Рассказ 1. Часть 3

      К концу первой учебной недели, вернувшись в общую комнату субботним вечером, мстислав валится на кровать. Еще в четверг он наивно полагал, что сегодня разыщет ядвигу, рената, ииро и расспросит, как идут их дела, но максимум, на что его хватает — это короткие встречи у дверей общака. Неделя выдалась такая, что уложить и осознать происходящее получается с трудом. Как долго они боялись распределения, неловко переговариваясь о том, куда хотят попасть те, кто их слышат, и куда попадут те, кто не слышат. Под конец года привычные шутки о будущих дворниках и шлюхах стали выглядеть неуместно и совсем не смешно. Мстислав помнит, как после распределения не мог отделаться от чувства, будто окружающие знали, что его ждет, но из жалости никак не комментировали честолюбивое желание попасть в IV корпус. Насколько это было до идиотии очевидно со стороны: ни мускулатуры, ни упорства, ни особой хитрости, предприимчивости или выдающегося ума. Зато у него была рожа, похожая на девичью, ну и, конечно, много раз осмеянные компанией из II пухлые, по-дурацки розовые губы. Мстиславу они казались самой нелепой частью лица, но для более разбирающихся в стандартах II корпуса, очевидно, выглядели совсем иначе.       С личного примера мысли плавно перетекают к другим содержантам. Если в его случае не нужно далеко копать, чтобы добраться до истины, то другие решения комиссии заставляют крепко задуматься.       Кроме него самого, билет во II корпус был заказан разве что арне. Ни прыщи, расцветающие где им угодно, ни южные корни, пробивающиеся в виде излишней растительности, ни угловатое лицо — не могли составить серьезный противовес глазам разного цвета. По слухам, такое во II не упускают даже при не самых выдающихся внешних данных, и страшный на лицо альбинос — тому подтверждение.       Но ещё есть ядвига, вряд ли обладающая исключительной для девушки физической формой, дисциплинированный патриот-всеволод, пролетевший мимо I корпуса, ииро, в котором мстислав видел основного соперника в битве за малочисленные места в IV, и сутулый светозар с убийственно тяжелым взглядом из-под сросшихся бровей, который, однако не помешал ему попасть во II. А ещё ренат — сильный, предприимчивый, упорный ренат, к тому же нескладный, щекастый и нелепый на вид, который уже в младшем корпусе воспринимался многими, как местный старшина, и казалось только вопросом времени, когда этот статус станет официальным.       О принципах распределения мстиславу, как и другим содержантам, известно немногое. Он знает о приоритетности: IV, I, II, III, а еще, что в IV берут умных карьеристов, в I — сильных и здоровых, во II — красивых, в III — всех остальных. Вот только итоги последнего распределения всё ещё с натяжкой укладываются в эту схему.       Мстислав переключает внимание на свою группу. Отто, например, не кажется особо умным и куда логичнее смотрелся бы с автоматом наперевес. Красивый, как греческая скульптура из учебника, виргил и эфемерный до полупрозрачности янис уже сейчас кажутся куда «товарнее» на вид, чем те же ренат с братиславом. А ещё есть крепкий и коренастый исайя — единственный встреченный мстиславом когда-либо монголоид, что удивительно почти также, как глаза арне. Мстислав задается вопросом: II корпус миновал их в силу приоритетности IV или из-за неведомых обстоятельств? Чем таким покорили комиссию в лице Гада не выделяющаяся особой остротой ума сольвейг, малоприметные юстин, гурий, станислав и алто, вечно сидящий мрачной тучей арсений или и вовсе выглядящая нездоровой на голову ольга? Многие из них не менее органично вписались бы и в III.       Наступая себе на горло, мстислав признает, что ему не хватает ни опыта, ни, вероятно, объема головного мозга, чтобы постичь принципы распределения. Лежа ничком, уткнувшись носом в подушку, он продолжает обреченно гонять мысли по кругу и слушает комнату, но уже почти не понимает слов.       Следующее утро приходит неожиданно легко. Мстислав просыпается еще до звонка к подъему от того, что кто-то использует край его кровати как перевалочный пункт на пути к подоконнику. Лежа на боку, лицом от окна, мстислав зевает и рассеянно трогает порез, легонько задевая нить. Нужно не забыть предупредить Богуша: завтра на учебное время назначено снятие швов.       — III уже на дежурство вышли, трудяги, — почти шепотом сообщает с подоконника янис.       Мстислав переворачивается на спину и недолго смотрит в потолок, вспоминая запреты Богуша и размышляя, нужно ли что-то делать с тем, что он застал яниса курящим в неположенном месте. Решив, что не стоит, он поворачивается к одногруппнику. Тот сидит на подоконнике, прижавшись щекой к стеклу, и с неподдельным интересом наблюдает за пробуждением лагеря, но затем глядит в ответ, спрашивает:       — Как тебе первая неделя?       — Устал, — честно отвечает мстислав и осматривается. Несмотря на раннее время, бодрствуют не только они: кто-то уже поправляет форму, кто-то роется в немногочисленных вещах, а кто-то лежит в постели, упрямо натянув одеяло до самого подбородка.       Янис, ткнув себя в правый уголок рта, ухмыляется:       — Повезло тебе, а?       — Слабо сказано.       Лицо яниса на мгновение принимает выражение, похожее на снисходительное, но снова расплывается в добродушной улыбке раньше, чем мстислав успевает увериться в увиденном.       — Ну да… — тянет янис и снова глядит в окно. Интонационно он будто хочет продолжить, но все же молчит. Он заговаривает только, когда мстислав, решив, что беседа окончена, собирается встать. — Забавно. Знаешь, есть вероятность, даже предположение скорее, что если бы тебя сразу определили сюда, то неизвестно, где был бы я.       — В смысле? — мстислав замирает, поднимая на него вопросительный взгляд.       Янис указывает на свой номер, 004.57.4.012. Лицо его приобретает заговорщическое выражение, и он поясняет:       — Есть мнение, что зачисленные под последними номерами — самые спорные кандидатуры для комиссии. В таком случае, если бы в корпус определили кого-то другого, то я был бы тем, чье место он занял.       Мстислав на мгновение представляет Гадлевского, выбирающего из двух личных дел, его и яниса, и тут же чувствует укол обиды от того, что еще в самом начале ему предпочли кого-то другого, так остро, будто раньше это было не очевидно. Вспоминая свой вызов на ковер, главкуратора, обещавшего «безаппеляционное зачисление в излаг», и странный разговор с женщиной в халате, мстислав упирается в глухую стену. Как и вчера, мир вокруг явно намекает, мол, заткнись и живи, чем дают, не задавая вопросов. Янис продолжает улыбаться, не особо обеспокоенный сказанным, но явно ожидающий ответа, потому приходится отложить размышления в долгий ящик.       Мстислав криво усмехается и выдает нейтрально-дружелюбное:       — Ну, я подвинулся, как видишь.       — Ага… а потом передумал?       — Не за твой же счет…       Янис, все ещё посмеиваясь, тушит сигарету и слезает с подоконника. Мстислав, наблюдая за ним, снова погружается в свои мысли. В итоге он здесь, в IV корпусе, и должен бы просто радоваться удаче, что бы за ней не стояло. Но откуда-то из груди поднимается злость на собственное бессилие.

***

      Свой план о встрече со старыми приятелями мстислав воплощает в жизнь с той небольшой оговоркой, что ядвига сама его находит, а заодно приводит с собой рената, светозара и братислава. Вместе они идут в сквер, где их уже ждут всеволод с ииро.       Зеленое насаждение с парочкой разбитых асфальтированных дорожек и десятком скамей, раскинувшееся между зданием II корпуса и северной стеной лагеря, существует исключительно ради соблюдения высокогуманного ГОСТа и сквером называется чисто формально. Но содержантам все равно. Для них на фоне серых лагерных корпусов, решеток, сторожевых вышек и оград с колючей проволокой сквер, до уставного предела принадлежащий больше им, чем кураторам — настоящий монумент гуманности.       Они занимают первую освободившуюся скамью. Мстислав хочет закурить, но, вспомнив о распределении сил в их компании, пихает почти полную пачку сигарет ядвиге в карман. Она качает головой:       — У меня своих полблока на месяц.       — Отдай другим.       Незаметным движением она передает пачку братиславу, и тот шепчет одними губами «спасибо». Следивший за ходом операции всеволод кривится:       — Мог бы и нам дать, раз такой щедрый.       Ииро тихо смеется:       — Боишься, что не заработаешь?       Его одногруппник огрызается так тихо, что мстислав не может разобрать слов. В своей мрачности, с момента распределения, всеволод немногим уступает ренату.       — Вам разве своих не дают? — ядвига удивленно поднимает бровь. Отвечает ей ииро, будто извиняясь за одногруппника, в своей обычной обволакивающей манере:       — Давать-то дают, но чисто номинально, и легко можно их лишиться, чуть что не так…       — Нашел, кому об этом рассказывать, — огрызается ренат. Он говорит немного невнятно из-за брекетов, теперь красующихся на зубах почти всех первокурсников II корпуса.       Никто не находит, что ему ответить, но раньше, чем в воздухе успевает повиснуть напряжение, мстислав резко меняет тему:       — Как у вас там первая неделя?       — Курс молодого бойца — еле хожу с непривычки. — Ядвига болезненно разминает усталые плечи, как будто подтверждая свои слова. За ней подхватывает ииро:       — А у нас курс работника-универсала… такие, знаете, русские горки по основам всех профильных дисциплин. Увлекательно, но тоже уже заканчиваюсь как личность. Сам как?       Мстислав собирается ответить, но натыкается на тусклый взгляд всеволода и застывшее напряжение на лице рената и, растерявшись, отмахивается неопределенным:       — Более-менее.       Он вдруг понимает, что не хочет спрашивать, как у II корпуса, ровно как ни ренат, ни братислав не хотят отвечать на этот вопрос. Но этическую ошибку совершает не он.       — А вы-то? — ядвига внимательно смотрит на братислава, но он молчит и отводит взгляд. Ренат с кислой миной пожимает плечами. За них говорит светозар, который единственный демонстрирует относительное спокойствие:       — Да ничего особенного, на самом деле. Лекции читают, теорию объясняют, прихорашиваться учат. Практика, насколько я понял, только к концу года будет. В общем, все сносно.       — Пока… — вставляет братислав, и светозар как по команде ссутуливается и замолкает.       Еще пару часов они говорят ни о чем, как будто распределительной комиссии еще не было и не предвидится в ближайшем будущем. Если б не периодические напоминания и случайно всплывающие факты о случившемся за неделю, не обритая голова ядвиги, не косынки ииро и всеволода, не брекеты рената — это было бы даже уютно.       Возвращаясь в корпус после встречи, мстислав борется с навязчивым чувством, будто ошибся. Очевидно, что останься он во II корпусе, это никому бы не облегчило жизнь, но перестать думать о себе, как о предателе, не выходит. Мстислав оправдывается, что порежь лицо кто угодно еще, вряд ли его перевели бы на другой профиль, а не сразу в излаг, что ему просто повезло, и снова, и снова злится.       Он выкуривает одну сигарету по пути из сквера, еще одну уже у дверей корпуса, проходит КПП, вешает куртку в общей раздевалке и собирается вернуться в комнату, чтобы не выходить оттуда если не до вечерней линейки, то хотя бы до ужина.       — Слав? — в дверном проеме спортзала появляется отто. — Пойдешь мяч гонять?       — А разве можно?       Отто усмехается.       — Ага, я говорил с Богушем, он разрешил. По воскресеньям.

***

      Выбежав из медкорпуса в понедельник под первый в этом году дождь, мстислав не вовремя вспоминает, что так и не предупредил куратора о снятии швов. Опаздывая на двадцать минут, он пробегает по улице, минует КПП, коридор и наконец стучит в дверь кабинета.       — Входите.       Предложение получаются неровными, против своей воли после каждого слова-двух мстислав шумно вдыхает воздух:       — Простите… за опоздание… куратор Богуш…       — Причина? — тот стоит у доски, в нескольких шагах от входной двери, и в нетипичной для Богуша лаконичности вопроса мстислав отчетливо читает угрозу.       — Мне швы снимали… в медкорпусе.       — Язык бы отсох сказать заранее?       — Простите, — еще раз бездумно повторяет мстислав. — Забыл.       Богуш в два шага сокращает расстояние между ними и с размаху отвешивает подзатыльник, неожиданно ощутимый для его тщедушного вида.       Он кивает в сторону парт, но мстислав от неожиданности мешкается, приложив руку к затылку. Богуш ждет секунду и, схватив его за шиворот, с пинка отправляет в проем между рядами. Под постными взглядами и приглушенными смешками одногруппников мстислав теряет равновесие, падая на колено, но тут же вскакивает и спешит к своему внеплановому тринадцатому месту.       — Первый и последний раз, — сухо говорит Богуш вслед. — Ты в IV корпусе, будь добр, соберись и заканчивай устраивать цирк при каждом удобном случае. И скажи спасибо, что опоздал на мою лекцию, а не к Стомме или Гадлевскому.       Мстислав забывает пережитое унижение медленно, пусть и признает свою вину. Слова куратора он поначалу расценивает как странный выпад, но невольно начинает прислушиваться к коридорным разговорам, выхватив из контекста одну из двух фамилий или прозвищ, Гад и Рыба. Главкуратор Гадлевский читает «Введение в специальность» для первого курса и «Углубленное изучение проблем лунатизма» для всего корпуса. За почти десяток лет, что возглавляет корпус, среди содержантов он прославился крайней степенью дотошности и особо мерзким характером. Его принято бояться и при встрече ходить по струнке, лелея слабую надежду не попасть под горячую руку чересчур громким дыханием. И мстислав не задается вопросом почему.       На лекции куратора Стоммы он успел побывать лишь единожды и из недостатков приметил только монотонную речь, мелкий, неразборчивый почерк и вечно застывшее, будто маска, выражение на лице.       В курилке второкурсник, единственный цыган IV корпуса, указав на свою разбитую бровь, сетует, мол, наткнулся на главкуратора всего на минуту позже отбоя. Его собеседник отмахивается:       — Нашел на что жаловаться. Меня позавчера Рыба целый час в подвале продержал.       — Час? Ты фига ли ещё живой? — как-то нервно гогочет первый, подавившись дымом.       Комната рядом с изолятором, которую принято называть просто «подвал», есть в каждом корпусе, но первокурсникам о ней почти ничего неизвестно. Сольвейг говорит, что, по слухам, там чуть ли не подобие средневековой камеры пыток. Янис выражает сомнение, что увидит там нечто удивительнее помещений младшего корпуса. Максим с подозрительной уверенностью упоминает электрический стул, но при дальнейших расспросах неизменно отшучивается, нагоняя карикатурной драмы. Сходятся все в одном: узнать правду на собственном опыте не хочется никому.       Оказавшись во второй раз на лекции по «Невербальным коммуникациям», мстислав присматривается к куратору внимательнее. В этот раз он подмечает светло-серые, выцветшие глаза, придающие Стомме сходство с покойником, и форменные перчатки, ношение которых обычно игнорируется большей частью кураторского состава. Возможно, будь это не вторая лекция по предмету, мстислав мог бы больше сказать о невербалике Стоммы, но, когда группа 57.4-1 рассаживается по аудитории, а часы отмеряют начало урока, тот выглядит просто скучающе-безразличным.       Вместо обычного вступления он встает неожиданно резко, скрестив руки и угрожающе сжимая в одной из них линейку. Начинает без подготовки:       — Ты, — он кивает на сидящего прямо перед кураторским столом яниса. — Как ты будешь отличать эмоцию страха от ее имитации?       Янис заминается с ответом и куратор, тут же переключив внимание, продолжает:       — Ясно. Ты, — он указывает на сольвейг. — Какие могут быть первые признаки у подступающей истерики?       — Аа… эм… дрожь в руках?       — Ну да, конечно, — сольвейг съеживается от презрительного тона куратора, но не успевает что-либо добавить, так как приходит очередь арсения. — Самые явные признаки лжи?       Содержант смотрит на Стомму с добрую секунду, будто не понимая, о чем его спрашивают. Этого, видимо, хватает, чтобы вывести куратора из себя, и тот резко, с размахом бьет линейкой в миллиметре от ладони Арсения.       — Поспать решил?       — Неестественная мимика… — невпопад отвечает арсений с таким спокойствием, будто не осознает нависшей угрозы.       Стомма снова открывает рот, но вдруг оборачивается и бьет максима по руке. Тот дергается и непроизвольно шипит.       — Тишина на моих лекциях! — истерично-резко командует куратор, оглядывается на все так же флегматично сидящего арсения, кривится и возвращается к доске. По дороге Стомма снова заговаривает, в уже знакомой содержантам манере, больше похожей на скороговорку:       — Полагал, что средний социальный интеллект вашей группы окажется несколько выше. Один из ключевых параметров высокоэффективного выпускника IV корпуса — умение по невербалике и контексту ситуации установить, что происходит на самом деле. В первую очередь — понять, когда вам врут или что-то скрывают. К счастью, тот факт, что лунатики, в отличие от людей, способны на ложь, не определяет качество этой лжи. Что дает возможность с вероятностью до девяноста процентов отделить ее от истины, — Стомма делает паузу, совсем короткую. — Записывайте! Будем говорить об эмоциях. Сначала общая классификация, затем естественные для каждой из них контекст и невербалика, — взяв в руки мел, но так и не сняв перчаток, куратор начинает чертить таблицу. — Чувства можно разделить на нравственные, эстетические, интеллектуальные…       Мстислав неуверенно расправляет до того напряженные плечи. С удивлением он обнаруживает, что упустил момент, когда почти перестал дышать. Через спины одногруппников мстислав пытается понять, что с максимом, но безуспешно, да и куратор так стремительно чертит и стирает свои схемы, что осмотрительнее быстро перенести их в тетрадь, а о прочем думать потом.       У максима на тыльной стороне правой ладони глубокая ссадина. Впрочем, сам он её не очень-то замечает. Зато замечает мстислав, когда садится рядом в столовой, и, не ожидавший увидеть настолько яркий след, закономерно поддается эмоциям:       — Нихрена себе!       — Что? — максим смотрит на него удивленно, но затем, проследив линию взгляда, поднимает руку, смеется. — А, это? Бывает. Я отношусь к таким вещам философски.       — В смысле?       Максим снова смеется, кажется, ещё радостней.       — Ну… ничто так не бодрит, как нагоняй от куратора, а я как раз не мог с утра нормально проснуться… — он поводит плечами. — Так что удачно сложилось. Спасибо, тварь.       Несмотря на ругательство, максим не выглядит раздраженным или раздосадованным. Мстислав и сам думает, что мелкие выпады со стороны кураторов нужно воспринимать как неизбежные, рутинные неприятности, и, неожиданно для себя, наконец отпускает недавнюю стычку с Богушем.       — Что у нас там дальше? Психология? — спрашивает максим, и мстислав, на пару секунд задумавшись, кивает. — Мм… Теодорчик, — он расплывается в улыбке, как будто съел что-то вкуснее корлаговской гречки. — Обожаю этого парня…       — В смысле?       — Ну, он смешной. Да сам подумай, это ж почти местная достопримечательность, экспонат исторического музея! Зуб даю, он еще застал второй блок.       — Странно тогда, что он преподает. Второй блок же просто набирали в трудовых лагерях и ничему особо не учили, нет?       Максим заговорчески поигрывает бровями:       — Ну, тогда выбирать не приходилось… а возможно, всем просто насрать на квалификацию наших кураторов… — и под скептическим взглядом мстислава снова смеется.       Теодорчик действительно стар, пожалуй даже слишком, так как это отражается не только на его внешности и движениях, но и на умственных способностях. По крайней мере, так показалось мстиславу на вводной лекции, и так говорят старшекурсники в курилке корпуса. Умозаключения максима вызывают некоторые противоречия, но, когда перед глазами такой яркий пример, как Теодорчик, возразить, увы, нечего.       Максим берет в руки пустую тарелку.       — Я в библиотеку. Пойдешь со мной?       В тех краях мстиславу ничего не нужно, а мысль о просиживании штанов в душной библиотечной тишине остаток перерыва навевает сонливость и скуку.       — Не, я лучше воздухом подышу.

***

      Когда мстислав в следующий раз встречает ядвигу, у той разбит нос. Разбит настолько, что она говорит с характерной гнусавостью, а желто-фиолетовые пятна растеклись от переносицы к глазам и щекам. На прямой вопрос она только усмехается и закуривает, привалившись к стене общака.       — Да, старши́е развлекаются.       Ядвига очевидно пытается ограничиться этим универсальным объяснением, но мстислав не отстает, и ей приходится пояснить:       — Ну, тут понимаешь, в чем фигня… смолчишь — станешь лохом в их глазах. Вроде тебя и не побьют. Но об уважении в корпусе потом вообще можешь забыть. А если удержишь лицо, пока будут бить, то наваляют просто по самые… зато, глядишь, и зауважают за упертость. Вроде того, — ядвига болезненно трет бедро и жмурится под еще холодным весенним солнцем. — Лучше, конечно, бить в ответ, но, тип, мне сейчас до них… короче, вообще не вариант, я там пару раз ручонками, блин, махнула, а потом подумала, что это выглядит смешно, так что просто сгруппироваться пыталась… ну так, типа, тоже без палева, надо ж держать лицо, будто тебе вообще плевать, ты отчаянный и нихрена не боишься…       Обескураженно и глупо мстислав спрашивает:       — А кураторы?       Глаза ядвиги округляются.       — Слав, ты соображаешь? Какие, к херам, кураторы? Они и так в курсе. Ну и типа… поощряют, грубо говоря. Главное, чтобы не при них, а то… ну, знаешь, субординация. А так, типа, тренировка тела-духа, все такое… — ядвига делает паузу, на миг задумавшись. — Да оно и хорошо, я думаю. Мне б вот не хотелось, чтобы за меня вступались. Унизительно это, я что, самая сопля, что ли? Да и не по чести корпуса, что называется.       — Честь корпуса? — осторожно переспрашивает мстислав. Само выражение ему знакомо, но никогда не было возможности углубиться в его суть. Ядвига гогочет:       — Да не парься. Это такое наше первокорпусное «дополнение» к понятиям. Вроде как общее лицо, общая гордость, чтобы по любому бойцу было понятно, что I корпус — это не хер с маслом, а сила, воля, принципы и всякое такое.       — Ясно…       Мстислав смотрит на нее, бритую, с разбитым носом, в ещё не солдатской, но явно военизированной униформе, и испытывает смесь зависти, беспокойства и уважения. Ему самому, вероятно, в I корпусе выжить вряд ли бы было легче, чем во II. Но ядвига сильная. Пожалуй, даже слишком.       — Жалко, наверное, старшиной не стану, — продолжает она, закинув руки за голову и задумчиво пожевав фильтр сигареты. — Не представляю, сколько нужно пахать, чтобы обойти этих быков.       Мстислав хочет сказать, что в IV оказался внепланово, так что ему тоже предстоит много работы по завоеванию внутрикорпусного авторитета, но в этот момент к ним подходит бритоголовый парень с подбитым глазом и, обратившись к ядвиге по имени, просит спички.       — Мстислав, это стефан, мой одногруппник.       — О, блин, а я о тебе наслышан, — комментирует тот, скользнув взглядом по еще не зажившему порезу. На вид он не отличается от сотен таких же неопределенно-русых, неопределенно светлоглазых бритых первокорпусников ничем, кроме временно выделяющего из толпы синяка и неуместно лучащегося энтузиазмом лица. Мстислав напрягается, но сам стефан быстро теряет к нему интерес, поворачивается к ядвиге:       — Прикинь, старши́е две пачки отжали! — сетует он.       — Скажи спасибо, что не все пять. Я б у такого охреневшего все отжала, вплоть до портянок.       Ядвига фыркает, а стефан смеется, явно решив, что «охреневший» — это комплимент. По их дальнейшему разговору мстислав не может однозначно заключить, так это или нет. Они увлеченно перекидываются впечатлениями от недавних событий, подпинывая друг друга внутрикорпусными шутками и обсуждая, насколько хорошо они держали лицо и как растянуть остатки сигарет. Мстислав чувствует себя третьим лишним, и, не найдя действенного способа вклиниться в разговор, спешно ретируется, распрощавшись до ужина.       В голове крутятся бессвязные саднящие мысли. Мстислав бесцельно бродит по лагерю между корпусов, в каждый из которых его гипотетически могли бы зачислить, и продолжает думать о том, смог бы он сам жить по «Чести Корпуса», смог бы беспрестанно трудиться в III, смог бы выжить во II… догадка о том, что нет, не смог бы, болезненно отзывается в висках.       Мимо стройным шагом проходит патруль охраны, где-то за углом скрывается с метлой дежурный дворник, как будто издалека доносится смех второкорпусниц. Лагерь живет своей жизнью и, если присмотреться внимательнее, все не так страшно, как рисует себе мстислав в момент упаднических настроений. Он признает, что нет смысла мерить себя по канонам других корпусов. Что большинство мрачных мыслей надуманны и накручены, и то, насколько неуместно мстислав чувствует себя в корлаге, в отличие от других — его, и только его вина и проблема.       Отвлечься от бесплодных раздумий помогает оклик по имени. Мстислав проходит мимо обнесенного забором сада III корпуса и потому не сразу замечает ииро между еще голых, но довольно плотно высаженных кустов.       — Привет, — тот машет рукой, подзывая к себе. — Заходи, патриций, гостем будешь. Там чуть дальше дыра в заборе, пролезть легко.       — А ничего, что я не должен быть у вас на территории?       — Да не грузись, тут кто только не шастает. Охраны нет, кураторов, когда не учимся, тоже нет, а из наших черта выгонять никто не станет.       — Кого?       — Тебя, слава, тебя. Содержанта благословенного четвертого корпуса! Полезай уже.       Мстислав пожимает плечами и послушно отправляется на поиски дыры.       Через пару минут он уже сидит между теплицей и оранжереей на низкой деревянной лавке, грубо сбитой из доски и двух брусков, в компании ииро и всеволода. Они закуривают и поначалу молчат, не испытывая неловкости или напряжения. Мстислав глядит в серовато-голубое небо, на стайки перелетных птиц и почти неподвижные облака, пытаясь проникнуться умиротворяющей атмосферой.       — Эй, слав, смотри, — заговорческим полушепотом зовет ииро, вытаскивая из кармана салфетку, внутри которой оказывается несколько потертых кубиков рафинада. — Не желает ли патриций угоститься?       Реакция мстислава выдает в нем недавнего младшекорпусника: забыв о сигарете в руках, он быстро пихает кусок сахара за щеку. Ииро тихо посмеивается, а всеволод кривится, и даже удивительно, что несмотря на время, проведенное в лагере, они все еще похожи на эппи и яриловца. Первого легко представить в псевдо-античных шмотках, играющим на гитаре песни про любовь и гармонию; второго — поджидающим уродцев в темной подворотне. Даром, что он сам теперь — один из них.       Мстислав гоняет сахар во рту, отказывая себе в желании немедленно разгрызть кусок, и не сразу догадывается спросить:       — Откуда?       — Приятная сторона III корпуса, — улыбается ииро, пряча салфетку в карман.       — Хоть что-то, — всеволод сплевывает на землю. — Слав, ты докуривать будешь?       — Блин, — мстислав растерянно глядит на свою сигарету, и всеволод осторожно забирает ее, забычковывает и прячет в свою полупустую пачку.       — Володь, — начинает ииро, но однокурсник упрямо поправляет:       — Всеволод.       — …так вот, володь, у меня твоя вот эта вся рефлексия уже в печенках сидит.       — Во-первых, говори нормально, а не как обдолбанный. Во-вторых, знаешь, не у всех ладно все складывается. Ты, верно, думаешь, что барыгой станешь. А я тебе скажу: хера лысого ты кем станешь. Тебе крыша для этого потолще нужна, чем одна только ядвига, а не то черножопые быстро покажут, на каком месте они твои амбиции вертели.       — А я вон щас ещё одну, может, заимею, — только смеется ииро, весело кивая в сторону мстислава, который из сказанного всеволодом без сомнений расшифровывает всего пару слов, а потому уточняет:       — Переведи, пожалуйста, с яриловского на соларийский, а то я не очень-то понимаю.       Переводчиком тут же вызывается быть ииро:       — Барыга — это… ну, ты же знаешь, кто такие барыги? Торгаши из наших, кто ворует или перекупает, а потом перепродает. Понимаешь, в масштабах «на всех», а не просто парочке знакомых. А, ты в курсе? Хорошо. Вот володя почему-то считает, что, если твои дела идут слишком хорошо, то к тебе придет цыганская семья, отрежет яйца и повесит на заборе. Потому что у них… эта… ну, монополия, короче — так володя считает. Есть у нас один царь-барыга просто, и вот володя считает…       — Я не считаю, это так и есть! — не выдерживает тот, но ииро, как и всегда, невозмутимо игнорирует одногруппника.       — … так вот, володя считает, что у нашего царя-барыги дела идут хорошо, потому что он нанимает быков из I себе в охрану. А все потому, что володя еще на первой неделе посрался с цыганенком гамлетом из-за… из-за чего?       — Из-за того, что он пытался меня подсидеть.       — … из-за того, что назвал его «черножопой обезьяной», а потом вот меня просит нормально говорить…       — Хватит все выворачивать так, будто я до бедного парня докопался на пустом месте.       — Ну да, ну да…       Будто ещё больше развеселившись от растерянного взгляда мстислава, ииро продолжает:       — Ну, ты знаешь, володя — он у нас любит думать, что все вокруг обосрались, он один стоит красивый. Хотя вроде бы и говном от одного володи воняет, но володя-то знает, что это не он обосрался. Это другие насрали в штаны, значит, и ему подкинули…       «Володя» с рыком подрывается, глядя на ииро, но мстислав не успевает насторожиться: тот лишь выдыхает воздух и стонет куда-то в пространство:       — Мать твою… хер с ним, что III, но хоть бы попал с кем-нибудь нормальным, с ренатом там или с ядой, так нет — сраный эппи, получи, распишись! — выругавшись, он плюхается обратно на место.       Ииро смеется, явно довольный собой. Мстислав пытается понять, кто из этих двоих прав, но о делах III корпуса, как и о делах цыганской семьи, он знает слишком поверхностно. Тем не менее, пусть его мысли, возможно, продиктованы просто настроением или личными симпатиями, версия ииро нравится ему больше.       В саду III корпуса, месте для мстислава новом, оказывается удивительно уютно, а в конце весны — начале лета, когда все распустится и зацветет, по заверениям ииро, должно быть еще лучше. За разговорами и их перепалками с всеволодом заканчивается световой день, и время плавно подходит к ужину.       Уже в столовой, куда мстислав зашел вместе с приятелями-третьекорпусниками, сидящий рядом максим учтиво интересуется:       — Полезными связями обрастаешь?       Бездумно мстислав кивает, и максим констатирует:       — Похвально-похвально. Пока ещё не видел, чтоб кто-то прицельно бродил среди III корпуса и холопов себе присматривал.

***

      Следующая конфронтация с Богушем происходит на третьей неделе обучения, снова в понедельник.       Войдя в кабинет, мстислав обнаруживает на своем тринадцатом месте отто, и до того, как он успевает на это отреагировать, максим зовет на освободившийся стул рядом с собой.       — Мы можем придумать, что с ним сделать, если тебе так дорога твоя последняя парта, — говорит он как будто извиняясь, но совершенно без тени сожаления на лице.       — Ты его выгнал или он сам ушел?       — Можно сказать, это было обоюдовыгодное решение, — максим только ухмыляется, но за три недели знакомства мстислав успел смириться с привычкой приятеля недоговаривать все, что можно недоговорить.       — На прошлом занятии мы проговорили ряд самых общих понятий, — начинает Богуш минутой позже, стоя у доски. — Я дам вам пять вопросов и десять минут времени для ответа. Хочу убедиться, что вы усвоили материал.       Куратор пишет на доске вытянутыми, как он сам, буквами:       1. Что такое совесть?       2. Как осуществляется нравственный контроль?       3. Как формируется совесть человека?       4. В чем заключается отсутствие совести у лунатика?       5. На каких принципах работает судебная система Соларии?       — Максимально кратко, нам еще предстоит разобрать каждый из этих вопросов отдельно с учетом всех деталей и нюансов, — поясняет куратор и садится за свой стол.       Максим пишет быстро, уверенно и почти неразборчиво. Впрочем, мстиславу нет нужды заглядывать соседу через плечо. Ответы на вопросы ему хорошо известны, просто выбор правильных слов требует большего времени.       — Ты слышал, — произносит максим едва различимым шепотом, — говорят, сегодня утром Покора выходил из нашего корпуса. А заходил вчера вечером.       — Что ему делать у нас всю ночь?       — Ну так… знаешь, — максим кивает на Богуша, но мстислав не понимает, к чему тот клонит:       — Да в смысле?       — Ты не знал? — речь максима удается различить только по движению губ. — Они с Богушем, как поговаривают, очень… дружны, скажем так. Смекаешь?       — Покора? — мстислав качает головой и хмурится от недоверия. — Но он же куратор…       — Да блин, слав. II корпус — это всегда II корпус.       — Да откуда вообще знать…       — Мстислав! — Богуш смотрит на содержанта, и по его взгляду трудно понять, расслышал ли он что-то или просто возмущен нарушением тишины. — Встань. В чем дело?       — Прошу прощения, господин куратор, — тут же отзывается мстислав, выполнив приказ. Богуш подозрительно смеряет его взглядом, но, видимо, не находит особого повода придраться:       — Чтоб слова от тебя больше не слышал. Садись.       Вполне искренне смутившись своего поведения, мстислав садится и решает не продолжать их с максимом разговор. В конце концов, перемалывание слухов и домыслов — занятие, которым в корлаге развлекаются все, от мала до велика — всегда ощущалось мстиславом, как нечто неправильное.       — Ну ты и орешь, конечно, — шепчет максим, как ни в чем не бывало, спустя пару минут. Очевидно, он дописал, что хотел, и теперь мается от скуки, — Вообще, отвечая на твой вопрос: ниоткуда. Это просто слухи. Но то, что их часто видят вместе — факт.       — Так параллельные группы же, — мстислав все-таки не сдерживается, ибо уверенность максима в собственных словах звучит почти вызывающе. — Богуш же ходит к группе Покоры читать этику…       — Да, разумеется, — подозрительно серьезно отвечает максим. — И кураторы, живущие в разных частях корлага, при шестидневной рабочей неделе по ночам находят время собраться, поговорить за этику группы куратора Покоры. Убедительно. Как и то, что четверокорпусный ханжа и бывалая шлюха имеют много приятельских точек соприкосновения…       — Блин, максим, тебе какая разница?       — Мстислав, ты у меня сейчас из окна в полет отправишься! — мстислав поднимает голову и встречается взглядом с Богушем. Лицо куратора не оставляет сомнений, что он исполнит обещанное тут же, но Богуш только угрожающе цедит сквозь зубы: — Последнее предупреждение.       Мстислав чувствует, как у него загораются щеки. Как только куратор снова опускает голову к бумагам на столе, он улавливает боковым зрением максима, содрогающегося от беззвучного смеха. Абсурд и несправедливость ситуации отчасти заглушают вину. Максим, как будто почувствовав негодование в свою сторону, шепчет:       — Прости.       Но мстислав только неопределенно кривится, игнорируя сокурсника.       Он серьезно начинает подозревать, что предыдущий сосед просто сбежал от словоохотливого максима, и, несмотря на всю приятельскую симпатию, мстислав почти жалеет, что не может сделать так же.       С одной стороны, испытывать терпение куратора своей группы — идея непривлекательная по многим причинам. С другой — ссориться с единственным приятелем в этой самой группе тоже не хочется. Мстислава подмывает просто встать и сообщить куратору, что ради сохранения дисциплины на лекции ему стоит обратить внимание чуть правее — и пускай они сами разбираются, кто кого бесит, кто кого не уважает…       — Слушай, ну не куксись ты так, зато ты явно нравишься Богушу, если уж он тебя ещё не прикончил…       — Да ты издеваешься? — не выдерживает мстислав, тут же понимая, что сказал это слишком громко.       — Это я над тобой сейчас поиздеваюсь, — сухо сообщает Богуш, вставая со своего места.       Его голос почти звенит в погрузившейся в трепетное ожидание комнате. В несколько шагов куратор оказывается рядом, и мстислав чувствует обжигающий удар по уху. Звон теперь раздается непосредственно в голове. Кто-то сдавленно хихикает, но Богуш молниеносно реагирует, швырнув в источник звука взятую со стола содержантов книгу. Он хватает мстислава и вытаскивает из-за парты, ставя перед собой.       — Если тебя, мстислав, по каким-то неведомым причинам все-таки признали годным для частичной реабилитации, это ещё не значит, что можно расслабиться и вести себя, как заблагорассудится. Я. Внимательно. Слежу. За тобой. — Богуш чеканит каждое слово, отчего они будто приобретают реальный вес. — И если твой перевод не оправдает себя, я не допущу твоего выпуска. Пусть мне даже придется выйти за нулевой процент, я не выпущу из корлага какого-то уродца, тебе ясно?       Уже этим вечером, мстислав не поверит себе. Но сейчас он не думает. Словно некий предохранитель в его голове вновь не срабатывает, и мстислав тихо, но четко произносит:       — Но ведь уродец…       — Что ты сказал? — интересуется Богуш, и глаза его опасно сужаются.       — Это ведь грубое жаргонное название лунатиков, используемое людьми… просто, ну, все, кто в корлаге, в таком случае…       Закончить он не успевает. Куратор ничего больше не говорит, просто бьет кулаком под дых, а когда мстислав закономерно сгибается, — локтем по спине. Он скрючивается на полу, финальным аккордом получая тяжелым ботинком в живот.       Остаток урока мстислав проводит в коридоре. Острая боль сменилась тупой мучительной пульсацией. Он сидит прямо на полу, подтянув к себе ноги и накрыв живот руками.       Снова сам виноват, от начала и до конца, но снова не может перестать злиться.       Открывается и закрывается дверь, по полу тяжелым шагом стучат сапоги. Стоило бы встать, но мстислав даже не в состоянии посмотреть, кто идет. Идущий, что закономерно, останавливается прямо напротив. Мстислава хватают за шиворот и резко тянут вверх. Повинуясь, он поспешно встает и, подняв голову, видит Гадлевского в момент, когда тот замахивается. Ухо снова обжигает болью.       — Номер.       — 57.13, — мстислав вытягивается и смотрит в пол.       — Почему в коридоре?       — Куратор Богуш выгнал за хамство.       — С лицом что?       — То же самое, господин главкуратор.       Гадлевский осматривает мстислава и, кивнув, говорит с особо колкой язвительностью:       — Правильно, — и запала возражать ему не возникает. — Иди в комнату, нечего слоняться. Вернешься к следующему уроку.