Рассказ 1. Часть 2

***

      После звонка к подъему мстислав пытается понять, сколько он проспал и проспал ли хоть сколько-нибудь. Это утро дается не легче, чем вчерашнее, бессонное и встреченное в общей палате медкорпуса, с тугими ремнями по рукам и ногам.       Даже удивительно, насколько наглядна разница между новобранцами и старшими содержантами II корпуса. Четверокурсники — это уже не девушки и юноши с «потенциалом». Это готовый товар на продажу. Гладкий, ухоженный, приторный и однотипно красивый товар. В общей душевой они, не стесняясь своей наготы, подолгу втирают в тела и лица крема со сладкими и резкими запахами, расчесывают длинные волосы и почти не кривятся, когда отдирают от ног похожие на скотч полоски. Они щебечут поставленными голосами, в их жестах скользит профильно выгодное кокетство. Они разные, на любой вкус, но все — неуловимо похожие, а немногочисленные парни, одевшись, почти смешиваются с толпой девиц. Мстислав не то, чтобы жалеет их, но до тошноты не хочет становиться таким же.       В 8:00 куратор Покора собирает группу на утреннюю линейку, проводит разминку, назначает номер 3, рыжую и угловатую девушку в веснушках, дежурной и сообщает, что сегодня, с полудня до двух часов, они должны посетить канцелярский и бельевой склады. Обещает вечером все проверить, после чего отпускает на завтрак. Мстиславу кажется, что аппетита, несмотря на сутки без еды, нет, но он идет в столовую, потому что нельзя не идти.       В общем коридоре их останавливают хорошо знакомые старшекурсники. Их заводила, достаточно уродливый для II корпуса альбинос по имени елеазар, преграждает путь.       — Хе-хей!       Второй, тихомир, внешности былинного, но смазливо-прилизанного молодца, подходит следом, и лицо у него удивительно хмурое.       — Зар, да хватит.       Третий, яромир, самый непримечательный, добавляет:       — Как-то это… сейчас слишком жестко будет?       — Эм… я совсем отбитый по-вашему? — беззаботно отмахивается зар, но всё равно подходит ближе. Мстислав невольно вздрагивает, когда старшекурсник резко опускает нездорово розовые ладони на их с ренатом плечи. Опускает и по-отечески стискивает. Говорит уже мягче, как обычно снисходительно, но без яда:       — Ну что, ребятки… крепитесь. Дальше будет хуже! — за его спиной звучат взрыв смеха и возмущенное восклицание. — Мы к вам еще зайдем… — заканчивает он заговорщицки, прежде чем все трое спешно скрываются за дверью общей душевой.       Ренат смотрит им вслед, кривится и матерится во весь свой словарный запас.       Уже у дверей общественного корпуса мстислава нагоняет голос, ломающийся, как у мальчика-подростка. Знакомый голос. Важный. Вот только мстислав не рад его слышать. Ядвигу, теперь похожую на тощего бритоголового паренька, выдают только длинные светлые ресницы и россыпь бледных веснушек на носу.       — Слава, блин! — ядвига резво хватает его за плечи и заглядывает в глаза.       — Я в порядке, — опережает вероятные вопросы мстислав. — Пока ничего не решили. Задали пару вопросов и отправили обратно в корпус. Не знаю, когда ждать решения и ждать ли вообще.       Ядвига слушает его, нервно поджав губы, но тут же снова открывает рот:       — Ты вообще чем думал? Сдохнуть решил? Блин… дай посмотреть! — бесцеремонно хватая за подбородок, она поворачивает лицо мстислава к свету, разглядывая порез. Пальцы у нее холодные и влажные, но от их прикосновений совсем не противно.       — Ты еще не добавляй, ладно? — мстислав начинает злиться.       Он хочет сказать ей, что не понимает, почему она, девушка, должна обрить налысо голову и посвятить себя войне и обороне, а он, парень, может быть полезен родине только «красивым ртом». И самое поганое, что она, как и все в этом лагере, с кем мстислав знаком, видит его таким, знает, в какой корпус он попал и чем будет заниматься…       — Слав, ну это ж херня полная. Мы думали, ты уже того, на автобус в один конец сел. Я понимаю, что II — это жопа и дно иерархии, но…       — Блин, яда, как будто проблема в амбициях! — Мстислав закатывает глаза и всплескивает руками. — Это не профиль, это лицемерная херня…       На пару мгновений ядвига застывает с удивленным выражением лица, но вскоре расслабляется, и, давясь смешком, по-отечески хлопает мстислава по плечу:       — Ну ты, че, опять завелся. Скоро год, как в корлаге, слав, завязывай строить из себя кралю.       Мстислав обреченно кривится, но пытается перевести тему.       — Тебе-то вообще под пулями бегать.       Ядвига удивленно поднимает брови.       — И че? Меня устраивает. Ну стремная срань, но хер с ним, может ещё пронесет. Зато все четко и понятно, кто сильнее — тот и прав. С мужиками бодаться придется, ну да коррекция в помощь. И вообще… — ядвига вдруг запинается и смотрит на мстислава с каким-то подозрением. — Я над этим в семь потов корпела и не вижу в этом ничего плохого, знаешь ли…       — Да я не это имел в виду.       — Ну, хер тебя знает уж… — как будто даже примирительно протягивает ядвига, но в воздухе всё равно повисает напряжение. Неловкость понемногу заглушает злость, и пока мстислав пытается проглотить обиду и найти слова извинения, ядвига неожиданно произносит, тихо и серьезно:       — Слав… я просто надеюсь, что все обойдется.       Мстислав тушуется от внезапной атаки и невольно говорит глупость:       — Да не парься… ты лучше скажи, дашь лысину потрогать?       Ядвига зависает, но тут же отстраняется, тыкает мстислава кулаком в плечо.       — Ага. Только когда разрешишь подергать тебя за косички.       В столовой мстислав осматривается. Будучи закрытым и необщительным подростком, к тому же попавшим в корлаг позже остальных, он успел сойтись с немногими — и то в силу обстоятельств или чужой инициативы. Ядвига с ренатом сами упали ему на голову, а остальные знакомства прилагались к этим двоим. Тем не менее, поддавшись любопытству, мстислав обводит взглядом огромное помещение, подмечая, кто куда попал. Над столами I стоит почти никем не прерываемая, отдающая мрачной сосредоточенностью тишина. Стол IV шумен и весел, лица лучатся победоносным торжеством. III корпус ничем не отличается с первого взгляда от того, что было в младшем: он самый пестрый и разномастный по проявлениям. Вокруг самого мстислава пространство непривычно заполнено, кажется, исключительно женскими голосами, то ли смущенными, то ли поникшими. Его приятели по младшему, как и ребята, с которыми он знаком чуть ближе, чем в лицо, есть во всех корпусах, кроме IV. Двенадцать избранных, пришедшихся Гадлевскому по вкусу уровнем интеллекта и психологическим портретом. Мстислав соврет, если скажет, что не завидует им. Слова старшекурсников, преследовавшие его весь год, снова всплывают в голове, и мстислав безотчетно трогает ноющий шов, но от боли тут же отдергивает руку.       После завтрака его снова останавливают у дверей общака, в этот раз куратор Покора. Он выглядит то ли встревоженным, то ли возмущенным, но говорит спокойно.       — Мстислав, поторопись в жилой блок. Тебя там ожидает куратор Богуш.       Кто такой куратор Богуш и с какой целью он ожидает, Покора не уточняет, отчего становится не по себе. Мстислав уже хочет уйти и даже проходит десяток метров, как слышит следующие за ним спешные шаги.       — Слава! Слава, стой!       На сегодня слишком много встреч и вопросов, потому оборачивается мстислав с искренним раздражением, но теряется, столкнувшись взглядами с новоявленными третьекорпусниками, ииро и всеволодом. Вероятно, они тоже выбриты по регламенту, но этого не видно, так как их униформа, помимо стандартного комбинезона и пока пустующего пояса для инструментов, включает в себя неуместно яркие косынки.       Разумеется, они спрашивают то же, что и все: «ты как?».       — Сейчас, возможно, узнаю, — отвечает мстислав и нервно озирается на двери корпуса.       — В смысле?       — В смысле мне идти надо, меня там ждут… вероятно, что-то решили, — последние слова требуют почти физических усилий. Приятели быстро все понимают, желают удачи, хлопают по плечам и смотрят так, будто прощаются. И это особенно страшно.       Мстислав шагает, упрямо глядя себе под ноги и стараясь сосредоточить все свое внимание на сером асфальте, на потертых ступеньках, на крупной плитке и почти бесцветном за давностью лет линолеуме.       Мужчина в черной кураторской униформе стоит в коридоре, сразу за пунктом охраны. Он высокий, узкоплечий и в его бровях и губах читается странный раздражающий икс, отчего выражение лица иррационально кажется осуждающим и подозрительным. Но все это меркнет на фоне значка «IV», поблескивающего на груди.       Мстислав вздрагивает и, забыв приличия, смотрит куратору в глаза. В голову лезет странный разговор с женщиной в халате, но зародившаяся надежда кажется слишком дерзкой даже ему самому.       — Мстислав, 57.2.23?       — Так точно, куратор… здравствуйте!       — Собирайся.       Не обнаружив в комнате никого из своих, мстислав исступленно надеется, что нет нужды прощаться навсегда.       Куратор ведет его почти через весь лагерь и как назло молчит. Мстислав тщетно пытается скрыть напряженное возбуждение, пока наконец не решается подать голос, по итогу панических метаний рассудив, что это вряд ли будет расценено, как нечто невежливое или неуставное:       — Господин куратор, разрешите спросить.       — Спросить что? — тот отзывается несоответствующе первому впечатлению благосклонно, глянув на содержанта через плечо.       — А куда и зачем вы меня ведете?       — Куратор Покора не ввел тебя в курс дела? — удивляется Богуш, и мстислав мотает головой. — Весьма странно, — он пожимает плечами, — … ну, поздравляю с переводом в IV корпус, видимо.       Больших усилий стоит сдержать эмоции, не остановиться на месте, не воскликнуть как дурак: «правда?». Мстислав молча преодолевает еще шагов двадцать, прежде чем вновь открыть рот:       — Но… почему? Я же нарушил устав…       — Приказ сверху, — Богуш расслабленно разводит руками, будто встречается с таким каждый день. После паузы он добавляет уже серьезно и неожиданно резко. — Не думай об этом слишком много, причин ты не угадаешь. Воспринимай как крайнее везение.       Тем временем, они подходят к крошечному, на фоне других громадин, п-образному зданию IV корпуса. КПП, первый этаж, длинный коридор, жилой блок — мстислав все крутит головой и осматривает помещения с таким восторгом, будто бы они чем-то отличаются от корлаговских стандартов. Те же стены с серовато-бежевой краской и побелкой, тот же незамысловатый орнамент на линолеуме, те же батареи, те же окна. Вот только плакаты и информация на стендах сообщают совершенно не о личной гигиене и отсутствии стыда.       Комната группы 57.4-1 отличается от стандартных двенадцатиместных жилых помещений наличием тринадцатого спального места. Кровать сомнительного вида впихнута под самый подоконник, путем хитрой — и явно внеплановой — перестановки.       — Твоя, — куратор кивает на нее, и мстислав нерешительно опускает на покрывало тканевый вещмешок, выдыхает. Обрадоваться толком не получается, и даже страх, пульсирующий последние дни в голове, притупляется как-то очень неуверенно.       Чтоб лучше разглядеть новичка, со своих мест поднимаются обитатели комнаты. Десяток парней и две девушки — почти все, на фоне покинутого II корпуса, восхитительно не миловидные.       Куратор Богуш оборачивается к группе.       — Этот содержант переведен к нам в корпус распоряжением главкуратора Гадлевского.       — Это тот, что себе лицо порезал? — подает голос плечистый парень, заметно выше своих сверстников, но быстро сникает под кураторским взглядом.       — Субординация, отто.       — Виноват, куратор Богуш.       Последний раз осмотрев своих подопечных, куратор чуть подольше задерживает взгляд на мстиславе, после чего уходит. Отто тут же встает с койки и, пройдя вперед, подпирает плечом столбик кровати.       — Тебя вроде мстислав зовут, да? Ты тот пацан из II?       Неизвестного назначения мускул на лице мстислава вздрагивает, но он пытается не подавать вида.       — Да.       — И как, кому уже отдрочить успел за такие фортеля?       Мстислав думает секунду, прежде чем выдать первое, что приходит в голову:       — Не знаю, кто тебе посоветовал так комиссию проходить, но у меня для тебя плохие новости…       На пару секунд мстислав застывает от собственной наглости. Кажется, что с ним застывают и отто, и их молчаливые зрители, и воздух в комнате. Потому внезапно раздавшийся чей-то резкий скрипучий смех кажется раскатом грома.       — Проверка на вшивость пройдена, как считаешь, отто?       Из-за спины собеседника выплывает улыбающийся парень и расслабленно хлопает одногруппника по плечу. Отто хмыкает и криво ухмыляется, бросая в сторону мстислава то ли шуточный, то ли пренебрежительный жест «я слежу за тобой», после чего ретируется.       Новый знакомый, тем временем доходит до мстислава и без особых прелюдий представляется:       — Я — максим.       Лицо максима кажется набором острых линий и углов. Сам он удивительно бесцветный, как будто сливается с протертым линолеумом и серыми стенами вокруг. Есть в нем что-то такое, к чему трудно при первой встрече подобрать слова.       — Мстислав. Будем знакомы.       Днем им выдают нашивки, а мстислава повторно клеймят, впечатав новый серийный номер в запястье и на грудь слева. Хоть второй раз и больнее, зато уже не так страшно. Возможно оттого, что новая последовательность чисел нравится мстиславу куда больше. Покинув кабинет, он смотрит на номер «004.57.4.013» и несколько раз повторяет про себя.       С момента выхода из медкорпуса мстислав, неожиданно для себя, становится объектом всеобщего паломничества. Слухи в корлаге расползаются быстро, а ввиду отсутствия других развлечений, обсуждаются и дополняются еще быстрее. Первым приходит не кто-то из своих, а альбинос-старшекурсник, в компании угрюмого содержанта из группы 54.4-1, ловя мстислава по пути в корпус.       — Э! Губастик! — зовет елеазар уже доставшим прозвищем. — Дай глянуть! — и без спросу хватает за левое запястье. Мстислав сначала хочет по привычке отдернуть руку, но передумывает, злорадно демонстрируя номер. — Ха! Четыре — тринадцать, слышишь? — альбинос оборачивается к спутнику. — У нас тут машинный сбой, авдий! — он хохочет, но авдий лишь пожимает плечами с непроницаемым лицом. — А старый какой был? Двадцать третий? — приглядевшись, зар выпрямляется и вздыхает, не слишком правдоподобно изображая огорчение. — Сбежал от меня, значит.       Говорит он как всегда едко, и мстислав не может взять в толк, издеваются над ним или просто интересуются нетипичным для корлага событием. Зар указывает на свою нашивку — номер 004.54.2.023, — но выводов из этого мстислав сделать не может, потому решает переспросить:       — Сбежал?       В ответ зар кривится.       — Да не бери в голову. Подрастешь — узнаешь. У тебя ведь остались знакомые во II, — он снова оборачивается к своему спутнику и тычет костяшками пальцев в его заметно выступающий живот. — Авдий, поздравил бы хоть. В твоем же корпусе пополнение.       — В моем корпусе каждый год пополнение.       — Но не такое внезапное!       — А его-то с чем поздравлять? Думаешь, это его заслуга?       Зар неприятно смеется, как над хорошей шуткой, после чего отвечает:       — Да я не идиот, авдий… но суть же не в этом… весело!       Авдий только фыркает, выказывая то ли сомнение, то ли безразличие. А вот мстислав уже начинает закипать. Он решает спросить в лоб, к чему этот цирк, но старается выбрать формулировку помягче:       — Ты, извини, хотел-то чего?       — Я? Чего мне от тебя теперь хотеть, мстислав? Я просто поздравить зашел, ну и, так сказать, приобщиться к прекрасному.       Мстислав не успевает задать ещё один вопрос, как зар, по всей видимости, прочтя на его лице недоумение, добавляет:       — Люблю, когда, грубо говоря, систему нагибают. Знаешь, пассивный бунт так выражаю.       С удивлением мстислав слышит искренность в словах зара, что с непривычки смущает. Он начинает было оправдываться, что это случайность, он сам не знает, да и вообще ему просто повезло, но старшекурсник его прерывает:       — Да оно и понятно. Все равно ж ты радоваться должен, нет? Только это, не переусердствуй в своих порывах, — снова рассмеявшись и заговорчески похлопав по плечу, зар прощается, уводя своего угрюмого спутника. Мстислав некоторое время смотрит им вслед, после чего, хмыкнув в ответ на собственное изумление, тоже уходит.       Позже появляется ядвига, а с ней еще трое бритоголовых. Она извиняется за них, мол сами увязались на диво дивное посмотреть, после чего говорит с улыбкой:       — Поздравляю.       — Спасибо…       — С чем поздравляешь? — вперед ядвиги вылезает один из пришлых первокорпусников. — Думаешь, крутой теперь, раз не по уставу пошел?       Мстислав смотрит на него в попытке узнать, но отсутствие волос удивительнейшим образом обезличивает.       — Решение сверху есть решение сверху, — отвечает он максимально лояльно. Вроде и не злится, но после ухода ядвиги и её лбов неприятный осадок все же остается.       В противовес этому, ииро и всеволод приводят с собой компанию девочек-третьекорпусниц, которые восторженно рассматривают руку мстислава и наперебой шепчутся о чем-то. По сияющему лицу ииро мстислав безошибочно угадывает инициатора коллективной экскурсии.       До обеда к нему наведываются еще несколько одногруппников по младшему корпусу, содержанты параллельных групп, незнакомцы из других корпусов и даже многочисленная цыганская солянка. Никто будто не готов поверить в произошедшее, пока не увидит собственными глазами новый серийный номер. А может, как сказал зар, просто пытаются «приобщиться». Уже к обеду запястье, кажется, опухло и разболелось еще сильнее от такого количества рук и жадных взглядов. Привычный быть «одним из многих», мстислав неуютно себя чувствует в качестве местной достопримечательности со званием сорвиголовы и нарушителя порядка. С другой стороны, отделаться от чувства собственной исключительности и желания подыграть публике становится трудно уже после третьей встречи с кем-то незнакомым, но очень заинтересованным.       Немного возвращает с неба на землю встреча с теперь уже бывшими одногруппниками, по-прежнему остающимися во II корпусе без права на обжалование.       — Мм… Так это правда? — спрашивает ренат после обеда у дверей общака. Его обычно звучный голос сейчас кажется непривычно блеклым. С ним, до последнего верившим, что крепкое здоровье, упорство и дисциплина приведут в I корпус, мстислав, вдруг ощущает себя предателем. Они перекидываются парой фраз ни о чем, и мстислав малодушно ретируется в свой корпус.       Остаток дня он проводит в жилой комнате, больше слушая, чем болтая, в попытках понять, с кем попал в одну группу: что отличает этих ребят от всех прочих и почему именно они, по мнению комиссии, способны пройти частичную реабилитацию. Мысли, как о брошенных во II корпусе приятелях, так и о необъяснимости собственного положения навязчиво лезут в голову, но мстислав пытается абстрагироваться. В конце концов, что сделано, то сделано, а последние дни были слишком долгими и выматывающими, потому неплохо бы избавиться от усталости и тяжести в голове, прежде чем искать ответы на сложные вопросы.       Ближе к вечеру он еще раз выходит из корпуса вместе со остальными: в библиотеку за учебной литературой, на канцелярский склад и к ужину, а затем, последовав примеру максима, переписывает с доски информации расписание на семестр. Впервые, за последнее время, он засыпает сразу после отбоя, а поднимается четко по звонку.

***

      Шестнадцатое марта в этом году выпадает на среду, но вместо обычных занятий первокурсникам предстоит вводная лекция от главкураторов. Потерянные, смутно представляющие, каким будет их дальнейшее существование, они сбиваются в аудитории своих корпусов. Неловкое молчание и редкий шепот, скованные движения, пустота и растерянность в глазах — из года в год все та же картина.       Каждый главкуратор — лицо своего корпуса, как некая условная планка, которую не перепрыгнуть.       Пусть невысокий и уже давно не молодой, но все еще крепкий и сильный настолько, что эту силу можно почувствовать, лишь задев его взглядом, главкуратор Илиецки читает вводную на плацу, а не в аудитории. Ему не нужна кафедра, он и так прекрасно видит и контролирует толпу из почти сотни содержантов перед собой. Все они, свежеобритые, одетые в униформу I корпуса, стоят пока вольно. Они еще не знают команд, но когда Илиецки громко, будто в рупор, приказывает: «Равняйсь! Смирно!» — вытягиваются по струнке.       Главкуратор Равич ожидаемо красив и удивительно молод на фоне своих коллег. Если не обращать внимания на чуть свернутый нос, он до сих пор имеет вполне товарный вид, и молоденькие девочки, глядя на него, пусть и на мгновение, но отвлекаются от своих нынешних забот. Главкуратор чуть хмурится в ожидании, пока содержанты займут свои места.       С задних рядов главкуратор Аверин кажется даже выше и жилистее, чем он есть — метра два, не меньше. Он держит спину церемониально ровно, а руки — услужливым замком на животе. Стандартная для главкураторов форма сидит на нем, как сшитая по меркам, и создает впечатление парадного костюма. На лице его застыло вежливое выражение, в котором, тем не менее, читается гордость и чувство собственного достоинства. Странно думать, что он выходец из чернорабочих. Аверин прокашливается и даже улыбается, немного неуместно, но вполне искренне.       Вечно хмурый Гадлевский дает своим подопечным не больше минуты на то, чтобы войти и рассесться, а затем пресекает всю возню одним словом «тихо», и его негромкий голос заполняет всю аудиторию.       — Что ж… могу вас поздравить: зачисление в IV корпус означает, что вы не так безнадежны, как все прочие. В будущем у вас есть шанс вернуть себе право на фамилию и получать оплату за свой труд. Я говорю «шанс», так как зачисление в корпус не гарантирует его окончание. Важно понимать: особые привилегии подразумевают и особые требования. Если хотите пройти реабилитацию, то вас ждет четыре года тяжелого труда. Для особо восторженных сразу скажу: не обманывайтесь и не обнадеживайте себя. По выходу из лагеря вы не станете людьми. Более подробно о сути такого явления, как лунатизм, мы будем говорить на отдельной дисциплине, сейчас важно понимать одно: лунатизм — это нарушение, болезнь, если угодно. И болезнь эта неизлечима. Вы здесь только потому, что комиссия сочла вашу психику достаточно пластичной и восприимчивой, а вас самих — достаточно обучаемыми и вменяемыми, чтобы логически освоить нормы морали и законы совести…       — С сегодняшнего дня, — Аверин, обегает взглядом своих первокурсников: одного за другим, ряд за рядом, будто читая страницу, — начнется ваше обучение в III корпусе. Вероятно, вам сказали, что вы недостаточно сильны, красивы или умны, поэтому вы здесь. Но запомните: вы не хуже и не лучше остальных коррекционных корпусов. Ваша работа нужна стране, и, поверьте, пока вы будете внимательны, исполнительны и трудолюбивы, страна будет отвечать вам благодарностью. С сегодняшнего дня вы становитесь частью единого механизма, маленькими фрагментами большой системы, лежащей в фундаменте страны. Польза, которую все вы, и каждый из вас в отдельности, принесете Соларии — неизмерима. Укоренив в себе это понимание, вы обнаружите, что ваше зачисление в III корпус — всего лишь первый шаг на большом пути. У него множество развилок, которые могут привести вас к удивительным высотам, в зависимости от приложенных вами усилий…       — Приветствую, — начинает главкуратор Равич, и зал притихает. — Некоторые из вас, должно быть, думают, что им повезло меньше, чем содержантам других корпусов. Что ваша работа не престижна в глазах окружающих, и вас считают за так называемое «мясо», для которого важна лишь подходящая внешняя оболочка. Это не так. Профиль, по которому вам предстоит пройти обучение, является основной экономической силой, на которой держится вся система ГКЛ. Средства, что вы заработаете своим трудом, пойдут на содержание и помощь не только вам, но и всем лунатикам. На эти средства ГКЛ будет обеспечивать вашу жизнь, вашу коррекцию и вашу безопасность, а также спонсировать исследования и поиски лекарства от нашей общей болезни. Что для вас значит «лунатик-компаньон»? С одной стороны, в будущем вас не ждут ни риск для жизни, ни труд на вредном производстве, а, приложив достаточно усилий во время обучения, вы получите возможность жить в материальных условиях лучших, чем могут себе позволить многие из людей. С другой — ваша роль состоит не столько в эротических услугах, сколько в куда более тесном, в отличие от других корпусов, взаимодействии с людьми, их судьбами, эмоциями и нуждами…       — Что, по сути, есть солдат? — Илиецки вышагивает вдоль неровной шеренги первокурсников. — Солдат — это дисциплина? Сила? Смекалка? Знания? Да, не без этого. Но в первую очередь, солдат — это мертвец. Не спорю, страшно звучит для новобранца. Но чем быстрее вы осознаете, что ваша смерть — лишь вопрос времени, тем быстрее уйдет страх. Вместо него вы зададитесь вопросами: как мне это отсрочить? Что я успею сделать за отведенный мне промежуток времени? Как не умереть зря? И именно в этот момент, когда вместо страха придет расчет, вы станете по-настоящему хорошими бойцами. Именно в этот момент вещи дисциплина, сила, смекалка и знания обретут значение куда большее, чем просто галочками в личном деле…       — По совести правильно давать шанс таким, как вы, послужить Соларии, а также помочь вам подобным, оказавшимся в менее выгодном положении. Вы должны быть благодарны за оказанное вам доверие и соответствовать возложенным на вас ожиданиям. Ведь далеко не каждый лунатик может похвастаться правом свободного передвижения и удостоверением личности…       — Предприимчивый и деятельный лунатик всегда найдет свое место под солнцем. Государство, уж поверьте, обязуется позаботиться об этом. Государство обязуется кормить тех, кто сеет урожай, одевать тех, кто трудится за станком, и предоставлять жилье тем, кто строит дома. Не скрою, в определенном смысле, вы — строительный материал, но этот строительный материал имеет высокую цену. Многие из вас, должно быть, помнят мир за стенами лагеря. Своей красотой и величием Ридзена, как и любой город Соларии, обязана таким, как вы, всем тем, кто возводит, ремонтирует, убирает и украшает ее…       — Люди часто будут надеяться на вас, обращаться с самыми сокровенными желаниями. Существование нашего корпуса, как вы будете изучать позднее, не прихоть последних лет. Корнями оно уходит в историю глубже, чем многие ремесла и профессии. Ваша работа важна для человеческого общества, для поддержания как отдельных его индивидуумов, так и морального облика социума в целом…       — Единственным важным для вас словом должно стать — «Родина». Разумеется, таким, как вы, чужд патриотизм. Но если вас не сильно заботит, по чьей милости вы стоите на плацу, а не гниете в трудовом лагере, вероятно, вам не чужд страх бессмысленно сдохнуть. Как это связано? Я служил этой стране верой и правдой, выжил и заслужил звание поручика. Многие из тех, кого я знал, протянули гораздо меньше из-за лени или наплевательства. Те ребята, которых вы видите на вышках каждый день — они тоже могут много рассказать историй про рано умерших разгильдяев и идиотов. Кто работает в полсилы — помирает, причем помирает зря. А бравые и верные присяге солдаты в конце концов гоняют чаи на пенсии. Вот сами и выбирайте…       — Вам предстоит три года общего обучения, после чего вас разделят, исходя из ваших склонностей и, частично, пожеланий. Вы будете переориентированы под инспекторскую работу в одном из двух подразделений Государственного Комитета по Вопросам Лунатизма: Центр Учета и Контроля или Служба Деления Ответственности. Первый вариант подразумевает поиск потенциальных лунатиков, второй — наблюдение за уже прошедшими коррекцию. Самые усердные из вас смогут претендовать на работу в ЦЭИЛ, но ввиду большого конкурса и строгого отбора, для этого придется изрядно попотеть…       — Стране требуются рабочие в самых разных областях. Производство, строительство, жилищно-коммунальная сфера. Вас могут взять под ответственность частные и юридические лица или направить на государственную службу. Наша задача — дать вам как можно более широкий спектр знаний и умений, ваша — усвоить материал и проявить себя в тех областях, что даются вам лучше всего. Ваше будущее зависит от личного дела, с которым вы покинете лагерь. И здесь вы несете ответственность в первую очередь перед самими собой…       — Официально существует три варианта того, что вас дальше ждет: вы можете работать как просто на государство, так и быть взяты под юридическую или личную ответственность. Но, если углубляться в детали, то в рамках этого разделения существует ещё огромное разнообразие. Кому-то вы сможете скрасить досуг. Возможно, вам выпадет роль полноценного личного компаньона и собеседника. Возможно, вы найдете себя в сфере развлечений, или откроете в себе талант к шоу или кино. А может и просто станете для кого-то помощником в быту — всему этому вам предстоит научиться. Государственный публичный дом — лишь одно, и даже не самое вероятное из мест, где вы можете оказаться. Ваши личные качества, знания, таланты, ваша лабильность и умение создать правильное впечатление — не менее важны, чем физическая форма и привлекательность. Все это в купе будет влиять на вашу востребованность, ваш личный успех, условия труда и качество жизни…       — Часть из вас будет передана под ответственность частным и юридическим лицам. Часть станет солдатами соларийской армии. Часть пойдет работать в государственной охране, разумеется, я не имею в виду охрану коррекционных лагерей — эту привилегию ещё нужно заслужить…       Четыре разные речи вдруг становятся одной, и главкураторы, не видя и не слыша повторяют друг друга слово в слово, разнясь лишь интонациями и выражениями лиц:       — Вы должны понимать, какие возможности вам даются. Всего полстолетия назад лунатиков истребляли, а лучшим исходом считалась работа на износ в трудовых лагерях. Теперь же партия «Честь и Совесть», под председательством Александра Вениаминовича Лайне, не только сохраняет вам жизнь, но и помогает прожить её с пользой. Нельзя недооценивать те силы и материальные вложения, которые государство выделяет на вашу коррекцию, образование, содержание вне лагеря и исследования в области лунатизма. Вам предстоит работать на благо страны и партии, тем самым, выражая благодарность и отдавая свой долг. Ради этого трудится каждый работник коррекционного лагеря; ради этого предстоит трудиться и вам.       Главкураторы говорят еще долго, но уже каждый о своем, постепенно расходясь все дальше, а содержанты слушают: кто с воодушевлением, кто с безразличием, кто с отчаянием. В речах еще звучат похожие обрывки и формулировки, когда дело касается дисциплины или общих понятий, но пик сакрального единства уже позади.       За двадцать минут до конца лекции главкураторы уступают место младшим по званию, чтобы те проводили свои группы в отдельные кабинеты и рассказали о чуть менее грандиозных формальностях.       — Пятый номер! — спустившись с кафедры, Гадлевский окликает не успевшего покинуть аудиторию содержанта. Замирают все, а отто и вовсе втягивает голову в плечи. — Форму застегни под горло, как положено.       — Извиняюсь…       — Не «извиняюсь», а «да, главкуратор Гадлевский».       — Да, главкуратор Гадлевский, — успевает ответить отто, прежде чем главкуратор бьет его кулаком под дых, и судя по тому, как массивный и крепко сбитый содержант сгибается, удар этот оказывается весьма тяжелым.       Куратор Богуш, все это время дожидавшийся своего выхода на последнем ряду аудитории, провожает группу 57.4-1 в единственный учебный кабинет на первом этаже. Не сказать, чтобы содержанты не побаивались своего куратора, но с исчезновением Гадлевского уходит и напряженная атмосфера, в которой дышать-то кажется не совсем уместным.       Богуш напоминает, что несет ответственность за их группу, а, кроме того, ведет такие дисциплины, как «Основы Криминалистики» и «Основы Психиатрии». Он без особого интереса, как со своей стороны, так и со стороны содержантов, ритуально повторяет все то, что и так есть на информационной доске. Тем не менее, те, кто не удосужился сделать этого ранее, все же записывают за ним.       — Про курение. — Богуш произносит заветное слово и усмехается, увидев, как было растекшееся внимание группы вновь сосредотачивается на нем. — Содержанты курят в тамбуре запасного выхода в конце жилого блока. Строго говоря, по уставу лагеря содержантам запрещено курить в зданиях корпусов, но на эту вольность администрация смотрит сквозь пальцы. Если кто-то попадется на курении в любом другом помещении, останется на месяц без сигарет. К слову, сигареты завозятся в общий корпус двадцатого числа каждого месяца, для нашего корпуса из расчета — блок на содержанта. Там вы будете получать их по своему личному номеру. Между собой можете делать с ними, что хотите, но передача сигарет содержантам II корпуса запрещена уставом.       На последних словах куратор делает паузу, обводя буравящим взглядом группу, но затем продолжает:       — И еще о II корпусе. Как вам известно, любые сексуальные посягательства на его содержантов также запрещены. Особенно, — Богуш с нажимом произносит последнее слово, — это касается первокурсников. И не надо думать, что я преувеличиваю: любое, даже самое незначительное доказательство того, что кто-то из вас притронулся к первокурснику II корпуса — и я могу гарантировать вам ссылку в излаг. Не верите мне, спросите старших: находились особо одаренные. Надеюсь, это всем ясно?       У Богуша прокуренный голос, резкие и рваные интонации, и когда что-то его злит, можно ясно услышать, как куратор закипает с полоборота. С первого взгляда на его лице читается раздражение, такой яркое и колкое, что под ним не различить других эмоций. Если присмотреться, можно даже заметить, какие морщинки и особенности мимики создают этот эффект. Но никто из содержантов не присматривается, хотя бы потому что лекции по «Невербальным коммуникациям» только ждут их в будущем, пусть и самом ближайшем.