Рассказ 1. Часть 4

      В воскресенье, заскочив после завтрака в библиотеку, мстислав возвращается в корпус, чтобы выложить книги из вещмешка и отправиться отмечать единственный выходной.       Он обходит общак, бегло глядит на машину, разгружаемую дежурными у черного входа, проходит мимо II корпуса и издалека слышит крики и ругань. Как будто просматривая сцены собственного детства со стороны, мстислав видит перед забором младшего корпуса мальчишку лет тринадцати-четырнадцати, сидящего на нем верхом альбиноса и его вечную свиту из двух второкорпусников рядом. Младший извивается на земле и кричит матом, старшие щиплют его и смеются. Вообще выходить за территорию младшего корпуса нельзя, но мстислав отчетливо помнит, как легко сделать эту глупость от обиды или поддавшись на дешевый трюк с предложением сигареты. Также он помнит и ту злую беспомощность, когда тебя держат в шесть рук, потому решительно идет к месту событий.       — Эй! Отвяжитесь от него!       Второкорпусники пугаются, но только в первую секунду, а после мстислав видит на их лицах насмешливое удивление. Ему по привычке некомфортно, но он быстро напоминает себе: иерархия, IV корпус. Второкорпусники, на каком бы курсе они ни были, не должны вызывать у него ни страха, ни робости.       — Кто это там пожаловал? — елеазар близоруко щурится.       — Отпусти его, я сказал.       Младший на земле притихает, растерянно хлопая покрасневшими глазами. Елеазар, наконец узнав гостя, беззлобно смеется:       — Или что?       — Я — четверокорпусник.       — А… ну да, поздравляю. А дальше-то что? — он пожимает плечами и ухмыляется. — Иди ты, слав, куда шел, и не лезь не в свое дело…       — Не указывай мне, что делать.       Елеазар с пару секунд смотрит на мстислава задумчиво, потом тяжело вздыхает и поднимается на ноги, позволяя младшему, воспользовавшись заминкой, извернуться и ускользнуть.       — Шкура! — кричит мальчишка, по-кошачьи ловко перемахнув на ту сторону забора. Яромир показывает ему жест по локоть на прощание. Пацан, было прильнув к забору, опасливо отшатывается, но не уходит, чем удивительно раздражает.       — Ну, допустим, я его отпустил, — елеазар прячет руки в карманы. Подчеркнуто вальяжно, он подходит ближе, неприятно возвышаясь над мстиславом. — Завтра другого поймаю. Или того же… давай подведем итог: что ты этим доказал, исправил… или ещё что?       Мстислава до зубовного скрежета раздражают надменность и спокойствие оппонентов. Хотя один из них, тихомир, все же пытается подцепить елеазара под локоть, шепчет, мол, да хер с ним, пойдем, но тот игнорирует призыв.       — Мне просто не нравится то, что вы делаете. И я вмешиваюсь, потому что могу сейчас вмешаться. Вы пользуетесь тем, что вас трое и вы старше, силы не равны.       Вторкорпусники смеются в ответ, и до мстислава долетает брошенное яромиром с явным сарказмом: «Сказал IV корпус II». Елеазар криво улыбается, смотрит невыносимо снисходительно.       — Ты не сочти за грубость, мстислав, но, как по-моему, тебе просто белое пальто жмет. Ты верно, слишком врос в свой образ «гостя в корлаге», да разок проскочил мимо излага, и теперь окончательно посчитал себя особенным. Эдакая нравственная и высокоморальная личность среди каких-то уродов, да?       — Какая разница, кем я себя считаю? Вы, видимо, тоже считаете себя несправедливо обиженными, раз срываете злость на младших. Как будто им и без того сладко живется.       — Ух! — вскидывает голову яромир, и с издевкой парирует. — Ну уж слаще, чем будет в старших корпусах, если, конечно, не быть курицей твоего полета, но это редкая привилегия…       — Не надо намекать, мол, я не понимаю, как вам, бедным, живется в коррекционных корпусах, — мстислав закипает, а вместе с этим внезапно приходит и красноречие. — Личные проблемы и трудности не являются основанием для ваших попыток отыграться на слабых, и пока все, чем вы в состоянии оправдаться, звучит как: «Тут и так накидано, так я просто горсть докинул». Херня на постном масле…       Тихомир заглушает последние слова громким смехом, вот только веселья в нем нет.       — Да, блин, из-за чего вообще спор? Тебе заняться нечем? Вот серьезно, наши шутки, что бы ты там, мямля, ни говорил, далеко не худшее, что с ними происходит.       — Так себе аргумент.       По лицу елеазара пробегает тень. Оскалившись и глянув исподлобья удушающе дружелюбно, он делает шаг навстречу мстиславу. Тот, едва не сделав шаг назад, бездумно накрывает правой ладонью левое запястье, где два еще не заживших клейма.       — Моран упаси меня оправдываться перед тобой, мстислав. Но раз уж тебе так покоя не дает, подумай вот о чем: для детей это скорее ценный опыт, чем не переживаемая травма, так что можно считать нас своего рода альтруистами.       Мстислав издает смешок сквозь сжатые зубы. Он не помнит, когда последний раз хотел кого-то ударить, и хотел ли ударить кого-то так же сильно, как елеазара сейчас.       — И в чем же твой охренительный альтруизм?       Елеазар пожимает плечами.       — В том, что я сталкиваю малолетних идиотов с очевидным фактом, что они предпочитают отрицать. II корпус — это угроза, которая висит над каждым не покалеченным младшекорпусником. Все эти недомерки считают себя умными дохера, совестливыми как боженька-солнце, а также дисциплинированными, смекалистыми, сильными и какими еще угодно особенными. Им нравится думать: кто угодно, кроме меня, конечно же! — лицо елеазара, как и интонации по мере повествования становятся все более мрачно-торжественными, пока он внезапно не раскидывает руки в широком жесте и жизнерадостным тоном не заключает. — До тех пор, пока коррекция не приходит к ним прямо в очко, — елеазар опускает руки и примирительно заканчивает. — Мы же просто сообщаем им правду.       Становится абсолютно очевидно, что зар говорит просто ради процесса, не желая убедить или оправдаться. Диалог начинает казаться пустой тратой времени, будто попытка пробить кирпичную стену, стуча в нее кулаком. Но фарс ситуации злит только больше, и мстислав продолжает из чистого упрямства.       — Это полная хрень. Младшие думают только о том, что ты — урод, и уж точно не о том, как бы им пережить распределение.       — Нда? — тянет зар, саркастично выгнув бровь. — Ну конечно, слав, ведь ты поэтому из всего своего замечательного товарного личика порезал именно губки.       Одно это приторное слово, «губки», заставляет сжаться. Мстислав хочет верить, что его щеки не покраснели, но, судя по взглядам второкорпусников, — зря.       — То, что я в IV корпусе — уж точно не твоя заслуга, но, знаешь, и мне, и арне, и ренату в младшем корпусе жилось бы куда спокойнее, если бы вы трое не ошивались около забора.       — Да я на твои лавры выжившего и не претендую… — елеазар поднимает раскрытые ладони, мол, сдаюсь. Он хочет сказать что-то ещё, но его отвлекает приблизившийся к месту стычки уже знакомый мстиславу четверокорпусник, на которого елеазар радостно переключается. — О, авдий, тебя только за смертью посылать.       Авдий на выпад никак не реагирует, упершись в мстислава хмурым взглядом.       — Тебе что, медом тут намазано? Зар и тихомир заняты.       — Да я не!.. — снова вспыхивает мстислав и уже сам примирительно поднимает руки. — Они занимаются фигней, я просто подошел поговорить.       Авдий смотрит на него пару секунд, кажется, искренне удивившись, но уже без тени агрессии.       — Тебе заняться нечем?       Вопрос его явно риторический — не дожидаясь ответа, Авдий подходит к елеазару, что-то коротко говорит, и они, как ни в чем не бывало, уходят. Тихомир косится на мстислава со снисходительной улыбкой, качает головой и бросает «бывай» на прощание. Яромир же, проходя мимо, вдруг трогает его за плечо:       — Как доразберешься… ну, знаешь, со своими проблемами, ты заходи, не обижу.       Мстислав, вспомнив, как каких-то месяц-два назад этот же второкорпусник щипал его за щеки и хватал между ног, раздраженно скидывает с себя руку, но к его разочарованию, яромир то ли не понимает, то ли не придает этому значения. Подмигнув, он весело произносит, прежде чем убежать:       — Ты подумай!       Мстислава передергивает.       Вторая достопримечательность корлага №4 — это бетонные плиты за III корпусом. Никто точно не знает, насколько давно блоки и трубы в половину человеческого роста здесь лежат, что из них собирались строить и почему бросили без дела, но, если судить по зеленоватому налету и вросшим в землю основаниям конструкций, времени прошло порядочно. Место это считается не таким спокойным, как сквер, зато менее поднадзорным. Например, здесь решаются курить даже второкорпусники.       Сегодня свои ждут мстислава именно там. После стычки со старшими он идет на место встречи с мерзким привкусом уязвленной гордости во рту. Он бы и не пошел, зная, что его точно спросят, а он точно не сможет не рассказать о том, как выставил себя идиотом, но встречи с приятелями стали слишком редкими, чтобы легко отказываться от них.       На месте уже ждут ядвига, ииро и светозар с ренатом. Двоих по-прежнему не хватает. Мстислав неловко пихает руки в карманы, старается сделать лицо попроще и даже натягивает кривую, из-за свежего шрама, улыбку:       — Привет.       — Morituri te salutant! — отзывается ииро одной из своих загадочный фразочек, значения большинства из которых не знает даже он сам.       — Кажется, я не так сильно опоздал, раз не последний, — мстислав усаживается на плиту, еще отдающую зимним холодом, закуривает и натыкается на мрачные взгляды приятелей.       — Всеволод не придет. Потому что он может, — ииро неловко пожимает плечами.       — Брат тоже не придет, — подхватывает светозар с плохо скрываемым раздражением. — Его в изоляторе закрыли.       — За что?       — Он нагрубил Покоре и чуть не сорвал урок.       — Его можно понять, — скрипит ренат. Светозар отвечает ему тяжелым взглядом, впрочем проигнорированным, и поясняет, как будто с нажимом:       — Ну, нам сказали снять комбинезоны, а он отказался. В смысле, ничего такого-то не было. Я имею ввиду — блин, это просто комбинезон!.. но брат напрягся, короче, психанул. С куратором поспорил на повышенных тонах… куратор его схватил, а он вырывался и, в общем-то, чуть не в драку полез. За ним арне тоже… тихо стоял, а тут начал выскакивать… ну, они оба теперь сидят.       Мстислав непроизвольно морщится. Тема II корпуса — это явно не то, с чего хотелось начать сегодняшнюю встречу. Но волей-неволей разговор поддерживать надо, да и в услышанном видится некая несостыковка.       — Светик, разве не ты говорил, что первый год у вас не будет никакой практики?       Тот вопросу искренне удивляется:       — Да, говорил, но… так я под практикой имел ввиду немного другое, знаешь.       Светозар поглядывает в сторону рената и замолкает, очевидно, решив, что дальше и прямее разворачивать тему небезопасно. Тот хранит гробовое молчание, и по его лицу сложно понять, что он думает о произошедшем, но светозар всегда лучше мстислава чувствовал настроение окружающих, потому можно заключить: ничего хорошего. Мстислав неловко потирает руки, пытаясь из пустоты вытащить новую тему для разговора. Судя по лицу ииро, тот занят тем же. Сидящий рядом ренат утыкается носом в ладонь и кривится, будто собственные мысли кажутся ему болезненнее кураторской розги.       — А у тебя что? — спрашивает ядвига, присаживаясь на корточки прямо напротив, так близко, что еще немного, и их с мстиславом колени соприкоснутся. — Выглядишь кисло.       — Да… — тянет мстислав, тщетно придумывая оправдание, но в итоге признается. — Гребанный зар со своими прихвостнями…       Ядвига смотрит с незамутненным интересом, и мстиславу приходится пояснить.       — Встретил его у младшего корпуса. Некоторые вещи, видимо, не меняются: они себе новые мешки для битья нашли.       — Посрался с ним, что ли? — смеется ядвига.       — Попытался, — с неохотой признается мстислав, невесело ухмыльнувшись. — То есть, младшего-то они отпустили. Скорее, как акт доброй воли, но, наверное, это максимум того, на что можно было рассчитывать…       — Ты о чем? Ты ж гребанный черт из IV, а они — второкорпусники. Ты, блин, их по стенке размажешь, если захочешь, нет? Они по струнке ходить должны, чего ты тушуешься-то…       Кажется, будто наполненный негодованием голос ядвиги неуместно громко звенит в вечной тишине корлага. Ренат за ее спиной оживает, и мстислав мог бы поклясться, что видит, как глаза его наливаются кровью. Тихо и как-то слишком спокойно ренат говорит:       — Да ладно тебе, слав. Зар — вполне нормальный парень.       — В смысле?! — мстислав чуть не подрывается на ноги, но вовремя себя осаждает.       — Да-а, — задумчиво тянет ренат, — они к нам иногда заходят перед отбоем. Рассказывают всякое. Вроде того, к чему готовиться, что делать, какие лазейки-хитрости есть. Местами, конечно, звучит так, что тебе б не понравилось, — он сардонически ухмыляется. — Брат их вообще не слушает, в душевые уходит. А арне с заром словесные баталии устраивает. Но, я имею в виду, они неплохие ребята. Когда все оказались в этом дерьме, они тут же переобулись и пришли на помощь. Без всяких сраных «во II корпусе главное — расслабиться и получать удовольствие», «все профили равны» и прочего бреда, которым нас по самые уши заливают. Местами даже полезно. В общем, пацаны правда помочь пытаются. Где бы ты в наших краях такое нашел, чтоб без злого умысла или выгоды для себя?       Ядвига с ииро живо переглядываются, должно быть, задавшись вопросом, о чем может поведать бывалый второкорпусник молодому. Мстислав просто снова злится. Внезапное заступничество рената колет, как мелкое предательство. К некоторой эмоциональной изоляции из-за своих взглядов мстислав привык еще в младшем корпусе, но в последнее время ему кажется, что стена между ним и остальными крепчает и добирает толщину. Даже с теми, с кем раньше ему удавалось сходиться. Не найдя доводов в свою пользу, но и не смирившись с поражением, мстислав передергивает плечами, бормочет под нос «ну, не знаю», и выкуривает в пару затяжек почти полсигареты.       Дальнейшие разговоры идут вяло и поддерживаются в основном ииро и ядвигой, сигареты предательски горчат, а от холода плит сводит мышцы. Уходить, тем не менее, никто не торопится, пока не появляется благовидный предлог: шумная цыганская компания единой стаей слетается на плиты, в нарушение устава голосит на родном языке и бросает весьма однозначные взгляды на бледнолицых. Оставаться здесь не хочется никому.       Мстислав с приятелями молча прячут пачки сигарет по карманам, закидывают на плечи вещмешки и идут к дороге по талой земле, мимо третьей достопримечательного корлага №4 — заброшенной водонапорной башни.       — Это кто? — рассеяно обращается ииро к светозару.       Проследив его взгляд, мстислав видит, как в башню заходят двое, девушка и тот старшекурсник, что недавно встретил Гадлевского всего на минуту позже отбоя.       — Не знаю ее, но вроде из наших, постраше, наверное, — отвечает светозар без интереса. Ииро не продолжает, но день неудобных разговоров похоже никак не хочет заканчиваться, потому как в диалог влезает ядвига:       — А что им там?       — Да кувыркаться идут. Наверное, его подстилка или просто шкура.       Ренат вместо слов шумно выдыхает. Ядвига стопорится, смотрит на башню украдкой. Ииро тут же пытается подколоть ее, легонько ткнув локтем в бок. Мстиславу становится жарко и тошно. Он смотрит на башню и горячно решает для себя, что никогда не заведет подстилку.       Почти до самого отбоя мстислав бродит по корлагу в одиночестве и расточительно курит одну за другой. Он бросает беглые взгляды на лица и номера проходящих мимо лунатиков, сопоставляет одно с другим, пытаясь заново вырисовать для себя общую картину окружающей его действительности. Второкорпусники встречаются ему поодиночке, но чаще в компании I и IV. Первокурсников среди них, впрочем, нет. Кроме второкорпусников ничто не разбавляет компании, состоящие из содержантов одного корпуса, максимум — разве что иногда к сильным мира сего прибивается III в попытке им что-нибудь толкнуть. Первокорпусные быки выглядят мрачно-потасканными. Черти же вне стен родного корпуса расцветают наглой или злорадной снисходительностью. Исключительной пестротой выделяются на фоне остальных компаний цыгане, легко опознаваемые по размашистым чертам контрастных лиц. Они безо всякого стеснения держатся вместе, образуя подчас большие и шумные скопления содержантов, вне зависимости от цифр на их номерах.       Мысли мстислава плавно перетекают от увиденного к теме иерархии, к подстилкам и сигаретно-товарным отношениям, а после вдруг вытаскивают из памяти кивок Гада, после того, как Богуш выгнал его из аудитории, с этим его ядовитым «правильно». Мстислав вспоминает максима с его слухами, нового приятеля ядвиги и упрямое недосказанное противостояние рената. Фоново зудящее с момента перевода беспокойство усиливается, вырываясь на первый план. В ответ на него мстислав привычно уже злится. Мысленно всем сомневающимся и несогласным он яростно отвечает, что не мог попасть в IV без веских причин. Что его удача не означает предательство или «подсиживание», что он хочет по-своему «реабилитироваться» и не собирается становиться одним из тех, кого видит в своем корпусе. Пытается убедить себя: все, что он делает — акт доброй воли и участия, а не раздутое эго или попытка откупиться от старых приятелей. Растущее чувство неуместности и одиночества он хочет списать на малый срок пребывания в корлаге, необычные обстоятельства, что против воли отдаляют его от остальных, или трудности реабилитации в IV. Становится легче, пока мстислав не понимает: никогда ничего из этого он не скажет никому из тех, с кем так яростно спорит у себя в голове.       Последнюю сигарету он выкуривает только наполовину, ощутив тошноту, и безжалостно, не как великую ценность и единственную ходовую для корлага валюту, бросает в урну у дверей корпуса. На улице уже стемнело, и он торопится внутрь: умыться и лечь спать, в надежде хотя бы завтрашнюю лекцию по этике пережить без очередного столкновения с куратором.       Столкновение происходит, но в самом прямом смысле, здесь и сейчас. Сворачивая в сторону коридора, соединяющего жилой и учебный блоки, мстислав чуть не налетает на Богуша, но вовремя успевает отскочить на шаг назад. Куратор опускает на мстислава мутный, задумчивый взгляд, словно и не понимая, кто перед ним.       — Здравствуйте, куратор Богуш? — говорит мстислав отчего-то с вопросительной интонацией.       — Почему еще не в комнате? — рассеянно спрашивает его куратор.       — Так ведь отбоя не было.       — Да? — Богуш сверяется с наручными часами. — И правда. Иди.       Мстислав спешит исполнить указание, но через два шага его нагоняет голос куратора, внезапно затвердевший и резкий:       — А нет, стой.       В судорожном беспокойстве мстислав оборачивается, пытаясь сообразить, что могло в этот раз пойти не так.       — Да, господин куратор?       — Не просветишь ли ты меня, откуда у номера 2.57.19 сигареты?       Мстислав зависает на смутно знакомом, но все еще не определяемом номере, потому начинает осторожно:       — Не понимаю, о чем вы…       — Видишь ли, номер 2.57.19, тебе, вероятно, более известный, как братислав, сегодня нарушил устав, и при обыске у него обнаружили пачку сигарет. А раз уж вы контактируете… — Богуш делает многозначительную паузу. — Словом, куратор Покора попросил меня поговорить на этот счет с тобой. Так понятнее?       — Я… простите… я не знаю, о чем вы, — не в силах убедительно соврать, бормочет мстислав. Куратор тяжело вздыхает и за плечо ведет его к лестнице, вроде бы легко, но так, что не вырваться.       — Ладно, мстислав. Давай так, врешь ты плохо. И раз уж не хочешь сам, я скажу. Я… понимаю, у вас возраст такой, что в штанах жмет, а в черепной коробке ветер дует, и все вот это. Не первый год корлаг стоит. Но я, во-первых, не одобряю, как принято выражаться, прикормку, во-вторых, довольно ясно предупредил вас насчет II корпуса…       Они проходят на второй этаж. Свет в учебном блоке уже не горит, а темные коридоры и открытые двери пустых аудиторий заставляют нервы натянуться сильнее. Мстислав, уже поняв, в чем его обвиняют, теряется.       — Господин куратор, у меня и в мыслях не было…       — Отлично, мстислав, — едко сообщает Богуш и его лицо кривится. — Тогда чем же ты руководствовался, выдавая сигареты — даже не пытайся отпираться! — второкорпуснику?       Вопрос застает врасплох. Мстиславу хочется воскресить и собрать в кучу мысли, крутившиеся в голове во время его прогулки, но, конечно, они то предательски разбегаются, то при ближайшем рассмотрении оказываются куда менее убедительными, чем раньше. Осознавая всю тщетность такого шага, мстислав все же то ли из принципа, то ли от отчаяния, признается:       — Это мои приятели по младшему. И по прошлой группе. Я просто… помочь хотел.       Богуш смотрит на него так, что чудится, будто куратор мысленно его уже препарировал. В своей жесткой, не предвещающей ничего хорошего манере он чеканит:       — Предположим. На секунду. И чем же ты помог? Нарушением устава? Нарушением адаптации своего приятеля к профилю? Усугубил привычку, которая потом приведет его обратно к тебе или другим содержантам, получающим сигареты?       Мстислав чувствует, как кровь приливает к его лицу.       — Я… об этом не подумал, куратор.       Богуш замирает задумчиво. Замирает и мстислав, инстинктивно стараясь не подавать признаков жизни. Замирают, по его ощущениям, и воздух в коридоре, и отдаленные шумы лагеря. Куратор глубоко вдыхает, будто готовясь сдержать приближающийся взрыв, устало трет переносицу и наконец произносит:       — Как хочешь, мстислав. Если честно, то не верю я тебе особо. Но это уже дело десятое. А главное вот что: ты в корпусе меньше месяца. За это время ты отличился как никто пока. И я сейчас не о твоем перелете из II в IV. Ты откровенно дерзишь, не признаешь авторитеты, руководствуешься нерациональными, но весьма удобными для себя умозаключениями, абсолютно игнорируя порядки, понятия, обстановку в корпусе и между корпусами, а также действуешь в угоду своим эмоциональным всплескам, импульсам и желаниям. Проще говоря, мстислав, ты сейчас неуправляемый и увлеченный лишь собственной персоной кусок говна. И поверь, если тебе кажется что в IV корпусе можно вести себя, как заблагорассудится, то это не так. Не будешь соблюдать предписания и продолжишь городить дичь — еще поплачешься. А пока…       Богуш кивает мстиславу на дверь в кураторскую и заходит следом. Лязгает язычок замка, щелкает выключатель и глаза режет больным желтым светом.       — …расстегивай форму. Как минимум, ты нарушил устав лагеря относительно распределения сигарет между содержантами и попытался соврать куратору.       Мстислав отступает назад, хоть и понимает глупость сего действия. В младшем корпусе он порой отхватывал от кураторов тумаки, пинки и случайные тычки, но сейчас все выглядит куда мрачнее. Осознание происходящего неприятно холодит внутренности, пока мстислав деревянными пальцами пытается расстегнуть верхние пуговицы комбинезона под взглядом явно теряющего с каждой секундой терпение Богуша. Закончив, он обвязывает рукава вокруг пояса и стягивает майку.       Богуш снимает с пояса гибкий прут, заменяющий кураторам и указку, и розгу. Рваным движением он берет мстислава за загривок и поворачивает к себе боком, наклоняет. Тот упирается руками в колени и с досадой ощущает, как паника затягивается узлом где-то под ребрами. Раздается свист за мгновение до удара, и один только звук заставляет узел окончательно сжаться.       Боль обжигает резче и яростнее, чем мстислав мог бы предположить. Животный страх берет верх над логикой или гордостью, и он, только заслышав новый замах, инстинктивно падает на пол. Богуш неодобрительно цокает языком, ставя сапог подошвой поперек запястья мстислава, и размашисто сечет по спине. Тот уговаривает себя не извиваться и не кричать, но, если несколько ударов еще можно выдержать, то последующие, приходящиеся на одно и то же место, стерпеть невозможно. Адреналин бьет в голову, мстислав рывком освобождает руку, ободрав кожу о подошву кураторского сапога, вскакивает. Богуш не успевает замахнуться, как получает толчок в грудь, не настолько сильный, чтобы упасть, но достаточно ощутимый, чтобы замешкаться.       Мстислав выбегает из кураторской. Мчась по коридору, он слышит удивленный окрик куратора, и скорее чувствует, нежели осознает, что теперь точно перешел невидимую черту.       Фора в десяток секунд оказывается решающей. Мстислав сидит под последней партой одного из ближайших кабинетов и зажимает рот руками, чтобы перестать так шумно и судорожно глотать воздух. Куратор ругается совсем не по уставу, проносясь за дверью. Он обещает не оставить на мстиславе живого места, если тот не вернется сам, и в целом, это кажется справедливым. Но мстислав не может заставить себя двинуться и, в конечном счете, оставляет попытки выйти и принять наказание.       Проходит минут пять или десять. Стихают голос куратора Богуша и его тяжелые шаги, выравнивается дыхание, даже страх почти отпускает, вот только ссадины на спине и запястье продолжают надрывно ныть. Тишина корпуса становится густой и удушливо плотной. Кажется, пару минут назад в глубине коридора скрипела дверь и кто-то приглушенно разговаривал, но мстислав не уверен, на каком этаже это было и было ли на самом деле.       Если Богуш не встретится по пути, и если его еще не ищут с охраной — решает мстислав — завтра он подойдет к куратору до утренней линейки, извинится и примет наказание, как подобает лунатику, нацеленному на реабилитацию. Думать об этом сейчас, признает он, конечно легко. Мстислав встает, запахивает комбинезон и наощупь выходит из класса. Конечно же, все можно решить. Никто после такой мороки не будет отправлять его в излаг из-за пары глупостей. Просто стоит впредь взять себя в руки.       Относительная уверенность от этих мыслей остается с ним до первого поворота. До того момента, пока привыкшие к темноте глаза не режет свет из открытой двери главкураторского кабинета, вырисовывающей будто в темной раме шкафы, стол и сидящего за ним Гадлевского. Похолодев, мстислав порывается отступить обратно в надежную темноту коридора, но главкуратор поднимает голову раньше. Приметил он движение, услышал шаги или так просто совпало — сказать трудно, но даже через десяток разделяющих их метров мстислав почти кожей чувствует тяжелый взгляд. Молчание длится с десяток секунд.       — Сюда.       Мстислав преодолевает коридор, ставший вдруг ощутимо длиннее, и замирает, глядя в пол. В помещении горит только настольная лампа, но и ее свет кажется ярким.       — Дверь закрой и ближе подойди, — командует главкуратор, и мстислав покорно выполняет.       — Рассказывай.       Именно к этому, самому закономерному сейчас приказу мстислав оказывается не готов. И страх перед главкуратором, о котором говорить-то принято полушепотом, и стыд, словно мстислав предал и то самое доверие государства, и те самые возложенные на него ожидания, полностью сковывают. Но кое-как он все же выдавливает из себя:       — Прошу прощения, главкуратор Гадлевский. Я сбежал от наказания, толкнув куратора и спрятавшись в кабинете.       — За что куратор тебя наказывал?       — Я дал содержанту II корпуса пачку сигарет. Куратор решил, что я… — мстислав запинается, подбирая слова, — что я пытаюсь таким способом подкупить его на будущее. Но это не так.       Гадлевский тяжело вздыхает, невольно напоминая реакцией куратора Богуша.       — Не то, чтобы это что-то меняло, но позволь узнать, с какой целью ты тогда дал ему сигареты?       Мстислав заново пытается выбрать нужную формулировку, но среди стандартов и ГОСТов таковой не находится, и второй раз переживая ту же неловкость, что и при Богуше, он повторяет:       — Главкуратор Гадлевский, я не считаю себя лучше других, и не пытаюсь приписать себе не имеющиеся человеческие достоинства, но мой мотив правда только в том, что это знакомые мне лунатики, и я хотел помочь им хоть чем-то…       Гадлевский обрывает мстислава на последнем слове, слегка морщась:       — Все, закрой. Уши вянут от твоей брехни. Что с формой?       Мстислав опускает взгляд, видит не застегнутый комбинезон и порывается это исправить, но главкуратор раздраженно поясняет:       — Майка где, идиот?       — Потерял, — признается мстислав, теребя воротник. — Когда убегал.       — Ясно.       Гадлевский встает из-за стола. Мстислав невольно сжимается, но главкуратор лишь проходит к шкафу и, присев на корточки, достает с нижней полки небольшой белый контейнер. Вернувшись к столу, он говорит:       — Мой тебе совет, мстислав: достаточно. Повыпендривался, порезал лицо, словил особое отношение — хорош. В конечном итоге, никто от этого не выиграет, и ты — в первую очередь, — и бросает между делом. — Спусти верх формы.       Мстислав неловко повторяет те же манипуляции, что и ранее в кураторской. Мысленно он готовится к тому, что экзекуция на сегодня не закончена. Но главкуратор достает из коробки вату и антисептик.       — Ты говоришь, что не считаешь себя лучше других, но при этом идешь против установленных правил, — Гадлевский разворачивает содержанта спиной к себе и направляет на него лампу. — То есть, ты считаешь, что лучше понимаешь, нужны II корпусу сигареты или нет, права ли нынешняя иерархия и негласные правила социума, в котором ты живешь?       Антисептик щиплет особенно глубокие ссадины. Мстислав молчит. Оправдаться хочется, но крыть решительно нечем.       — Да и к тому же… если ты не считаешь, что лучше других, то с какого хера решил, что можешь претендовать на IV корпус?       — Простите, господин главкуратор, но я не то имел ввиду…       — Меня слушай. Ты, возможно, думаешь, что первый за двадцать пять лет догадался попортить себе внешность и гордо заявить об этом администрации лагеря? А нет. Не ты — первый, и не ты — последний. Тебя не сослали в излаг на утилизацию исключительно по независящим от тебя причинам, а не потому, что я или главкуратор Равич очень впечатлились твоим выступлением или пожалели тебя. Мне ты тут, честно говоря, нахер не сдался. Но уж что есть — то есть. Потому, если тебе так повезло один раз, не надо испытывать везение и дальше.       Гадлевский недолго возится с коробкой и снова возвращается к шкафу, чтобы убрать ее на место.       — Одевайся.       Застегнув комбинезон, мстислав оборачивается и видит красноватую от крови вату поверх папки с бумагами и сидящего за столом Гадлевского. Только сейчас он осознает, что именно тот сделал.       — Главкуратор Гадлевский, разрешите спросить.       — Разрешаю.       — Почему вы обработали ссадины?       Гадлевский встречается с мстиславом взглядом и хмурится.       — Согласно действующему предписанию о работе кураторского состава — точный номера раздела и пункты, уж извини, не помню — после осуществления наказания, в случае необходимости, куратор обязан оказать содержанту медицинскую помощь или, в крайнем случае, сопроводить его в медкорпус.       Мстислав кивает, хотя и странным кажется, что ссадины от розги могут подойти под определение «необходимость в оказании медицинской помощи». С другой стороны, в последний раз его секли в младшем корпусе, и не розгой, а ремнем.       Гадлевский тем временем закуривает и, снова бегло глянув на содержанта, спрашивает:       — Все сигареты II корпусу раздал?       — Нет.       — Тогда кури, — предложение звучит как приказ. — И сядь наконец.       Мстислав послушно отходит к дивану, а куратор возвращается к бумажной работе. Глаза привыкают к полумраку, а утомленный страхом и паникой разум самовольно, против желания мстислава расслабляется. Потому он просто закуривает и исподтишка разглядывает кабинет главкуратора: читает названия на корешках книг, изучает дым от сигарет, копящий под потолком, украдкой поглядывает на самого Гадлевского. Ему хочется знать, что дальше: когда главкуратор его отпустит, куда отпустит, его ли разговор с Богушем мстислав слышал некоторое время назад, ждет ли его самого наказание и прочее. Но спрашивать об этом кажется неуместным и бесполезным, потому мстислав цепляется за другую тему:       — Господин главкуратор, разрешите спросить.       — Разрешаю.       — Простите, но о каких причинах вы говорили? Почему я определен в IV, а не… сразу в излаг?       Гадлевский отрывает взгляд от бумаг на столе, недолго смотрит на мстислава с удивлением, затем возвращается к работе.       — Это не твоего ума дело.       Ответ разочаровывает, но не удивляет.       Следующая пауза длится дольше. Мстислав успевает докурить и задаться про себя еще десятками новых вопросов, от вечных до самых глупых и нелепых, но в этот раз Гадлевский заговаривает первым:       — Ты пил солазепам сегодня?       — Нет, господин главкуратор, я пропустил вечернюю линейку.       Выругавшись под нос, Гадлевский выдвигает ящик стола и, порывшись в нем, достает блистер таблеток. Выдавив одну на стол, он кивает в сторону тумбы с графином и кипятильником.       — Так возьми воды и выпей.       Мстислав прослеживает направление его взгляда. Рядом с графином стоит одна-единственная чашка в густых кофейных разводах. Впрочем, брезгливость — редкая черта среди содержантов коррекционных лагерей, так что мстислав, не моргнув глазом, набирает себе воды и берет со стола таблетку.       — Ты прочел параграф, что я задавал на завтра? — спрашивает Гадлевский до того, как мстислав успевает вернутся на диван.       — Простите, господин главкуратор, еще нет.       — Тогда возьми в шкафу учебник и читай.       Мстислав уже не скрывает удивления:       — Но главкуратор, я разве не должен, — он запинается, — вернуться к своей группе?       Гадлевский смотрит на него с раздражением:       — Чтобы продолжить устраивать цирк уже там? Делай, что говорят, и кончай выскакивать.       Мстислав решает не спорить. Среди десятков книжных корешков он находит нужный: «История лунатизма. От мифологии до наших дней». Вернувшись на диван, отыскивает заданный параграф и начинает читать, прилагая все усилия уже вымотанного к ночи разума…       Неожиданно для себя мстислав просыпается. Он сидит, откинувшись на спинку дивана, с книгой на коленях. В кабинете темно, но он чувствует, что по-прежнему не один, еще до того, как замечает у щели между занавесок, как у бойницы, Гадлевского.       Медленно мстислав привыкает к нелепой мысли, что заснул в кабинете главкуратора. То ли не до конца проснувшись, то ли от усталости, он чувствует себя неуместно спокойно, наблюдая за Гадлевским. Через пару секунд тот оборачивается, посмотрев в ответ, прямо и неподобающе простодушно. В кабинете давно не пахнет сигаретами, но помещение словно подернуто дымкой. Все окружение во мраке кажется абсолютно серым, а лицо главкуратора — выцветшим и запыленным в лунном свете. Мстиславу чудится, будто они с Гадлевским о чем-то без слов разговаривают. Чувство это странное, и мстислав сам до конца не может осознать его, ровно как и объяснить смысл этого разговора. Но тихое ощущение торжественности момента не отпускает его воображение.

***

      Утро похоже на пробуждение после тяжелой болезни. При лагерных нагрузках даже один упущенный час сна хорошо ощущается и головой, и телом, что уж говорить о нескольких. Пролежав в постели на минуту дольше положенного, мстислав садится, трет глаза и по новой привычке касается губ, которые уже не болят, чего не скажешь о спине.       — Ну и цирк ты вчера устроил, — максим как будто из ниоткуда падает на край кровати, бодрый и энергичный.       — В смысле? — голос мстислава хрипит спросонья.       — Богуш тебя разве что под матрасами не искал, — максим пробегается по приятелю взглядом и скалится в догадке. — О, да у нас тут первая порка, я смотрю?       — Не напоминай.       Мстислав жмурится, мысленно считает до десяти, и возвращается в реальный мир окончательно. Максим сочувственно качает головой и, пробормотав что-то про «оставить в покое», уходит.       Только умывшись, мстислав вспоминает о вчерашнем плане и торопится в коридор, чтобы перехватить куратора до линейки. Тот, как всегда, стоит у дверей общей комнаты, дожидаясь, пока группа соберется. Заставить себя подойти к нему и раскрыть рот многого стоит.       — Куратор Богуш, извините за вчерашнее поведение. Я сожалею, что перечил вам и вел себя не по уставу.       Мстислав всем собой пытается выразить смирение и сожаление, но Богуш смотрит на него рассеянно. Однако, меньше, чем за секунду, глаза его фокусируются. Куратор осматривает мстислава с головы до ног и медлит с ответом. Челюсть его нервно сжимается и лицо напрягается, как будто ситуация не вписывается в рамки его привычного бытия, и требуется усилие, чтобы уложить происходящее в удобоваримую форму. Реакция Богуша заставляет напрячься еще сильнее, но прежде, чем мстиславу в голову приходит хоть сколько-нибудь разумное объяснение, тот расслабляется и говорит неожиданно спокойным, пустым тоном:       — Не смей такого повторять. А сейчас иди и не задерживай остальных.       Перед завтраком мстислав ловит всеволода и просит добыть майку. Тот ругается, сетует на то, что у него нет времени, обвиняет мстислава во всех бедах человечества, но все же проводит в прачечную и помогает договориться с дежурными. Новая майка обходится мстиславу в три сигареты, четвертую он отдает лично всеволоду, так сказать, за беспокойство.       Поесть в столовой толком не получается: с недосыпа подташнивает, и пища кажется отвратительно безвкусной. На обратном пути в корпус мстислав встречает знакомые лица из II. Те, смакуя последние полчаса отдыха перед началом занятий и вполне сносное весеннее утро, сидят на бордюре у крыльца общака. Точнее, сидят трое — ренат, светозар и братислав — а четвертый, арне, стоит перед ними на небольшом отдалении.       — Слава, привет! — ренат коротко машет рукой, подзывая. Лицо его все еще мрачнее тучи, но хотя бы то, что его голос снова громкий и звучный, обнадеживает.       — Привет.       — Что с рукой? — без прелюдий спрашивает братислав, кивая на содранные о кураторский сапог костяшки.       Мстислав собирается честно ответить и уже набирает воздуха в легкие, чтобы начать долго и эмоционально говорить, умолчав разве что о времени, проведенном в кабинете главкуратора, как чья-то тяжелая ладонь ложится на плечо.       — Слав, ты чего это, гарем себе собираешь? — ломающийся голос юстина из-за спины звучит раздражающе близко, и смешки в несколько глоток позади него картину вовсе не красят, — А чего пацаны одни? Ты б кого с сиськами подцепил ради разнообразия.       — Или ты из этих, — смеется станислав, — больных?       — Ты хоть весь II корпус к рукам не прибирай, — продолжает юстин, а следом подхватывает янис:       — Как-то это… по-уродски, слав, будет.       Мстислав наконец оборачивается, обнаружив в компании пришедших еще и максима. Тот смотрит в ответ изучающе и, украдкой бросив взгляд на рената, примирительно поднимает руки:       — Ну правда, слава, так-то слухи уже ходят про тебя не очень хорошие. Не по понятиям с кучей второкорпусников постоянно бегать, если только это не все твои, понимаешь?       Янис смеется заливисто и гадко, перебивает:       — Ага, ты б хоть максиму блондинчика по-приятельски оставил, а? Нехорошо, да, максим?       Максим переводит взгляд на яниса, и мстислав впервые за время их знакомства видит, как лицо одногруппника каменеет, а глаза сужаются и недобро блестят. Братислав подрывается на слова яниса. Ренат кривится на обсуждения, но вместе со светозаром в последнюю секунду хватает братислава, не давая совершить ошибку. Юстин громко, со скрипом гогочет, мстислав оборачивается к максиму:       — Слушай, кончайте это…       Максим пожимает плечами, вернув себе добродушно-спокойный вид:       — Слав, да я ничего не делаю. Просто сообщил, что у тебя за спиной болтают. А болтают, уж извини, не без причины…       Он улыбается, будто говоря «ну что уж тут поделаешь». Мстислав хочет как-то осадить одногруппников, но вместо правильных слов в голову лезут только выговор Богуша на тему понятий и регламентов, наставление Гадлевского «заканчивать» и слово «краля».       Братислав, так и не вырвавшись из захвата, угрожающе орет:       — Слышьте, черти еб… — но ренат затыкает ему рот рукой, в процессе резко дав тому по лицу.       Между II и IV, включая мстислава, внезапно вклинивается арне. Разводит руки широко, как тогда в спальне, но говорит с меньшим вызовом, хоть и с проскальзывающей в голосе едкостью:       — Так, господа патриции, не обращайте внимания, наш приятель несколько нервный! Разрешите удалиться по своим плебейским делам! Пойдемте, пойдемте.       Он оттесняет светозара, а за его спиной ренат оттаскивает братислава, все ещё затыкая тому рот. Арне пятится от четверокорпусников, приторно улыбаясь и карикатурно жестикулируя. Он переводит взгляд на мстислава и, отсалютовав, бросает на прощание:       — Удачи вам, господин мстислав, не скучайте там в палатах своего светского общества!       Занятия в этот день идут тяжело. Униформа болезненно трется о ссадины на спине, а конспектирование каждой строчки — как небольшая битва с собственным телом.       Усталость сдавливает голову, и хочется, махнув на все рукой, вернуться в комнату, завернуться в одеяло и проспать весь этот незаладившийся день и все то, чего для мстислава оказалось слишком много.       Он откладывает ручку, наблюдая, как куратор прогуливается вдоль доски.       — Согласно последним исследованиям ГКЛ, обществу не хватает нравственной образованности в вопросах лунатизма. Люди в большинстве своем представляют лунатиков на основе стереотипов, сложившихся еще в гельдовские времена, или просто меряют их поведение по себе, что закономерно приводит к излишнему недоверию или, напротив, полному доверию и опасному проецированию. И то, и другое в корне губительно, и важно понимать, что даже невинное, на первый взгляд, попустительство часто приводит к весьма плачевным последствиям…       Скрипучий голос куратора плывет и тает. Предложения дробятся на слова, а слова на буквы, лишаясь всякого смысла, становясь отдающими в голове болезненными пульсациями.       В следующие два часа, пока давно вышедший из ума куратор Теодорчик говорит, если и о психологии, то очень невнятно и отдаленно, мстислав признает, что его претензии к лекциям Богуша ничем не оправданы.       К своим, хоть и увидев их во время обеда, мстислав подходить не решается. Мешает злость на арне, не давшего что-либо сказать, да ещё и явно намеренно ткнувшего этим самого мстислава. Мешает раздражение из-за братислава, чуть не превратившего и без того скользкую ситуацию в драку. Мешают, наконец, усталость и бессилие, ощущаемые при мысли о том, что мстислав сам себя запер меж двух огней — бывшими и нынешними одногруппниками — и вряд ли без потерь сможет выбраться из положения. С холодной головой он признает, что может понять каждую из сторон, но все равно злится на рената и максима, как будто специально толкающих его к выбору, который он не готов делать. В любом случае мстислав уверен, что все скоро закончится либо примирением, либо единодушным забиванием болта. Но сейчас он говорит себе: не сегодня. Сначала стоит разобраться с кашей в голове и разложить все по полочкам. И, как минимум, дожить этот долгий мутный день.       В конце очередного перерыва мстислав обнаруживает себя заходящим вместе с остальными на лекцию «Углубленного изучения проблем лунатизма». Заданный параграф предательски забылся, а руки так и не дошли взять учебник и прочитать тему еще разок хоть по косой. К счастью, Гадлевский на уроке ни о чем не спрашивает. Он читает лекцию как всегда угрюмо, твердо проговаривая каждое слово, а мстислав снова дивится, вспоминая ночные события.       — Древние соларе, — говорит главкуратор с кафедры, — хоть и мыслили примитивно, описывая свои умозаключения через призму мифологии, во многом были недалеки от истины. Так, например, в легенде о Сотворении Мира говорится о том, что Моран, создавая Черносвета, крадет у своего брата Ярило огонь. Краденого огня оказывается недостаточно, чтобы вдохнуть в творение жизнь, потому недостаток Моран замещает водой. Образ огня в целом в соларийской мифологии олицетворяет душу, то есть, уходя от мракобесия и язычества, ту часть человеческой личности, что отвечает за нравственный выбор. Таким образом, описывая воду, заменившую лунатикам огонь, древние соларе подчеркивали психологическую разницу человека и лунатика, для них непостижимую, но ощущаемую инстинктивно…       Мстислав слушает рассеянно, с трудом улавливая общую суть.       — Тем не менее, обращать внимание на все, описанное в мифологии, ошибочно. Скажем, Черносвет, сын Морана и прародитель лунатиков, предстает в легендах как белый и бескровный, что в свое время породило ложную теорию о связи лунатизма и альбинизма. Несмотря на то, что она была опровергнута ЦЭИЛ в 1981 году, стереотип…       Главкуратор говорит и говорит, приводит в пример еще несколько легенд, трактуя их с точки зрения объективной реальности, приправляет научными фактами и историческими справками. Ко второй лекции Мстислав кое-как просыпается, оживляясь на откликающуюся ему тему, конспектирует и искренне хочет перечитать параграф на свежую голову.       Наконец, учебный день подходит к концу. Спрятав тетрадь в вещмешок, мстислав уже направляется к выходу, как его останавливает оклик:       — Номер тринадцать.       Главкуратор успел спуститься с кафедры и теперь стоит, глядя на мстислава. Одногруппники, заинтересованно оглядываясь и возбужденно перешептываясь, спешат покинуть аудиторию. Мстислав знает, о чем они думают, и сам пугается того же. Но поразмыслив, заключает, что если его не избили вчера, то вряд ли изобьют сегодня.       — Да, главкуратор Гадлевский?       — Будешь заходить ко мне по вторникам после ужина каждые две недели, начиная с завтрашнего дня.       — Вас понял. Разрешите спросить.       — Разрешаю.       — С какой целью?       На долю секунды лицо главкуратора меняется, так быстро, что мстислав не успевает понять, хорошо это или плохо.       — Об этом, мстислав, мы с тобой уже на месте поговорим. Свободен.       Из аудитории мстислав выходит в неопределенном состоянии то ли беспокойства, то ли будоражащего подъема от осознания, что череда странных, необычных событий в его жизни продолжается.

август 2021 г.