что все закончилось так рано. Скучаю по Юльхи и сыну. Надеюсь, что в какой-нибудь другой жизни они вместе и счастливы. Детские вещи до сих пор лежат в шкафу. Ни я, ни Юльхи их убрать не смогли. Пустая кроватка тоже стоит. Иногда подолгу стою над ней и о чём-то думаю. Больно, но приводит в чувство. После Юльхи тоже ничего не убирал. Все осталось на своих местах. Если кто-то зайдет в дом, то наверняка подумает, что здесь живёт счастливая семья с ребенком. Обручальное кольцо теперь соскальзывает с пальца, но я продолжаю его носить. Так надо. Снять не могу. Часами смотрю на нашу фотографию, сделанную Чонсу на прогулке. Юльхи держит на руках ребенка, а я обнимаю ее за плечи. Сейчас даже не верю, что это и впрямь было. Редкий миг безграничного счастья. Все бы отдал, чтобы вернуться туда и побыть таким же счастливым ещё немножко. Может, даже остался бы навсегда в том дне, и только гулял бы с любимой женой, не менее любимым ребенком и бесценным другом... Руки дрожат, пишу криво. Вижу плохо. Решил ненадолго убрать очки, потому что в них сильно бол ит голова. Раньше справлялся без них. Хочу спать.