7

К чему я упомянул ту бутылку вина? Нет, я не пристрастился к алкоголю и не стал отбитым пьяницей. И вино мне не так уж и понравилось... Наверное, этот странный момент запомнился мне так хорошо, потому что я нарушил негласное правило и обещание, которое держал больше двадцати лет. После смерти отца я клялся матери никогда не пить, но вмиг нарушил это обещание, сдерживаемое годами, сорвавшись из-за пары проблем. Вот и всё, что нужно знать о моем слабом характере. Об отце... Я много думал о нем, пока пил. Я понял, что совершенно не знаю, каким человеком он был, а с его именем у меня в голове связывается только выпивка и смерть. С удивлением и горечью я обнаружил, что не помню ни его лица, ни голоса. С лицом, конечно, дела обстояли лучше: мама неоднократно говорила, что я на него очень похож. Конечно, говорила она это много лет назад, но я мог хотя бы представлять что-то в голове. А голос... Он был безвозвратно утрачен. Я все ещё вспоминал их с мамой, но отец всегда был без лица, стоял ко мне спиной и больше походил на смазанное пятно на фоне мамы. Я ничего не знал и ничего не помнил ни о нем, ни о своих чувствах к нему. Единственное, что, как мне кажется, я смутно припоминал - то, что он меня любил. Даже не знаю, стоило ли мне в это верить... Не исключено, что мама говорила правду, но и лгать она тоже могла. Как это странно! Быть взрослым человеком, почти наизусть знать законы и правила, слушать и запоминать множество чужих историй, но все ещё путаться в догадках по поводу своих же родителей. Ещё я думал о ссоре с Чонсу. Мне было мерзко от себя: как я мог, как позволил себе так ему ответить, почему не сдержался, почему не подумал... Это был абсолютно бессмысленный, но очень неприятный поток мыслей. Чонсу, очевидно, имел ввиду не сами деньги, а влияние, которое с ними приходит, но я, все ещё негодующий из-за случившегося, не удосужился даже просто подумать над его словами, прежде чем ответить. Как я мог не задуматься о том, что Юльхи была не только моей женой, но и его хорошей подругой? Он бы и сам с радостью отправил за решетку того, кто позволил себе  такое, но попросту не мог. Я не знал, какой ценой ему досталось спасение моей карьеры. Только сейчас я понимал, что это большее и лучшее, что он мог сделать, потому что иначе виноватым оказался бы я. Если виноватым стал бы я, то с работой мне пришлось бы попрощаться, а попрощаться с работой означало вновь остаться без всего, тогда как у нас вот-вот должен был появиться ребенок. Стоило ли бороться за справедливость в таком случае? Вопрос трудный. Меня тошнило от мысли о том, что он, такой мерзкий и противный, вернётся на работу и будет жить как ни в чем не бывало, пока в памяти Юльхи все ещё будут оживать эти прикосновения и поцелуи. Я даже ненадолго пожалел о том, что послушал ее и не ударил его ещё пару раз, но потом все же понял, что все это только усугубило бы ситуацию. Не знаю, под действием алкоголя или от переизбытка эмоций, но я плакал. До этого дня я считал, что поднялся достаточно высоко, думал, что действительно имею власть и могу на что-то повлиять, но в один миг я понял, что ошибался. Я был маленьким, беспомощным и беззащитным человеком, пешкой на шахматной доске, чьей единственной возможностью было ходить на одну несчастную клетку, а единственной обязанностью - защищать короля. О пешке никто не станет переживать и никто не станет ее спасать. Напротив, ей с лёгкостью пожертвуют, чтобы спасти кого-то поважнее. Для того ведь она и создана. Уснул я прямо за столом, даже не убрав за собой бутылку. Юльхи разбудила меня осторожным прикосновением к плечу. Я открыл глаза, увидел ее и тут же попытался привести себя в порядок, чтобы она не увидела лишнего. Мне казалось, что сейчас я буду слушать целую речь о том, что выпивка - очень плохо, да и вообще, мне с таким здоровьем пить нельзя, но Юльхи лишь молча взяла бутылку со стола, убрала ее на полку и  принялась готовить завтрак. Если бы я вчера не стал свидетелем произошедшего, то думал бы, что с ней все в порядке. Она держалась так, словно вчерашнее - просто дурацкий сон, не более. Выдало ее только то, что все она делала как-то не так: путала продукты, дважды уронила нож и рассыпала соль по всей кухне, когда собиралась добавить ее в еду. Я на это смотреть не мог. Она явно была не в состоянии что-либо делать.  - Сядь, - попросил я. - Я все сделаю.  Она не стала спорить и пререкаться и просто села за стол, словно ждала этого. Я занял ее место у плиты и принялся готовить. Юльхи сидела молча и просто смотрела в пустоту, не стараясь о чем-то поговорить или что-то обсудить. Я попробовал начать первым: - Как ты себя чувствуешь? - Нормально, - сухо и обыденно ответила она, даже не посмотрев на меня.  Я замялся. Безусловно, я знал, что никакое тут не "нормально", но я понятия не имел, что мне делать и как реагировать. Пока я думал над тем, как ее разговорить, она вдруг сама тихо спросила: - Тебе от меня противно, да? Я отвлекся от готовки.  - Чего? - Ты спал здесь, а не рядом со мной, - вздохнула она. - Прости, я понимаю... Я... - Ради всего святого, - взмолился я, - не надо! Я просто выпил. Извини. Ты хотела, чтобы я был рядом? - А ты хочешь быть рядом с женщиной, которую целовал другой мужчина? - подавленно спросила она, без остановки заламывая пальцы.  Завтрак ушел на второй план. Я выключил плиту, подошел к Юльхи и положил руку ей на плечо. Она все-таки посмотрела на меня.  - Юльхи, откуда эти мысли в твоей голове? Нет, понимаешь, нет твоей вины в этом.  - Надо было лучше сопротивляться, - пробормотала она.  В тот момент мне хотелось только ругаться, но ругательства ситуацию бы не спасли. Пришлось держать себя в руках.  - Юльхи, виноваты здесь только двое. И в их число ты не входишь.  - Хватит, - попросила она, - пожалуйста, хватит на себя наговаривать.  - Кто вбил тебе в голову эту чушь? - спросил я. Она промолчала. - Почему не рассказывала? Он тебе угрожал? Юльхи снова ничего не ответила. Я тяжело вздохнул и осторожно обнял ее. Она сжалась, но отталкивать меня не стала. Мы пробыли в таком положении еще пару минут, а потом Юльхи отстранилась и еле слышно спросила: - У тебя не будет проблем? - Нет, - качнул головой я, - не будет. Чонсу помог. Как же это противно, а... Она вопросительно посмотрела на меня. - Что-то не так, да? Я прижал пальцы к вискам и задумался. После недолгого молчания ответил: - Да, пожалуй. - Чонсу что-то сделал не так? -  поинтересовалась она. - Нет, - воскликнул я, - ни в коем случае! Чонсу сделал все правильно. Ошибся я. Надо было добить того мудака в гримерке.  - Ты неисправим, - вздохнула Юльхи. - Он будет наказан, Минхек. Не беспокойся.  Я отрезал: - Не будет. - Как же так? - А вот так, - заявил я, нервно наворачивая круги по кухне, - вот так! Нет в мире справедливости, есть только деньги. Одни лишь деньги... - Успокойся, - попросила она. - Просто сядь и успокойся. Думаешь, я не знаю, что он со связями? Я не о том наказании говорю, Минхек. Ему все вернется, вот увидишь. И не надо руки в крови марать. С этим прекрасно справится и он сам.  - Что? - Он убьет себя сам, - холодно заявила она. - Я знаю.  - Он самоубийца? - спросил я.  - Отчасти, - ответила она.  - Вот уж не думал... Не похож он на человека, который собственноручно себе горло перережет.  - А ему и не надо, - пожала плечами Юльхи. - Есть вещи хуже смерти, Минхек.  - У тебя что-то на него есть? - попытался догадаться я.  Она лишь еле заметно улыбнулась, а потом снова принялась выкручивать себе пальцы. Внезапно появившаяся живость в ее голосе снова исчезла. Больше я от нее ничего не услышал.  Вечером на пороге появился Чонсу. Я ожидал чего угодно, но только не дружелюбной улыбки в мою сторону. Он вел себя так, словно вчера ничего не случилось, чем только заставлял меня нервничать еще сильнее. Юльхи тоже вела себя иначе: без остановки улыбалась, невпопад шутила и много смеялась, даже если на то не было никакой причины. Поначалу я воспринял это как радость от встречи с Чонсу, но почти сразу понял, что дело, увы, не в этом. Она просто пряталась под этой маской вечного счастья, закапывая всю свою боль где-то глубоко внутри. Она не смеялась, нет. Она плакала.  - Ублюдка арестовали, - неожиданно заявил Чонсу посреди ужина.  Юльхи снова улыбнулась, словно все шло по плану, а я уставился на Чонсу круглыми от удивления глазами, задав свой любимый вопрос: - Чего? - Взятка, - коротко и предельно ясно ответил он. - Много взяток. И много налогов. Их неуплата, если быть точнее. Не отмажется.  Он и впрямь не отмазался. Я все ещё задаюсь вопросом, какими связями обладал Чонсу... Я даже порадовался. Безусловно, мне хотелось бы, чтобы ублюдок был наказан и за то, что сделал с Юльхи, но даже так было лучше, чем без наказания вовсе. Дальше жизнь наша потекла спокойно и тихо. Я работал, а Юльхи, покинувшая труппу в связи с беременностью, решила попробовать себя в написании своего собственного мюзикла и проводила все свободное время за этим делом. Ничего нового у нас не происходило, да и к лучшему. За двадцать восемь лет своей жизни я понял, что скучная жизнь гораздо приятнее, чем наполненная бесконечным потоком событий, многие из которых далеко не всегда оказываются приятными. Мы жили в предвкушении. Ждали ребенка, думали о нем, всячески готовились... Меня ужасно радовала мысль о том, что мы уже так скоро станем родителями. Я точно знал, что Юльхи будет хорошей матерью, а я стану не менее хорошим отцом. Откуда у меня взялась такая уверенность? Понятия не имею. Может, я просто слишком сильно хотел стать хорошим, не таким, какими были мой отец и отчим? Наверное. Не знаю.  Ребенок этот дался Юльхи трудно. К концу беременности она с трудом передвигалась, не могла нормально спать и практически не выходила из комнаты. Я видел, как тяжело ей было, поэтому старался взять большую часть домашних дел на себя. С работой совмещать их было сложно, но что мне оставалось? Я научился справляться со всем сам и даже успевать поспать. Мое самочувствие тоже ухудшилось. Я замечал это, но значения не придавал, пока не потерял сознание без каких-либо на это причин. Я просто вернулся домой с работы, просто начал снимать пальто и также просто упал. Очнулся я, по моим ощущениям, спустя пару минут. На меня смотрела напуганная Юльхи, обеими руками держащаяся за живот. Я приподнялся на локтях, собираясь спросить, что же все-таки случилось, но не успел. Лицо ее исказилось от боли. Она процедила: - Рожаю. И мне снова стало как-то неважно, что там со мной случилось и почему. Я решил подумать об этом позже.  В кратчайшие сроки я поднялся с пола, также быстро помог одеться Юльхи...  Ту ночь я помню плохо и смутно. Она была полна переживаний и беспокойств за Юльхи и за нашего ребенка. Всю ночь я провел на ногах, без конца заполняя какие-то документы и ожидая хоть какого-нибудь разрешения ситуации. Когда мой страх за жену достиг апогея, я даже начал беззвучно молиться, потому что другого выхода не видел. Одна лишь мысль о том, что она может умереть доводила меня до истерики, которую я с трудом сдерживал. Мне страшно не хотелось терять еще и ее. К утру мне снова стало плохо. В обморок я не падал, но за сердце держался так явно и заметно, что проходящая мимо медсестра поинтересовалась, не плохо ли мне. Я утвердительно кивнул, давая понять, что очень плохо. Все засуетились... И уже утром нового дня я узнал, что виновниками почти всех моих бед со здоровьем были проблемы с сердцем, которые я умело игнорировал столько времени.  Но все это не имело никакого значения. У меня родился сын.  Юльхи была в порядке. Ей предстояло еще какое-то время восстанавливаться после родов, но все остальное было в норме. А ребенок... Господи, нет ни одного слова, каким я мог бы описать то волшебное чувство, когда впервые в жизни берешь своего ребенка на руки. Я держал его и плакал от счастья, благодаря весь мир за то, что имею право на такое безграничное счастье.  Наш мальчик был размером с мою руку до локтя, но кричал на меня так громко, как не кричала даже моя мать. А она, поверьте мне, кричать умела... Удивительно, но если раньше меня раздражал детский плач, то в тот момент я им наслаждался. Он был еще одним доказательством того, что мой ребенок выжил. Тогда же я понял, что красота - понятие субъективное. В этом маленьком сморщенном и кричащем человечке я видел в тысячу раз больше красоты, чем в самых красивых людях планеты. Я любил этого ребенка самой нежной любовью, на какую только был способен, просто за то, что он появился на свет. Мне не нужно было никаких причин для любви к нему. Он заслуживал ее просто потому, что родился.  Я был самым счастливым человеком на свете. Впрочем, в моей жизни всегда счастье было лишь временной радостью, поэтому всякий раз, когда я брал ребенка на руки, мне становилось страшно, что все это - мой бред и сон. Я боялся потерять его, лишиться и не найти... Ах, если бы я только знал, что эти переживания меня ни от чего не спасут!.. По ночам я возился с сыном, чтобы дать Юльхи выспаться. Он кричал и плакал, поэтому мне приходилось уходить в другую комнату и успокаивать ребенка там. Когда он наконец-то засыпал, я ненадолго ложился в кровать и спал пару часов, прежде чем уйти на работу. Это было сложно, но по-своему приятно. Ведь у меня был ребенок... Мы прожили с ним две недели, полные счастья и радости. В начале третьей он умер. У него просто остановилось сердце во сне. Никто не смог его спасти. Я, только что слезший с таблеток, сошел с ума, устроив перед врачами скорой помощи истерику с просьбами вернуть нашего сына. Я умолял на коленях и со слезами говорил о том, что отдам любые деньги и даже свою жизнь, если такое вообще возможно, а Юльхи, рыдающая еще громче, просила меня успокоиться. Я старался замолчать, но всякий раз, когда взгляд мой падал на посиневшее тело нашего уже мертвого ребенка, меня накрывало по новой. Я умер вместе с этим ребенком. Мне не хотелось ни есть, ни спать. Все вокруг потеряло свой цвет и вкус. Все, что я делал - лежал, накрывшись одеялом с головой и надеялся заснуть и не проснуться. Увы, у меня не получилось. Я жил, дышал и не засыпал, словно жизнь решила так посмеяться надо мной и указать на мое бессилие. Юльхи тоже горевала, но от жизни отказываться не спешила. Утрата оставила заметный отпечаток на ее лице, но она пыталась, старалась вернуться к жизни... А я, как мне сейчас кажется, снова стал семилетним мальчиком, потерявшим дорогого человека. Я плакал, жалел себя и ненавидел все, что меня окружало. За окном шумели дети, говорили с ними родители, а я их ненавидел, всей душой ненавидел за то, что они просто счастливы. Почему они жили, а мой сын умер, не прожив и месяца? Почему они смеялись, а мы плакали? Почему кто-то счастливо живет со своей семьей, а я навсегда этого счастья лишен? О, эта глупая привычка - обвинять в своих проблемах всех, но только не себя самого. А дело, быть может, во мне, а не в Боге или прохожих? Их, конечно, обвинить легче и быстрее, но толку от этого ничтожно мало, сколько ты их не вини. Удивительно, что я, адвокат, постоянно сталкивающийся в понятиями вины и ответственности, понял это так поздно.  Юльхи без конца заглядывала в комнату. Переживала, очевидно, но меня эти хождения туда-сюда только раздражали. Она заходила, смотрела на меня какое-то время, а потом уходила. Весь этот цикл повторялся за день раз пятнадцать, если не больше. Она ничего не говорила и ничего не делала. Просто молча смотрела.  В какой-то момент я не выдержал и попросил: - Оставь меня в покое.  Она с облегчением выдохнула, словно думала, что за пару дней я лишился дара речи, а потом сказала в несвойственной себе и слишком строгой манере: - Прекрати страдать. Твоя смерть его к жизни не вернет. Я удивился, но внешне этого не показал. Она говорила так, будто в один миг повзрослела лет на десять. Или я теперь воспринимал ее как-то иначе? - Уйди, пожалуйста.  - Нет, - отрезала она. - Встань и приведи себя в порядок. Мужчина ты или девчонка плаксивая? Черт, да даже девчонки себя так не ведут. Один ты думаешь, что тебе все дозволено.  - Умолкни, а? Мне нужно побыть в тишине, - процедил я, надеясь на то, что она уйдет. Не тут-то было... - Ты в тишине своей уже третий день маринуешься. Помирать собрался? Делай это не в нашей постели.  Ее голос звучал так странно и холодно... Сейчас я все понял. Но не тогда. - Уйди, - уже прошептал я. - Да что ж у тебя заело-то? - возмутилась она. - Что, только твой ребенок умер? Только ты страдаешь? А ничего, что я этого ребенка девять месяцев под сердцем носила, а потеряла, не прожив с ним и одного? Мне легко, да? Легче, чем тебе? И не болит у меня ничего, да? А знаешь, как больно, когда в груди молоко есть, а ребенка нет? Не думаешь, что я через ад прохожу и хочу, чтобы ты был рядом, а ты тут лежишь и себя жалеешь? Чем твоя жалость тебе поможет? Сдохнуть поскорее? Давай, валяй. Зачем ждать? Возьми свои таблетки, нажрись их и умри, так быстрее будет. Зачем мне это шоу устраивать? Нет, она не хотела моей смерти, но эмоции всегда брали над ней верх, поэтому в выражениях она не стеснялась. Даже в нашу первую встречу она нагрубила мне, обозвала и сама же на меня обиделась, чего уж говорить об остальном? Я тяжело вздохнул, повернулся к ней и попросил: - Хватит срываться на мне.  - Срываться, - протянула она, - так вот оно как... Боже, как я вообще вышла замуж за такого человека? Я промолчал.  - Как хочешь, - пожала плечами Юльхи и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Я снова уставился на пустующую детскую кроватку, в которой до сих пор неаккуратно лежали подушка и одеяло, которые я откинул в сторону, когда прибежал к ребенку на крики Юльхи. Я смотрел на кроватку, а в моей голове снова оживал образ мертвого ребенка, которого я держал на руках, на которого смотрел... Дверь в комнату открылась. Мне не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что вернулась Юльхи. Она зашла молча, без ссор и извинений, легла рядом со мной, обняла и тихо заплакала, не сказав ни одного слова. Как же плохо ей было! Я не стану сравнивать нас, не буду говорить, что кому-то было хуже. Эта внезапная смерть ударила по нам неожиданно и больно, и я поражаюсь даже тому, что ни один из нас не покончил с собой тогда.  Мы лежали на мятой постели под тяжелым одеялом, обнимались и плакали, точно зная, что горюем по одному и тому же. Мы не говорили и не пытались друг друга успокоить. Зачем? И как? Не было в мире ни одного слова, которым можно было бы успокоить родителей, потерявших ребенка.  Я столько раз видел родителей, чьи дети погибли, столько раз им искренне сочувствовал, но никогда не думал, что однажды почувствую это на себе. Думал, не думал... А случилось же. Случилось резко, неожиданно и быстро... Глупость какая-то. Разве может быть смерть не неожиданной? Я даже смерти матери испугался, хотя болела она много лет и скорый уход ее в мир иной был весьма предсказуем. Чего уж говорить о детях... Я очень много думал о Сольюн. Она была тем самым ребенком, которого потеряли слишком рано. Понял, что страшно по ней скучаю и мне очень ее не хватает. Она была моим лучиком света во тьме, как бы банально это ни звучало. Сольюн была единственным человеком, способным вразумить меня даже в те моменты, когда я не слышал никого и ничего. Она всегда заботилась обо мне, любила со всеми моими дурацкими недостатками... А мне всегда перед ней стыдно было. Это она нашла меня в луже крови и без сознания, она сидела со мной в больнице, она мне на шрамах бабочек рисовала и какие-то умные штуки рассказывала... Хорошая ведь девочка, за что ей такой друг попался? И никогда, никогда она в мою жизнь не лезла, хотя имела полное на это право. Она пыталась что-то выспросить у меня после попытки самоубийства, но я молчал и ни одного звука не издавал. И она отстала. И синяки мои она всю жизнь видела, и поговорить пыталась, но я врал и закрывал тему. А Сольюн ждала, пока я наконец-то решусь хоть что-то рассказать... Мне греет душу то, что мы успели поговорить перед ее смертью. Может, ей хоть немного полегчало от того, что я перестал молчать и врать... Сейчас я очень хотел бы поговорить с ней. Я бы о многом ее спросил, о многом бы рассказал. Я бы с гордостью поведал ей о том, как выбрался из этого ада, рассказал бы о том, что я теперь работаю и живу совсем не так, как жил раньше... И попросил бы прощения. За ту лужу крови, за свою слабость, за плохой характер, за вечное нытье... О, у меня было много причин извиняться. И перед Юльхи я бы за многое извинился, но сейчас уже не смогу. Она многое для меня сделала, но взамен я не дал ей ничего. И мужем хорошим тоже не был. Как грустно, что понимаю я это только сейчас, когда изменить ничего уже не выйдет... Господи, я все больше убеждаюсь в том, что идиотом как был, так и остался.  На чем я закончил?  Смерть ребенка мы пережили. Можно подумать, что все у нас вернулось на круги своя, но это не так. Наши отношения заметно охладели. Юльхи все больше времени проводила за своими делами, а я старался подольше задержаться на работе и вернуться тогда, когда она уже ляжет спать. Было ли такое поведение ошибкой? Безусловно. В свои двадцать девять-тридцать мне явно стоило быть чуть умнее и попытаться наладить отношения, но я этого не сделал.  Мы ели за одним столом, спали в одной постели и находились в одном помещении, но между нами не было ничего, кроме пустоты, постепенно превращающейся в холод. Юльхи больше не бежала обнимать меня после долгой разлуки (длиною в несколько часов), а я перестал признаваться ей в любви каждый божий день. Мы стали ссориться из-за мелочей, которые раньше даже не замечали. Примерно так выглядит начало конца, да? Мы пару раз выбирались с ней на какие-то светские мероприятия, но это было подобно пытке. Два человека, уже не испытывающих друг к другу былой страсти, играют ее на публику, а по возвращении домой снова расходятся по разным углам и даже не смотрят друг на друга. Неприятное зрелище. Моя карьера шла в гору. Я побеждал в суде, наивно полагая, что выигрываю и в жизни. А в жизни все шло под откос. Да, теперь у меня были деньги и даже некое влияние, но любви-то у меня больше не было. А какой смысл в материальном, если остального уже нет? Счастье за деньги не купишь и мертвые чувства ими не оживишь.  Порою мне казалось, что победами в суде я старался компенсировать свои бесконечные провалы в жизни. Там я был выше, лучше, сильнее... А в жизни я ничем не отличался от остальных. Мои близкие умирали, мое здоровье постепенно ухудшалось, а моя маленькая, но такая драгоценная семья... Можно ли сказать, что я ее лишился? Мы с Юльхи прожили в браке до моих тридцати двух, так и не разобравшись в том, что между нами случилось. И все еще можно было спасти и вернуть, пока я не предложил ей за ужином: - Давай разведемся.