Рассказ 1. Часть 1

      Улучив подходящее время в расписании, содержант 004.57.2.023 мстислав пробирается в общую душевую, чтобы совершить самоубийство.       От стен и пола тянет холодом, но мстиславу жарко. Он подходит к раковине и берет в руки бритвенный станок. Цепочка, тянущаяся от рукояти до металлического кольца в стене, позвякивает о кафель, и в общей тишине этот звук кажется грохотом. Неумелым движением, не с первой попытки, мстислав снимает крышку станка и уже в который раз оглядывается на плотно закрытую дверь. Он знает — та скрипнет при движении, но сейчас мстислав не готов полагаться даже на объективную реальность.       Когда он осторожно, двумя пальцами, вытягивает из станка лезвие, время замирает. Редкие в обеденный час звуки из коридоров становятся глуше, а свет длинных ламп, глядящих с потолка — ярче.       Еще не поздно остановиться, собрать бритву, пойти на обед и оставить все, как есть. Пальцем он оттягивает губы в бок, примеряется и пробно, на почтительном расстоянии в несколько миллиметров, проводит лезвием вдоль левого уголка рта. Отражение в зеркале в последние сутки видится неправильно смазливым, а то и вовсе девичьим. Мстислав смотрит на «товарные черты», на «светло-русые волосы редкого оттенка», на «привлекательные пухлые губы» и чувствует, как вверх по горлу подступает желание перечеркнуть все эти «достоинства» одной линией.       Время течет холодным потом по хребту, в висках отдается пульс. Отражение вздрагивает в ответ на далекий гул из коридора. Мстислав рефлекторно задерживает дыхание, как перед прыжком в воду, и режет сверху вниз.

***

      В кабинете главкуратора II корпуса коррекционного лагеря №4 все по ГОСТу, равно как и в трех остальных кабинетах главкураторов трех других профильных корпусов. Письменный стол, два стула по обеим сторонам, книжный шкаф и диван с тумбой, на которой чаще всего хранится стандартный набор чай-кофе-сахар. Отличия в кабинетах минимальны и кроются в деталях. В случае главкуратора Равича, например, это ненавязчивый беспорядок из рассованных тут и там карандашей, кистей и прочих канцелярских принадлежностей, вазочка с разномастным печеньем на книжной полке, банка меда и завернутый в фольгу шоколад на тумбе — предметы небывалой роскоши для рядового содержанта коррекционного лагеря, но мало значимые для административной верхушки, часть которой сегодня здесь и собралась.       — Чай, кофе? — интересуется Равич с рассеянной вежливостью, отключая кипятильник от сети.       Инспектор Горская, крепко сбитая женщина с каменным и в более благостном состоянии лицом отвечает отказом. Главкуратор IV корпуса Гадлевский, не поднимая седеющую голову и не меняя привычно мрачного выражения, просит кофе: черный и без сахара.       — Если честно, — сдержанно начинает Равич, передав Гадлевскому чашку — сложившаяся ситуация первая в моей практике…       — Как и все в вашей практике, — резко вставляет Горская, но главкуратор II, выждав паузу, невозмутимо продолжает с того же места:       — … потому я не совсем понимаю цель моего присутствия.       — Ваш содержант — ваша ответственность, — беззлобно отвечает Гадлевский. — Вы же по каким-то причинам сочли его годным для коррекции по вашему профилю.       — У мстислава не было противопоказаний для коррекции по моему профилю, но, позвольте заметить, я руководствовался вашей рекомендацией, как главы комиссии, и заключением госпожи инспектора.       Гадлевский смотрит на Равича хмуро, явно не высказывая всего, что думает, но тот отвечает взглядом прямым и внешне спокойным. Инспектор коротко, но многозначительно прокашливается, поправляет очки и говорит с заметным раздражением:       — Содержант по всем параметрам демонстрировал хорошую динамику. И я настаиваю на том, что его решение было планом, а не следствием аффекта. Вам стоило быть внимательнее при распределении и не игнорировать мои рекомендации.       — В вашем заключении явных противопоказаний для II корпуса не было, — безапелляционно возражает Гадлевский.       — Зато были явные рекомендации в IV.       — Ну и дался в IV корпусе ваш аффективный выродок?       — Номер 004.57.2.023 не демонстрировал таких тенденций в младшем корпусе, — не сдается Горская, — Так что спокойно можно предположить, что это следствие неправильного распределения.       Равич и Гадлевский переглядываются. Голос Горской становится натянуто елейным:       — К слову, директор оставил решение по этому вопросу исключительно на ваше усмотрение, потому… каков план?       — Сейчас мы послушаем куратора Покору, потом содержанта… хотя вариант в любом случае один — излаг. Лично от себя могу предложить еще оставить все, как есть, и пусть этот совсем не аффективный подвиг будет исключительно его проблемой, — Гадлевский говорит твердо, хоть и не сказать, чтобы громко. Несмотря на вежливость формулировок, в его интонациях четко проступает презрительный тон. — От распределения двух дней не прошло, а содержант уже показал себя как коррекционный провал, и у меня, признаться, много вопросов к Младшему корпусу…       — Свои вопросы, Гадлевский, задавайте потом в частном порядке или в форме официальной жалобы, а с момента подписания приказа этот содержант — исключительно ваша с Равичем, хотя, к его счастью, в большей степени ваша головная боль, — с улыбкой огрызается Горская, и Гадлевский, нисколько не изменившись в лице, стискивает чашку до побелевших костяшек. Разумеется, инспектор это замечает, но никак не комментирует. — Так что, резюмируя, не перекладывайте с больной головы на здоровую. Сейчас больше всего вопросов возникает к вам, как к ответственному за распределение в этом году…       — Клинические идиоты и истеричные крали отправляются в излаг не первый год. Вы будете приписывать наличие таковых в наборе лично мне?       — У мстислава довольно стабильная психика, и интеллект — выше среднего. Это не истерика, а бунт…       — … к которому никогда бы не прибегла рациональная личность в принципе.       — Гадлевский, вот вам ли, мать вашу, не знать, что многие из отобранных в наш корпус не стали бы такими душками, попади они в другие корпуса!       — Мстислав — не тот случай, — сквозь зубы цедит Гадлевский, но Горская прибегает к неожиданному козырю, явно надеясь морально задавить противника:       — Вон, так милый вашему сердцу альбинос, например. Как, хорошо корректируется в своем II корпусе?       Гадлевский вскидывается:       — Нам с вами, госпожа Горская, прекрасно известно о некоторых печальных обстоятельствах, сильно исказивших результаты распределения в прошлом. Раз уж вы настаиваете — да, я считал и все еще считаю, что у Елеазара, вами упомянутого, — в отличии от въевшегося вам содержанта — были идеальные данные для моего корпуса. И, раз уж вы подняли эту тему, напомните, прошу вас, когда это номер 54.2.23 предпринимал попытки саботировать коррекцию, которые могли бы привести его прямиком в излаг?       Горская бурчит что-то себе под нос: разговор явно зашел не туда, куда ей бы хотелось. Гадлевский усилием воли расслабляет плечи и рефлекторно сжавшиеся кулаки, напоминая себе, что нет никаких пристойных способов заткнуть надоедливого инспектора. А значит, и смысла реагировать на неё тоже нет.       В попытке перефокусировать внимание он думает про виновника этого внепланового собрания. Будь его воля, Гадлевский бы с удовольствием переломал ублюдку пару ребер, хотя бы за тот факт, что он, главкуратор, сидит сегодня здесь, а не у себя в кабинете. Да, у Равича это — первый случай в его менее чем годовалой практике, а вот Гадлевский за девять лет в должности успел увидеть и услышать достаточно, чтобы очередной уродец, возомнивший себя хитрее системы, не вызывал ничего, кроме скуки и тупого раздражения. Он тщетно глядит на непроницаемо-сосредоточенное лицо Равича в поисках поддержки, но читает там только еле уловимые досаду, тревогу и смущение. Вздохнув, он сдается.       В дверь стучат. Главкуратор II корпуса ненадолго отмирает.       — Входите.       Куратор Покора одет в стандартизированную черную униформу. Очки, зализанный хвост и особая педантичность в каждом движении и жесте отдают скорее бумажной работой и тишиной библиотечного зала, чем II корпусом, значок которого ненавязчиво поблескивает на груди куратора.       — Главкуратор Равич, главкуратор Гадлевский, инспектор Горская, — Покора почтительно приветствует каждого, на что инспектор криво, но явно радостно ухмыляется, Равич дежурно кивает, а Гадлевский акт вежливости и вовсе игнорирует.       — Проходите, Покора, — хозяин кабинета машет рукой в приглашающем жесте. Куратор прикрывает дверь, делает несколько шагов вперед и замирает с неестественно прямой спиной. Когда он поднимает голову в попытке встретиться взглядом с сильно превосходящим его по росту главкуратором, на шее виднеется пятно давно обваренной кожи.       — Докладывайте.       — Содержант моей группы, мстистав, номер 57.2.23, нанес себе порез… — начинает Покора, но Гадлевский перебивает его:       — Мы в курсе. Ближе к делу.       — … медики наложили швы. По предварительному прогнозу доктора Ландау и инспектора Берана, нарушения товарного вида неизбежны. То есть мстислав не пригоден для работы по профилю II корпуса, согласно действующему ГОСТу.       Значит — излаг, подытоживает про себя Гадлевский, утомленный канцеляризмом Покоры еще до того, как тот начал говорить.       — Приведите содержанта. Он с вами?       — Разумеется, главкуратор.       Гадлевский ставит полупустую чашку кофе на тумбу сбоку от дивана, и суровеет лицом.       По приказу Покоры, в кабинет проходит виновник собрания. Мстислав — нескладный паренек среднего для своих лет роста, ещё по-детски миловидный и даже феминный — словом, с добротным потенциалом для II, вот только стянутый злосчастным швом рот отек и раскраснелся справа. Мстислав стоит прямо и глядит перед собой стеклянными глазами.       — Благодарю, Покора. Подождите за дверью, будьте добры, — говорит Гадлевский и, избавившись от лишних ушей, обращается к содержанту, считай уже бывшему. — Итак, мстислав, мы очень надеемся, что ты понимаешь серьезность своего положения. А теперь попробуй объясниться.       Дважды повторять не приходится. Из-за отека мстислав говорит не очень внятно, но раздражающе спокойно:       — Я не согласен с выбранным для меня профилем. Серьезность своего положения понимаю, как и понимал в момент нарушения товарного вида.       — То есть, ты отдаешь себе отчет в том, что будешь сослан в изоляционный лагерь и в лучшем случае утилизирован?       — Так точно, господин главкуратор.       — Тогда будь добр, поясни, на каком основании ты считаешь свою оценку объективнее мнения комиссии?       Говоря «мнение комиссии», Гадлевский имеет в виду «мое». И пусть он не изучил в мельчайших деталях почти три сотни личных дел, факт того, что каждый приказ о зачислении в корпус заверен его подписью, сосредотачивает всю ответственность за распределение именно на нем.       — Я не претендую на объективную оценку, но уверен, что мог бы послужить на благо Соларии не только внешними данными.       Гадлевский мучительно трет переносицу. Как правило, настолько провинившиеся либо кардинально меняют свое поведение, начиная наматывать сопли на кулак и умоляя понять и простить, либо демонстрируют уверенность в своей правоте и упорство на грани слабоумия. То, что мстислав оказался из последних, обещает хотя бы сохранить время присутствующим. Но раздражает ничуть не меньше.       — Что ж, мстислав, тем не менее, комиссия считает, что в остальном ты для Соларии бесполезен, — говорит главкуратор с нажимом.       — Но почему? У меня были высокие показатели в Младшем корпусе.       — Почему? — сардонически смеется Гадлевский. — Уже само то, что ты задаешь этот вопрос в лицо половине состава комиссии, говорит о том, что для моего корпуса ты не годен. Впрочем, как и для I. Ну а передавать в III содержанта с потенциалом для II не по регламенту. Есть возражения?       — Я по-прежнему считаю, что обладаю потенциалом для других корпусов, и мои внешние данные не настолько исключительные, чтобы оправдывать безапелляционное зачисление во II корпус.       Гадлевский вздыхает, устало и надсадно.       — Напомни-ка мне, мстислав, определение понятия «лунатик».       — Лунатик — личность, страдающая лунатизмом. Лунатизм — заболевание, при котором личность не способна к осуществлению самостоятельного нравственного выбора в силу патологии развития психики, — отчитывается мстислав, как будто перед его глазами лежит учебник.       — Законодательные права лунатиков?       — Законом лунатик не признается дееспособной личностью, но при условии прохождения коррекции в специализированном учреждении лунатик имеет право на профильное образование и дальнейшее трудоустройство, а также некоторые другие права, исходя из утвержденного за ним профиля…       — Таким образом, — Гадлевский издевательски-ласково прерывает поток словарных определений. — Лунатик — это недоразвитый выродок, не способный функционировать в обществе и не имеющий право решать свою судьбу в силу собственной же ущербности. А теперь поясни мне, пожалуйста, по какой такой причине комиссия должна «оправдываться» перед тобой в своем выборе?       — Не должна, господин главкуратор. Но вы просили объясниться.       — Твой потенциал, о котором ты такого высокого мнения, мстислав, говорит мне исключительно о безапелляционным зачислении в изоляционный лагерь. Без каких-либо оправданий.       — Я отдаю себе в этом отчет.       — То есть, между II корпусом и излагом, ты выбираешь последний?       — Так точно, господин главкуратор. Но все-таки мне хотелось бы попросить вас о возможности проявить себя в рамках другого профиля.       В одном Гадлевский, вероятно, и правда ошибся. Вопреки впечатлениям на момент комиссии, мстислав оказался неожиданно упертым. Главкуратор пытается вспомнить его личное дело, что листал около двух часов назад. Он даже задумывается, не мог ли во время распределения допустить ошибку? Но тут же твердо решает — нет, не мог. Пускай содержант и оказался менее покладистым и флегматичным, это не делает его более подходящим для IV или I корпусов. Да и его выходка явно свидетельствует о том, что автомат или чужие судьбы мстиславу в руки давать нельзя.       — И какой же резон государству выделять деньги на твое содержание и обучение, если ты стопроцентный расходный материал?       Разговор на этом можно было и закончить, но Гадлевский упорно каждым вопросом и каждым ответом содержанта будто показывает всем присутствующим: нет тут никакой ошибки. Мстислав — нестабильный уродец, и место ему только и было, что в наименее ответственном корпусе. Обсуждать тут нечего.       — За год моего содержания в лагере на меня уже были затрачены немалые средства. Если я окажусь пригодным для другого профиля, то они окупятся.       — А в этом есть некоторая логика! — неожиданным смешком напоминает о себе Горская.       Гадлевский переводит на нее возмущенный взгляд. Впрочем, реагировать на провокацию и вступать в полемику он находит ниже своего достоинства, потому снова смотрит на мстислава. Тот опустил голову настолько низко, что лица почти не видно. Неосознанно повинуясь профдеформации, Гадлевский повышает голос:       — В глаза смотри.       Мстислав вздрагивает и послушно поднимает взгляд на главкуратора. Челюсти сжаты, виски чуть влажные, вены на шее пульсируют от учащенного сердцебиения. Гадлевский откидывается на спинку дивана, вполне удовлетворенный увиденным. Значит, боится.       — Ты, видимо, не понимаешь сложившуюся ситуацию: проблема уже не в профиле, а в состоянии твоей коррекции. Ты нестабильный, опасный и, более того, подвергаешь сомнению эффективность утвержденных в ГКЛ методов. Ты нарушил три пункта действующего устава коррекционного лагеря: об изготовлении оружия, об использовании оружия, о порче функциональных качеств. Так и на кой хер ты такой нужен Соларии? — Гадлевский старается говорить ровно и монотонно, но невольно закипает с каждым предложением.       Ему нужен всего лишь повод: товарный вид у мстислава все равно уже испорчен. Содержант опускает взгляд и слегка ссутуливается, возможно пытаясь изобразить стыд. Но вскоре снова вытягивается.       — Я предан Соларии и делу партии, и мне бы хотелось принести стране пользу на действительно нужной специальности!       У было выпавшего из разговора Равича каменеет лицо. Гадлевский встает, молча и резко. Какого бы мнения он сам не придерживался о выбранном для мстислава профиле, озвучивать это в присутствии главкуратора II корпуса — уже больше, чем повод. Мстислав зажмуривается, но не уворачивается, пошатнувшись от тяжелой пощечины. Гадлевский хватает содержанта за волосы с намерением отправить его на пол, но в дверь снова стучат.       — Входите, — отзывается Равич все тем же безэмоциональным тоном.       В кабинете появляется женщина в белом халате, накинутом поверх гражданской одежды, по-кукольному хорошенькая, отчего тяжело определить ее возраст.       — Весна Всеволодовна, — бормочет Горская.       — Добрый день, — с раздражением вторит ей Гадлевский и, отпустив мстислава, возвращается на свое место.       — Простите, что без предупреждения, — Весна Всеволодовна, беззаботно стуча каблучками, проходит мимо вытянувшегося струной содержанта и втискивается на диван между Гадлевским и Горской.       Никто не говорит этого вслух, но присутствие главы научного отдела резко меняет атмосферу в комнате. Гадлевский не сомневается, что с настоящего момента его нахождение здесь, как и Равича с Горской, становится простой формальностью. Он вновь бросает взгляд на замершего мстислава: у того теперь не только порез, но все лицо раскраснелось. Однако выглядит он по-прежнему спокойно, как будто просто зашел в кабинет поздороваться.       — Продолжайте, если я вас прервала, — Весна Всеволодовна говорит так буднично, будто и не свалилась только что, как снег на голову. — Меня в курс дела введете позже.       Гадлевский вздыхает.       — Мстислав. Аргументируй: чем ты, белоручка с весьма сомнительными успехами в области физического труда, можешь быть полезен Соларии в III корпусе?       — Я имел высокие баллы по точным наукам.       — Выйти из лагеря инженером примерно так же сложно, как добиться зачисления в мой корпус.       — Я готов прикладывать к этому все усилия.       — Тогда ты мог бы приложить достаточно усилий и к тому, чтоб выпуститься из II корпуса с высоким классом и зарабатывать средства для обеспечения системы ГКЛ.       Мстислав кривится, но тут же добавляет:       — Никак нет, господин главкуратор.       Гадлевского охватывает угрюмая тоска от необходимости по кругу задавать одни и те же вопросы в разных формулировках. Финал у этой истории может быть всего один, но ради забавы и поддержания авторитета научного отдела он вдруг становится неоправданно далек. От Весны Всеволодовны душно пахнет парфюмом и, преодолевая фоновую головную боль, Гадлевский уже набирает воздух в легкие.       — Предположим, — глава научного отдела вдруг вступает в разговор. — Если бы у тебя был шанс самолично выбирать, то какой корпус ты бы выбрал?       — IV корпус, госпожа.       Весна Всеволодовна щурится, на лице её проскальзывает едва заметная улыбка. Улыбка, не предвещающая ничего хорошего.       — Положим, ты бы каким-то чудом попал туда, но на условии, что ты либо занимаешь первое место в потоке, либо отправляешься в излаг. Учитывая высокую конкурентность в IV корпусе и малую вероятность такого исхода, есть ли смысл оказывать тебе подобное доверие?       Мстислав задумывается всего на секунду, но потом с тем же непробиваемо упрямым выражением быстро выдает:       — Позвольте предположить, что в случае выбора между возможной смертью и самостоятельно выбранной судьбой личность должна быть очень высоко мотивирована обоими этими факторами!       Гадлевский не успевает подавить смешок, но затем смотрит на Весну Всеволодовну. Та чуть заметно кивает, а Гадлевский, вслед за удивлением, чувствует усталость. Сегодняшний день будет долгим.

***

      У дверей кабинета мстислава снова подбирает куратор Покора и, вопреки ожиданиям, ведет не в изолятор и даже не в медкорпус, а в общую комнату группы 57.2-1. Его недовольство можно буквально почувствовать кожей, потому мстислав идет следом, стратегически притихнув и ссутулив спину.       Они проходят по длинному коридору меж закрытых классов, спускаются на первый этаж, и Покора открывает тяжелую дверь жилого блока. Комната их группы, где мстислав был лишь единожды, последняя справа. Следуя за куратором, он бросает случайные взгляды в дверные проемы чужих общежитий. Второкорпусники болтают, занимаются своими делами, переодеваются и ведут себя, будто бы все в порядке, но мстислав — единственный во всем здании — знает, что это не так.       В комнате его встречают удивленные взгляды и оклики, но заводить разговор при кураторе никто не решается. Тот сверяется с часами.       — Группа, вечерняя линейка через три минуты у вас. Позовите одногруппников из другой комнаты. Кто сегодня дежурный? Второй номер? Принеси воды.       Содержанты, хорошо обученные этому ритуалу еще со времен младшего корпуса, послушно выстраиваются в два ряда, по бокам от прохода между кроватями. Быстро подтягиваются и обитатели второй комнаты. Мстислав стоит по нумерации, зажатый между плечами едва знакомых девушек, смотрит в пол и очень надеется, что его инцидент на линейке обсуждаться не будет.       — Группа, — поправив очки, начинает Покора с дикторской четкостью, — я очень рад, что сегодня обошлось без происшествий. Что касается, вероятно, возникших у вас вопросов: дальнейшая судьба вашего одногруппника, номера 23, еще решается. Совершенный им проступок, разумеется, не останется без последствий. До начала учебного года — пять дней, и я бы советовал вам потратить это время с пользой. Например, отдохнуть и восстановить силы для учебы и прохождения коррекции. Дежурный!       К Покоре подходит номер 2, черноволосая и молочно-бледная юнона, с набранной из кулера бутылкой воды. Куратор вызывает содержантов в порядке нумерации, выдавая каждому его вечернюю дозу солазепама, а юнона ассистирует, подавая воду, чтобы запить. Когда очередь доходит до мстислава и тот глотает таблетку, куратор распоряжается:       — Покажи рот.       Из-за шва это весьма затруднительно, но мстислав выполняет приказ, как можно шире раскрыв челюсть. Покора вертит его голову, подозрительно прищуривается и кивает.       — Хорошо, иди. Номер 24!       Мстислав возвращается в шеренгу, уступив место последней из своих одногруппниц.       — Очень хорошо, — говорит куратор, еще раз сверившись с часами. — Свет отключают через десять минут. Спокойной ночи, все свободны.       — Спокойной ночи, господин куратор, — отзывается недружный хор голосов.       Покора разворачивается, доходит до дверного проема, но останавливается в задумчивости и, повернувшись к группе, внезапно говорит:       — В связи с последними событиями хочу еще раз напомнить вам кое о чем. Все мы здесь оказались не просто так. Государство дает вам второй шанс и возможность своим трудом не только отплатить ему за лояльность, но и хорошо устроиться в жизни. Вы были отобраны в корпус не по чьей-либо прихоти, но в соответствии со своими характеристиками, сильными сторонами и психологическим портретом, — Покора приосанивается, хотя казалось бы, прямее вытянуться невозможно, и вскользь бросает раздраженный взгляд на мстислава. — Поверьте, некоторое чувство растерянности в начале вашего пути — вполне нормально. Это пройдет, и я еще раз хочу призвать вас к благоразумию и терпению. Ваша настоящая коррекция только начинается, и, конечно, как любая коррекция личности — этот путь не из легких. Но по нему необходимо пройти ради вашего же блага, — Покора делает паузу, задумавшись. Слова, больше похожие на угрозу, звучат из его уст скорее увещевающе. — Это то, о чем я прошу вас всех сегодня подумать.       Покора уходит, и едва его спина скрывается за поворотом, мужской и знакомый, но не опознаваемый на этой громкости голос шипит:       — Петух гребанный.       Не успевает мстислав повернуться на звук, его уже окружают как знакомые, так и новые лица, ещё не успевшие прирасти к именам. Все они ждали его, но сейчас это вовсе не радует, и мстислав пытается пробиться к своей койке, в которой до сих пор так ни разу и не спал.       — Как прошло, чего решили-то? — поверх остальных голосов нервно басит ренат.       — Пока ничего не решили, ну, или мне не сказали.       — Мы уже думали, ты все, отъехал… — ренат проводит большим пальцем по горлу.       — Я тоже.       — Что было-то вообще?       Мстислав садится на кровать, переводит дыхание и впервые вспоминает о том ноющем чувстве, что мешает говорить.       — После медкорпуса Очко к Зомби повел. Там еще были Гад, инспектор и тетка в гражданском, не знаю, из вышестоящих, наверное, — бубнит он монотонно, постепенно осознавая, что вот перед этими четырьмя личностями он держался так нагло. Мстислав думает об этом, вертит произошедшее в голове, пытаясь проанализировать со всех сторон, но мысли упрямо растекаются, не принимая хоть сколько-нибудь приемлемой формы. Он знает: все ждут подробного рассказа, события которого начнутся в общей душевой и закончатся банальным «и вот я здесь», но сейчас на это нет сил. — Ребят, вы извините, я почти не спал…       — А, точно! Расходимся, уважаемые! — ренат разочарованно цокает языком, машет руками и ретируется. Толкучка постепенно рассасывается вслед за ним.       Мстислав торопится выпутаться из униформы и забраться под одеяло раньше, чем холод старого корлаговского здания доберется до него.       — Кстати, — окликает его ренат уже со своего места. — Яда несколько раз про тебя спрашивала. И всеволод с ииро заглядывали…       Мстислав в ответ только мычит, чтоб не беспокоить шов.       Заснуть оказывается удивительно легко, несмотря на голоса и возню в комнате. Он быстро забывается непроглядной, лишенной сновидений темнотой, сквозь которую пробивается только болезненная пульсация в уголке рта.       Шум будит его не сразу, но удар о столбик между первым и вторым ярусами кровати мстислав чувствует отчетливо и, не открывая глаз, слушает.       — Да пошел ты на хер! — кричит, вероятно, врезавшийся в кровать.       — Ты ж сам докопался, придурок, — то ли раздраженно, то ли растерянно парирует ренат.       — Ну извините покорнейше, что посмел прервать великие и крайне важные думы патриция о судьбине своей горемычной, — мстислав не видит, но по язвительному тону и витиеватой речи ясно представляет арне, карикатурно кланяющегося в сторону собеседника.       Голос братислава обрывает обоих, пусть и ненадолго:       — Заткнитесь.       Источники звука совсем рядом. Мстислав осознает, что малодушно и дальше притворяться спящим и открывает глаза. Судя по полумраку комнаты, проспал он не так уж много. Арне стоит спиной к нему, ренат напротив, братислав рядом, а все прочие наблюдают со своих мест.       — Ох, не беспокойтесь, господин, — арне фальшиво-примирительно взмахивает рукой в сторону братислава. — Не смели вас тревожить.       — Арне, ты задолбал. Всем и так херово.       — Ну вот и иди, светика своего утешай, ему ж, наверное, хуже всех. Хотя выглядит так, будто уже думает, где барина искать будет.       Братислав полностью отгораживает рената от арне, смотрит на последнего чуть сверху вниз, и взгляд у него недобрый. Ренат за ним напряженно подтягивает руки к груди, наблюдает, словно готовясь к броску. Удушливо тихо братислав говорит:       — Или ты сам успокоишься, или я тебя успокою.       — Дерзай. Вперед! — арне раскидывает руки, вытягивает спину как будто в попытке стать хоть немного выше и больше.       — Да что с тобой такое?       — Со мной? Со мной все в порядке. Все замечательно. Просто прекрасно. Спасибо, что спросил! Все отлично, кроме того, что я, как и все вы, красавцы, в долбаном II корпусе! — его голос предательски подрагивает на последнем слове. Арне оседает на кровать мстислава, запустив ладони в торчащие волосы.       Сказать тому нечего, но и просто смотреть неловко.       — Арне… — тихо решается позвать мстислав, протягивает руку, но тут же понимает, что ошибся.       Арне подрывается, как от пинка, шипит «отвали» и, растолкав одногруппников, идет к проему двери.       — Ты куда? Отбой уже, — подает голос ренат.       — Косы расчесывать. Или рожу пойду умою, а то чо выскочит. Надо ж при параде быть, когда будут жопой учить торговать!       — Что ты несешь, мать твою… — скорее подавленно, чем непонимающе бурчит ренат, но не успевает договорить, как братислав сжимает кулак и слишком резко, слишком неожиданно бьет с разворота по стене.