Пролог

      Ночь решающей битвы была холодной и вязкой. Казалось, сама Луна, непостижимая божественность которой не была ясна простым смертным, от стыда и страха за эту дикую бойню спряталась за свинцовыми тучами, отдававшими в ночной тьме лишь непроглядной чернотой, изредка выглядывая наружу бледными лучами рассеянного света, словно в надежде, что всё вернётся на круги своя, что добро наконец победит зло… или что просто всё возьмёт и закончится во мгновение на достигнутом статус-кво, лишь бы этому наступил конец, ведь продолжать было некуда: Хогвартс, ранее являвший собой само величие и грандиозность магии, преподаваемой в его стенах, хранивший знания и секреты со рвением Александрийской библиотеки, познал её же участь, превратившись лишь в жалкие обгоревшие руины, где каждый камень был пропитан кровью и солёностью уже пролитых слёз по павшим лишь за эту ночь, а между обломков ещё слышались редкие крики и рыдания, затихающие один за другим либо в сковывающей душу агонии, из которой было уже не спастись, либо в последнем, заключительном принятии неизбежного.       Туман, появившийся тогда же, когда битва начала утихать, ещё даже не подступив к кульминации, ожидание которой растянулось с секунд на, казалось, долгие часы пугающего ожидания, отзывавшегося в висках аритмичным грохотом пульса, стелился по развалинам белёсым саваном, смешиваясь с дымом от обугленных балок и камней и медленно пробираясь ко внутреннему двору, делая воздух там тяжёлым от гари, разъедавшей носовые пазухи, слёз, которые в своей интенсивности, казалось, прожигали борозды на лицах страдавших, и отчаяния, засевшего в голове какими-то злыми чарами, словно кто-то искусный держал под заклятием целый замок — если можно было назвать замком то, что он сейчас из себя представлял. Тень того светлого прошлого, о котором сейчас не упоминал никто, ведь это было бы жестоко не только по отношению к себе, но и ко всем тем, кому больше не доведётся ни вспомнить, ни проронить слезу, ни прожить всё это заново. Ведь жизни не было.       Ближе к середине этой безжалостной битвы в сознание волшебников стала закрадываться ужасающая мысль, идея, растворяющая волю хлеще всякого зелья или мастерски исполненного заклятия: а что если эта ночь… не кончится? Что если они не увидят рассвета? Не увидят потому, что Солнце никогда не встанет, ведь оно разделит мнение Луны об этом ужасе? Не увидят потому, что ослепнут от ужасов этой бесконечной ночи, которая раз за разом находила всё более ужасные образы в своих закромах, словно искусный боггарт, меняя свои личины на те, с которыми волшебники уже не смогут смириться так просто? Или не увидят потому… что умрут раньше? Потому что последний образ, который застынет перед их глазами, когда случайное заклинание, выпущенное тёмным магом наотмашь, найдёт свою цель, когда случайный обломок замка, отколовшийся от резкого порыва невинного ветра, который просто проносился мимо, даже не думая о происходящем, раздавит заклинателя скорее под грузом страха, нежели под настоящей тяжестью магического камня, будет образом их погибшего товарища? Сокурсника? Друга? Родной крови?       Для них ночь не имела конца и края, само время потеряло весь свой фундаментальный смысл в одном простом осознании: в эту секунду им повезло, а вот в следующую — это зависело не от них. И когда битва подошла к своему апогею, когда заклинания на миг стихли, крики затихли либо в накатившей приливной волне смерти, либо в душащем предвкушении, когда Мальчик-Который-Выжил и Тот-Кого-Нельзя-Называть сошлись в дуэли, казавшейся в этой кромешной пучине адского страха чем-то сродни баталии природных сил — столкновению двух бушующих штормов, где один должен был либо поглотить другого, заставив того исчезнуть… либо пропасть самому, — вот тогда волшебники вздохнули от облегчения, что не им придётся продолжать битву, но в ту же секунду подавились этим глотком воздуха, мгновение назад казавшимся живительным, а сейчас вставшим у них поперёк горла, ведь это противостояние решало всё.       По краям полуразрушенного внутреннего двора, покрытого либо огнём, либо сажей, либо телами поверженных, среди всего того хаоса, который не исчезнет вне зависимости от исхода битвы, ведь будет жить своими до ужаса яркими образами в сознании выживших… либо в летописях победивших, затаились те немногие, кому посчастливилось — или не повезло — остаться в живых до сих пор: одни сидели за руинами с лицами, на которых страх, боль и отчаяние отпечатались чуть ли не физически, превращая ранее яркие, строгие или сосредоточенные выражения лиц в мрачный герб самой безысходности, пропитавшей их души и вырвавшейся в их внешнюю оболочку столь безжалостным образом; другие же стояли, совершенно не прячась — их спины, ссутуленные от боли или тяжести накопившихся эмоций, которые требовали согнуться в три погибели, чтобы разрыдаться в порыве неконтролируемого катарсиса, за которым никогда не последует освобождения, старались держаться прямо, пускай дрожь, которую они искренне пытались свести к холодному ночному ветру, пробивалась наружу, выдавая их истинное состояние; их лица не выражали ничего, но не из-за бесстрашия, а просто оттого, что нечего было чувствовать.       Страх? Терять было нечего, а если и было, то повлиять на это у них не было сил. Боль? Она проела их насквозь, заменила всё их естество на одну громадную зияющую рану, которую не залатать и не заживить. Ярость? Вся ярость ушла на бой до этого, оставляя за собой непроглядную пустошь выжженной и омертвевшей почвы где-то глубоко в их душе. Некоторые из тех членов Ордена, которые ещё не растеряли свой боевой дух и которые искренне думали — или надеялись — что они могут что-то изменить, сжимали в грязных и израненных ладонях палочки, большинство из которых выглядели как неотёсанные сучки, перегруженные излишней магической мощью, выпускаемой неостановимым шквалом последние несколько часов, и готовые разлететься в клочья от любого, даже самого слабого заклинания, приказ к которому слетит с искусанных и разбитых губ волшебника.       Они все находились наготове, но всё не решались вмешаться, находясь в ужасавшем, но и вдыхавшем какую-то извращённую надежду осознании, что битва принадлежит далеко не им и что их жизни были поставлены на кон в сражении, предначертанном ещё давным-давно, тогда, когда о таких последствиях ещё не думали… или предпочитали не думать, решаясь не сойти с шахматной доски, а остаться на ней пешками. Были и те, кто хотел помочь, хотел рвануться вперёд, помочь Гарри, сложив с ним магическую мощь воедино, чтобы сразить Тёмного Лорда: Рон, израненный и запачканный сажей, стоял позади Гарри на пару метров, вцепившись пальцами в булыжник, некогда бывший то ли частью одной из башен, то ли громадным парапетом, пока его глаза, ранее такие яркие, беззаботные или искренне удивлённые, сейчас были заволочены красной паутинкой выбивающегося наружу страдания, а Гермиона, всегда собранная и всегда находящая выход из, казалось бы, любой ситуации, безмолвно застыла рядом с ним, бледная, с растрёпанными волосами, слипшимися от грязи и пота, с губами, прикушенными до крови, словно она понимала, что нынче трезвого плана ей не придумать — только издать звук, вскрик или порыв, далёкий от привычной рациональности, и не сводила глаз с Гарри.       Даже Пожиратели смерти не двигались — они, как и все, понимали: исход всего, что несла за собой эта ночь, решит лишь бой между Поттером и Волан-де-Мортом.       Гарри неподвижно стоял посреди разрушенного двора, его грудь тяжело вздымалась от усталых вздохов, каждый из которых сопровождался свистящим хрипом, невыносимой болью в лёгких и металлическим привкусом во рту, разъедающим нёбо и язык своей железной навязчивостью; волосы нитями сплошной черноты, казавшейся непроглядной в общем сумраке ночи, неприятно липли к взмокшему от ледяного пота лбу, а несколько из самых непослушных прядей и вовсе лезли в глаза, лишь подчёркивая аккомпанемент из общей слабости его тела, которое, казалось бы, было готово предать его в любую секунду.       Перед ним, окружённый пеленой из чёрной дымки, сотканной, по ощущениям, из самой тьмы, стоял сам Тёмный Лорд. Даже в их нынешнем отдалении было видно, как безносая гримаса искажалась в привычном околобезумном оскале, выражавшем столь мрачную и злую степень надменной уверенности, что холод пробегал по коже чуть ли не буквально, словно кто-то неподалёку распахнул окно в ледяную январскую ночь. Их палочки — Бузинная, что была порабощена против собственной воли через многочисленные кровопролития, тянущиеся за ней кровавым следом на протяжении множества поколений волшебников, и та, что выбрала своего хозяина сама давным-давно, ещё до начала учёбы в Хогвартсе, когда её вручил старик Олливандер, совершенно не представлявший, что от этой древесной искусницы зависела судьба всего магического мира, — были направлены друг на друга, а весь мир для них перестал иметь значение: тела раненых и погибших, безвольно лежащие вокруг и сейчас воспринимаемые не как отдельные личности с уникальным прошлым и оборванным настоящим, а как безмолвные, но и оттого говорящие громче остального символы, олицетворяющие эту бойню; отчаянные взгляды друзей, обжигающие не хуже раскалённого металла и заставляющие коленки пробиваться лёгкой дрожью от физического ощущения груза ответственности, дамокловым мечом отделяющего его от той сосредоточенности, которая ему бы не помешала, с одной стороны, и предвкушающие взгляды приспешников, уже заранее почивавших на лаврах славы и бесконечной власти над всем магическим миром, с другой — всё будто бы сузилось до одной точки, которую каждый видел лишь друг в друге и ни в ком более, но пока никто не решался атаковать первым, ведь они оба понимали, что спешка — как и промедление — сейчас весит гораздо больше, чем неудача. Вес исчисляется в жизнях… и в том, будет ли будущее настолько же светлым, насколько оно стремилось казаться ещё совсем недавно.       — Гарри Поттер… Мальчик-Который-Восстал-Из-Мёртвых, неужто устал так быстро? — прошипел Волан-де-Морт с макабрическим и надменно-довольным придыханием, будто бы вся эта ситуация не вызывала в нём того волнения, которое плескалось в душах остальных беснующимся морем переживаний, надежд и отдельно хлынувшего ливня отчаяния. Тёмный Лорд сделал несколько шагов вперёд, его тень, вычерченная узкой косой чертой в лёгшем на поле боя свете скромно выглянувшей луны, казалось, вытянулась вперёд в попытке накрыть собою и самого Поттера. В движениях и поведении Волан-де-Морта не было и капли страха — он упивался происходящим, он верил, что никто ему тут не чета — была лишь надменная уверенность, отдалённо граничащая с безрассудством, которое он намеренно себе позволил, осознавая, что всё на его стороне: Хогвартс на грани падения, у него в руках — сильнейшая палочка, известная магическому миру, а сопротивление добродушных волшебников практически сломлено. Всё, что отделяло его от скорейшего триумфа, стояло прямо сейчас перед ним.       — Нет… — Гарри качнул головой из стороны в сторону, не сводя взгляда с Волан-де-Морта. Он чувствовал, как рука непроизвольно крепче сжалась вокруг магической древесины его палочки, невесомо лежащей в его пальцах, но её невесомость сейчас ощущалась как самая тяжкая ноша, которую ему когда-либо предстояло носить — ноша вершить судьбы тех, чьи жизни невольно стали зависимы от его собственных действий. — Даже не надейся, что я так просто сдамся! Expelliarmus!       Красная молния вспыхнула в пространстве, тут же прорезая его яркой нитью, пронёсшейся от кончика его палочки прямо в сторону Тёмного Лорда, вот-вот грозя нанести свой удар.       — Avada Kedavra! — ледяным змеиным свистом хлестнул в ответ Волан-де-Морт, вскидывая руку и направляя свою злополучную бузину прямо на Гарри, намереваясь закончить всё прямо здесь и прямо сейчас.       Заклятия столкнулись с оглушительным хлопком, казалось бы, самого пространства, схлопнувшегося в точке соприкосновения двух заклинаний, в которых чувствовалась вся мощь и сокрушительность вложенных сил и переданных чувств: от разъедающей душу и само сердце ярости, давящей всё на своём пути гордыни и, скрытого за десятью массивными слоями надменности и самоуверенности, страха — до яркой, живительной и ободряющей надежды, всеочищающего и благочестивого гнева и по-своему слепой, но искренней веры как в самого себя, так и в окружающих, которые были близки либо к обмороку, либо к гибели, но всё равно решали держаться до последних сил.       Ветер, взметнувшийся от мощи заклинаний и подхвативший с собой целый ураган из пыли, сажи и пепла, неумолимо закрутился чуть ли не всепоглощающей воронкой вокруг дуэлянтов, безостановочно швыряя волосы Поттера ему же в лицо и поднимая в воздух даже мелкие камни, бывшие когда-то крепкими стенами, оплотом для всех светлых волшебников. Пространство, как и окружающие поле боя соратники сражающихся — предвкушающие Пожиратели Смерти с одной стороны и переживающие студенты и преподаватели Хогвартса с другой, — застыли в один миг: для них ничего не имело значения, кроме палочек, направленных друг на друга, кроме магических потоков заклинаний, пытавшихся прорвать друг друга с почти что ощутимой всепоглощающей тяжестью последствий, следующих за этим прорывом.       Гарри лишь на одно мгновение отвёл взгляд в сторону, чтобы убедиться, что с остальными всё в порядке, ухватиться за образ тех, кто ещё стоит на ногах, кто ещё разделяет с ним вдыхаемый воздух, общую горечь, общую цель, общую надежду. В его глазах не было и капли паники, не было того ужаса, который пронизал души остальных, не было той дрожи, пробивающей чужие кости в неосознанной, вгоняющей в отчаяние конвульсии, — была лишь суровая уверенность, смешанная с едва заметной для остальных — но разрушительно мощной для него самого — усталостью: усталостью от самой битвы, в которой заклинания нещадно рвутся из стороны в сторону двумя неостановимыми потоками, готовыми сорваться в общий водоворот сокрушительной магии; усталостью от того, сколько смертей ему пришлось — и, возможно, ещё придётся — увидеть; усталостью от той ответственности, которую он несёт из года в год без возражений, без возмущений, лишь с едкой горечью той тяжбы, что приходит вместе с его долгом избранного, и которая сейчас достигла своего апогея в битве с тем, кто отравлял жизни его, его близких и друзей с самого младенчества Поттера и до сего дня. Одно мгновение, большего он себе позволить не мог, тут же возвращая свой взгляд, резко спрятавший всю усталость куда-то в самые далёкие задворки сознания, где её не будет видно, на своего оппонента.       Этого мгновения Волан-де-Морту хватило. Его лицо исказилось в ещё более широком оскале: то ли злорадном в осознании, что ему наконец удалось подловить Гарри на ошибке, которая могла стоить ему всего; то ли в озлобленном, что этот сопляк позволяет себе отводить взгляд от своего противника, дуэль с которым принесёт либо всё, либо ничего, лишь для того, чтобы в сиюсекундном порыве такой чуждой для Тёмного Лорда заботы убедиться, что с его товарищами всё в порядке, словно до этого сейчас есть кому-то дело. «Смотри на меня, щенок, когда решаешься скрестить со мной палочки!» — так и шипела его собственная гордыня, уловив это мгновение глупой слабости… или невероятной силы, до которой Волан-де-Морту никогда не достать.       Он едва изменил положение палочки в своей ладони, пропуская через неё больший поток магии, нежели раньше, сдвигая и без того хрупкое равновесие противоборствующих заклинаний ближе к Поттеру, отчего палочку избранного бросило в лёгкую, но ощутимую дрожь в и без того уставших пальцах, держащих её со всей той отчаянной уверенностью, которую он мог найти в своей душе; его же самого пробил смертельный холод от приблизившейся змеистой молнии Убивающего заклятия, исписывающего воздух перед Поттером в ярких дуговых вспышках, которые так и стремились коснуться тела своего врага, чтобы окончить этот фарс раз и навсегда, — но Гарри не отступал, кое-как сдерживая внезапную атаку Тёмного Лорда.       — Ты не победишь… — прошипел он сквозь боль, пытаясь встать ровнее и направить больше собственных сил в заклятие. — Слишком много жизней ты забрал, Том! Так просто ты не отделаешься!       Бледнокожее безносое лицо Волан-де-Морта исказилось в гримасе абсолютного, настолько чистого презрения, что оно ощущалось не просто реакцией на слова, брошенные ему так, будто бы кто-то бросил кость изголодавшемуся псу, а чем-то гораздо более первозданным и пугающим, словно древнее божество обозлилось на простого смертного, потревожившего его тысячелетний покой. Губы сжались в тонкую, едва различимую бледную полоску кожи без губ, которая грозилась вот-вот перерасти в обезумевший от ярости оскал; впалые глаза, почти невидимые в брошенных лунным светом тенях от нависших век, сверкали опасным огнём, готовым сорваться в очередное сокрушительное заклятие, которое могло бы спалить к чертям весь Хогвартс, всех его студентов и в особенности — Поттера.       — Не смей называть меня этим дрянным именем! — пророкотал его голос в тишине поля битвы, разрываемой лишь электрическим треском борющихся заклятий и тяжёлым дыханием как самих дуэлянтов, так и остальных выживших, ставших невольными зрителями этой баталии.       Волна раздражения и адреналина пронеслась по телу Тёмного Лорда электрическим разрядом, вгоняя каждый нерв в возбуждённое состояние и давая лишь минутное наслаждение, которое тут же омрачилось одним единственным осознанием — Бузинная палочка, сильнейшая во всём магическом мире, владеющая столь легендарным статусом, что лишь одно её имя должно было гарантировать победу в каждой дуэли, ускользает из-под его контроля. Магия сопротивлялась, не слушалась, кусала его изнутри, обжигая жилы огнём, магическая древесина трескалась, вылетая редкими щепками прямо в самого Тёмного Лорда. Каждое новое заклятие отзывалось острой болью в груди, каждая секунда вырывала силы из его тела так, будто бы с десяток оборотней вгрызлись в его плоть.       Поттер тянул слишком долго, слишком упорно, слишком самоуверенно. Если Волан-де-Морт продолжит так отчаянно сражаться и с природой палочки, сила которой стала обёрнута против него самого, и с мальчишкой лоб в лоб, то… проиграет. Тёмный Лорд резко мотнул рукой, направляя палочку — и всю силу заклинания вместе с ней — в сторону, разрывая этот гордиев узел сплетённых заклинаний и направляя основную его мощь в обломки неподалёку, тут же разлетевшиеся в труху под аккомпанемент из грохочущего рокота и стука камней о поверхность внутреннего двора, и быстро отошёл на шаг, позволяя мальчишке выдохнуть, но лишь для своей выгоды, пускай его поза и потеряла фантомную, едва заметную часть уверенности, с которой он вступал в эту дуэль.       Гарри попытался выровнять дыхание, но воздух холодным водопадом обжигал ему раскалившиеся докрасна от напряжения лёгкие, из-за чего каждая попытка отдышаться напоминала о том, сколько сил он потратил, сколько всего он прошёл — и сколько ещё предстояло пройти. Волан-де-Морт же, несмотря на зарождавшуюся где-то глубоко, в самых потаённых уголках его отравленной души неуверенность, стоял ровно, дыша лишь чуть глубже, чем обычно, словно этот бой не выматывал его вовсе, но в своей голове он прекрасно понимал — продолжение боя играло далеко не на него, каждое выпущенное заклинание высушит его быстрее, чем силы окончательно покинут самого мальчишку.       — Ты слишком быстро устаёшь… — подметил Волан-де-Морт, вновь поднимая палочку и направляя её прямо на Гарри. — Разве на уроках Защиты от Тёмных искусств вас не учили, как противостоять тёмным магам?       — Боюсь, что преподаватели не успевали нас научить хоть чему-либо… — прошипел в ответ Гарри, кое-как выпрямляясь и поудобнее обхватывая палочку своими пальцами. — По твоей вине!       Внутри Волан-де-Морта неостановимо пылал всепоглощающий пожар ярости, смешанный с холодящим, едва заметным, но так контрастирующим ощущением, которое он ненавидел больше всего: зарождающейся тенью страха, заставлявшей его гордость пошатнуться под пока ещё лёгким дуновением ветра сомнения, грозящего вот-вот стать разрывающим всё на своём пути штормом, который не затушит гневливое пламя, а лишь разожжёт ещё сильнее, превращая и без того серьёзную угрозу как Ордену, так и ему самому в настоящий катаклизм. Ему нужно было придумать, что делать дальше, ведь нынешний план перестал работать в его пользу — и решать нужно было как можно быстрее, пока положение сил находится всё ещё на его стороне. И тогда он решился на то, чего не осмеливался совершить ни один тёмный маг даже в самые безвыходные ситуации — на ритуал, о котором никто не смел говорить вслух, а древние книги упоминали лишь в скромных обрывках, испещрённых предупреждениями, написанными наспех настолько боязливым почерком, что редко можно было понять написанное, ведь это был один из тех ритуалов, сочетавших в себе самые мрачные, прогнившие и аморальные стези волшебства, известные магам.       Пока Гарри пытался прийти в себя, собрать хоть крупицу своих сил для ответной атаки, Волан-де-Морт резко обернулся, выискивая сквозь толпу своих приспешников того, кто уже давно мозолил ему глаза своей беспечностью и резко меняющейся преданностью, — Люциуса Малфоя, который должен был безоговорочно находиться позади самого Тёмного Лорда, но вместо него Волан-де-Морт взглядом ухватился лишь за Нарциссу — единственного человека, который, казалось, совершенно не переживал за то, что будет дальше, каков будет исход этой битвы — по крайней мере, так она старалась выглядеть, хотя в душе у неё пылал огонь беспокойства куда сильнее, чем у кого бы то ни было среди выживших на этом поле боя. Сама мысль о её решении солгать Волан-де-Морту о состоянии Гарри и вид самого Поттера, тяжело дышавшего с булькающими хрипами и едва стоявшего на ногах перед Тёмным Лордом, врезались в её сознание раскалённой сталью, отпечатываясь в подкорке резким осознанием, что, если битва и закончится в пользу Волан-де-Морта, она вряд ли сумеет выжить, ведь все знают, что с собой несёт гнев Того-Кого-Нельзя-Называть.       Подняв голову с напускной гордостью и выдержкой, чтобы сохранить хоть какую-то толику гордости и уверенности перед пронзающим взглядом Волан-де-Морта, прожигающего её душу изнутри, Нарцисса всё же задала вопрос, всё же не сумев скрыть в нём нотку дрожи:       — Милорд… вы ищете моего мужа?       Лицо Волан-де-Морта исказилось в кривой усмешке. В ней таилось многое: от нараставшего отчаяния, заставлявшего давно очерствевшее и обледеневшее сердце биться в испуганной потуге, до тёмного предвкушения от того, что скоро должно было быть совершено — что-то, что точно рассечёт мир на «до» и «после», хотят того остальные или нет. Его глаза блеснули опасным хищным блеском, когда он наконец заговорил:       — Какая проницательность. Всё же, именно вам было поручено добыть для меня кое-что, не так ли? — процедил Тёмный Лорд с ледяным шипением, от которого по спине побежали мурашки, и тут же повернулся к Поттеру, что кое-как держал палочку в руках и подозрительно щурился, глядя прямо на бледное лицо Волан-де-Морта, будто бы пытался выведать из самых едва заметных движений мышц на лице то, что он задумал. — Игры кончились, Поттер. Вы и ваш хвалёный Хогвартс мне порядком надоели, поэтому я с радостью прекращу весь этот вздор раз и навсегда.       От слов своего оппонента Гарри лишь болезненно — или всё же презрительно? — скривился, всё ещё не представляя, что тот имел в виду, но одно он понимал точно — в каком бы состоянии ни находился Волан-де-Морт, что бы ни было на его душе, как бы он себя ни чувствовал… если он находит время для улыбки или разговоров — он что-то задумал. И это что-то — явно не то, с чем хочется иметь дело. Поттер уже хотел было вновь направить на него свою палочку, как вдруг во двор впопыхах вбежал Люциус Малфой. Его лицо было бледно, как у самой смерти, пришедшей в Хогвартс за своей жатвой, а сам он дышал с такой тяжестью и хрипами, будто бы ему пришлось пронестись досюда от Дурмстранга.       Найдя глазами своего повелителя, Люциус тут же подбежал к Тёмному Лорду, с глубоким вздохом склоняя перед ним голову, и вручил тому две вещи, которые Волан-де-Морт тут же выхватил из дрожащих пальцев Малфоя-старшего с доселе не присущей ему скоростью и рвением: дневник Тома Марволо Реддла, давно канувшего в лету прошлого самого Лорда, который Гарри проткнул клыком василиска ещё на втором курсе и который теперь лежал в его скрюченных пальцах, сжимавших его одновременно и с неимоверной жадностью, и с бережной осторожностью; вторым предметом оказался флакончик с до боли знакомой серебристой жидкостью, которая тут же вспыхнула в далёких воспоминаниях Гарри с ещё более далёкого первого курса — кровь единорога, способная и спасти… и проклясть на всю оставшуюся жизнь.       Волан-де-Морт, будто бы ждавший этих вещей всю битву, отошёл на пару шагов назад, тут же вскинув одну руку и повернув голову к своим приспешникам:       — Не дайте им подступить! — его скрипучий приказ разрезал монолит нависшей тишины хлеще рокота любой из канонад. Пожиратели Смерти тут же пришли в себя, выбежав перед Тёмным Лордом, и направили свои палочки на членов Ордена Феникса и остальных учеников и преподавателей Хогвартса. Цель — не убить, лишь не подпустить. Гарри невольно отшатнулся назад, но к нему тут же подбежали остальные, резко осознавшие, что роковая дуэль, от которой зависели их судьбы, резко превратилась в нечто куда более опасное, требующее их незамедлительного вмешательства. Профессор МакГонагалл, вставшая по левую сторону от Гарри, направила свою палочку на Пожирателей, её лицо исказилось внезапной, но до жути пронизывающей кости догадкой о планах Лорда.       — Верните дневник любой ценой! — её крик вторил приказу Волан-де-Морта. Она не объясняла, почему их целью внезапно стал дневник, а не тёмные маги, стоящие прямо перед ними, и что будет, если они не справятся со своей целью — профессор просто поставила их перед фактом. И это сработало на остальных мощнее любого катализатора.       Первой на крик МакГонагалл сорвалась Гермиона, резко вскинувшая палочку и выкрикнувшая «Expelliarmus!», и тут же поразила заклинанием ближайшего Пожирателя Смерти, который не успел среагировать и отлетел на пару метров назад в тот момент, когда только-только поднимал палочку. Это вывело Поттера из его раздумий о том, зачем им нужен давно уничтоженный дневник — и вовремя, ведь в него как раз летела извилистая молния чужого заклятия, которое он заблокировал простым Протего, тут же отпрыгивая на пару шагов назад — он всё ещё был слаб для прямого боя против такого количества врагов.       Следующим в бой вступил Кингсли, вслед за которым вперёд вышли ещё трое волшебников — широкими движениями палочек они сотворили перед всей группой защитников Хогвартса щиты ярко-огненной магии, от которой воздух дрогнул и пошёл волнами, словно от мостовой в знойный летний день, и смертоносные заклинания Пожирателей, уже быстро летевшие к ним, с электрическим треском поглощённой магии разбились о поверхность заклинания, как стекло о камень, в то время как сами щиты лишь на мгновение дрогнули, засияв чуть ярче прежнего.       Только-только Пожиратели хотели было перегруппироваться, чтобы нанести более скоординированный удар по Орденцам, как напряжённый гомон и шум битвы тут же прорубил суровое и громкое «Bombarda Maxima!», под действием которого земля под ногами ближайшей группы из пяти Пожирателей взорвалась с оглушительным, металлически взрывным грохотом, а раненые тёмные маги вместе с комьями земли и осколками камней разлетелись в разные стороны: кто-то из них заорал от нестерпимой боли ожогов и ранений от осколков камня, кто-то просто безжизненно развалился на земле. К основной группе защитников тут же подбежал Билл Уизли — это была его работа.       Даже Слизнорт, всё время до этой чудовищной битвы ощущавший тяжесть неизгладимой вины на своей душе за то, что он сам преподнёс Волан-де-Морту — тогда ещё Тому Реддлу — знания о крестражах, поднял палочку с такой решимостью, будто сам вес прожитых лет стал для него в эту секунду не непосильной ношей, а самым серьёзным оружием, дававшим ему право бросить вызов той Тьме, которую он так хорошо знал.       Пока шла схватка между Пожирателями Смерти и членами Ордена Феникса, Волан-де-Морт не терял ни секунды времени, которое ему кое-как выигрывали его приспешники: он выдернул пробку из флакона и вылил содержимое на размокший дневник с истлевшими жёлтыми страницами и зияющей дырой по центру — разбитый крестраж тут же отреагировал на мощь магии крови единорога, засияв ослепительным золотисто-серебристым цветом, словно Солнце и Луна, пламя и лёд, Жизнь и Смерть — сами противоположности объединились под приказом запретной магии, чтобы вернуть к жизни то, что должно было быть забыто давным-давно.       Из этого магического света потянулись флёрные нити, которые тут же начали ткать недостающую часть дневника, зашивая не только физическую дыру в теле дневника, но и возвращая ему давно забытое предназначение, пропитывая его той запретной магией, что наполняла его с давних времён, и восстанавливая каждую частичку хранившихся в нём знаний прямиком из памяти самого Волан-де-Морта. Спустя несколько секунд дневник, ранее бывший лишь жалкой пародией на самого себя, вернулся к своему первоначальному состоянию: крепкий кожаный переплёт, слегка желтоватые страницы… и никакой рваной раны по центру.       Но самое главное — магия, которую он источал. То запретное, недоступное для обычных волшебников и сладкое для самых могущественных из тёмных магов, эта мощь текла по дневнику, по каждому кожаному волокну переплёта, по каждой страничке… вместе с жизненной силой, которую невозможно было не признать — ведь это была его собственная, давно утерянная частичка его души. Волан-де-Морт широко оскалился, уже предвкушая успех своего замысла, но радоваться было рано — это первый шаг в ритуале, до конца которого нужно было ещё дойти, а его приспешники едва сдерживали натиск Ордена Феникса, который вот-вот мог добраться и до самого Лорда, поэтому тому стоило поспешить.       Быстро оглянувшись по полю боя, Тёмный Лорд заметил вторую составляющую своего ритуала — на каменной брусчатке двора лежал раненый волшебник с протяжным стоном, держа своё плечо крепкой хваткой, из-под пальцев которой бегло сочилась тёмная кровь. Волан-де-Морт рванул вперёд и схватил за горло раненого волшебника, из последних сил задёргавшегося в его цепких пальцах в попытке до конца сражаться за свою — по мнению Лорда — жалкую жизнь, ведь для него он являлся ничем более чем маленьким дрожащим существом, в глазах которого не осталось ни надежды на выживание, ни сил защитить себя самого.       Одним движением палочки он оборвал его жизнь, даже не произнеся заклинания — слишком уж много чести, — и предсмертный вопль волшебника, разрубленный заклятием, пронёсся по внутреннему двору, молниеносно стихая лишь тогда, когда его тело рухнуло на камни, а горячая кровь разлилась по земле, стекая в ритуальные линии, которые вокруг себя начал создавать Лорд собственной магией: под босыми ногами Волан-де-Морта начал вырисовываться кровавый круг, в котором начали вырисовываться крючкообразные и таинственные — оттого и не менее жуткие — символы и надписи, а сам круг начал изнутри гореть ярко-алым светом — ритуал ещё не перешёл в активную фазу, но магия уже начинала наполнять магическую печать под ногами Тёмного Лорда.       Гарри, отбивший очередную атаку одного из Пожирателей и отправивший того в груду камней мощным «Expelliarmus!», наконец перевёл взгляд на Волан-де-Морта. Поттер не знал, что тот делает, его сознание, притуплённое адреналином и пылом сражения, пыталось связать факты воедино, но отчаянные атаки приспешников Лорда и собственная усталость Гарри не давали ему сделать хоть какие-то выводы. Единственное, что он точно понимал, — это ещё не конец, а это значило, что у них ещё есть время перед чем-то, чего они сами, пока ещё, не ожидают.       И его опасения подтвердились, ведь на этом Волан-де-Морт не остановился. Его взгляд упал на змею, что оставалась рядом с ним на протяжении стольких лет, полных мрака, ненависти и временами минутных отчаяний. Нагини выжидающе — и в то же время угрожающе — извивалась у ног хозяина, готовясь броситься в бой, чтобы защитить своего хозяина, пока его план, каким бы он ни был, не будет исполнен. Она, делившая с ним всё: каждый мучительный день изгнания, нависавшего над ними мрачным ярлыком на протяжении почти всех их жизней; каждую очистительную охоту за теми, кто стоял на пути у Тёмного Лорда, кто мешал его замыслам или кто просто позорил настоящую магию своим жалким грязнокровным существованием; каждую омерзительную, ужасающую тайну, каждая из которых в своём мраке и ужасе могла соревноваться с любым запретным заклятием и ритуалом, раз за разом выходя победителем, — змея ещё не знала, что её ожидает.       Её янтарные глаза сверкнули в тусклом свете, полные нескрываемой покорности и животной чуткости, отражаемой в двух узких щёлках заместо зрачков, когда Нагини повернула голову к своему повелителю, отворачиваясь от схватки Пожирателей и Орденцев, которую первые вот-вот должны были проиграть, открыв и змею, и её хозяина для атаки, и ожидая его приказа.       Волан-де-Морт наклонился, хватая змею за шею и поднимая её над землёй — та лишь покорно извивалась в его хватке, доверяя ему и своё тело, и свою жизнь до самого конца. Когда же из палочки Тёмного Лорда вырвалась вспышка ослепительного зелёного света, врезавшись в тело змеи смертоносным заклятием, лишь тогда она проявила свой первый и последний миг сопротивления, резко дёрнувшись в нечеловечески крепкой хватке Волан-де-Морта и издав оглушительное дрожащее шипение, прорвавшееся через общий шум боя и заставившее и без того дрожащие от усталости кости и мышцы сражающихся задрожать ещё сильнее от молчаливого, но донельзя яркого ужаса, пробившего их души в одно мгновение, словно сотни стрел вонзились в их тела, когда те только успели вдохнуть, — и уже через миг тело змеи безжизненно обмякло, скользнув по его руке и оставшись в его хватке болтающейся безвольной куклой.       Хладнокровным движением руки он рассёк чешую и плоть змеи, и воздух вокруг него наполнился тяжёлым металлическим смрадом крови, ставшим уже привычным для двора Хогвартса всего лишь за одну ночь, которую, вне зависимости от её исхода, магический мир больше никогда не забудет. Погрузив руку внутрь её тела с громогласным треском рвущейся плоти и хрустом ломающихся рёбер, он вырвал холодное змеиное сердце, которое даже после смерти своей хозяйки хранило некую магическую силу, пульсирующую в нём даже тогда, когда жизненная пульсация уже угасла.       — Sanguis purissimus, corpus fractum, animam evocare per tenebras aeternas… — голос Волан-де-Морта, усиленный действием начавшегося ритуала, пророкотал над полем боя сродни грому, внезапно разорвавшегося в свинцовых тучах, и был похож на голос древнего разгневанного божества, сошедшего к смертным, чтобы карать и нести свою непререкаемую волю, пока вокруг него завихрились и закружились кровавые петли, тянущиеся из печати под его ногами и из безжизненного тела змеи. — Vita mortis pretio solvitur, et mors iterum dat vitam. Aperite portas inter mundos, revocate quod perdidistis… Ego, dominus umbrarum, jubeo: redeas, anima vetusta, sub voluntate mea!.. — под конец заклятия рокот перешёл в трескучий, словно ломкий лёд в мощную стужу, шёпот, а Волан-де-Морт поднёс сердце к губам…       В этот момент члены Ордена Феникса наконец оттеснили Пожирателей, проредив плотные ряды тёмных магов. И как раз в этот момент, когда очередной Пожиратель рухнул на землю, сражённый заклятием, между Гермионой и Волан-де-Мортом осталось лишь пустое пространство: ни людей, ни обломков, ни преград — только воздух, искажённый противным смрадом крови и магическим воздействием ритуала. Идеальная возможность. И, скорее всего, единственная.       — Expelliarmus! — вскрикнула она, тут же вскидывая палочку и направляя её прямо на сердце в руках Волан-де-Морта. Гермиона понимала: соревноваться с самим Тёмным Лордом в чистой силе — решение самоубийственное, но вот вырвать, походу, главный элемент ритуала, играя на неожиданности, она могла. Красная вспышка сорвалась с кончика её палочки, тут же проносясь через всё поле боя.       Время, казалось, замедлилось. Гермиона не смотрела по сторонам: ни на Пожирателей, которые все как один уставились сначала на неё, потом на вспышку; ни на своих союзников, тоже отвлёкшихся от боя, чтобы впиться взглядами в Волан-де-Морта, которого вот-вот поразит заклятие, — всё её внимание было сосредоточено на магическом снаряде, летящем прямо в цель. Без преломления, без отклонения. Прямо. В сердце.       Вспышка врезалась в сердце и… ничего не произошло. Лишь воздух в нескольких сантиметрах перед сердцем задрожал и пошёл круговыми волнами, будто бы что-то появилось перед Тёмным Лордом, приняв удар на себя. Волан-де-Морт оторвал взгляд от сердца, наконец подняв его на Гермиону. Его лицо исказилось в самодовольной усмешке, ни один мускул на его лице не дрогнул, когда заклинание врезалось в невидимый щит перед его лицом. Он знал, что сейчас его уже не остановить. И он упивался тем, как на лице Гермионы сначала проступило непонимание, медленно, но верно перерастающее в чистый ужас.       Остановить нельзя — значит, ритуал будет доведён до конца, хотят они того или нет. Тёмный Лорд перевёл взгляд с Гермионы, посмотрев на Поттера всё с той же усмешкой и наконец вонзил свои зубы в плоть, глотая холодный кусок, смоченный не менее леденящей душу кровью. Гарри застыл. Всё происходящее перед ним казалось не реальностью, а сущим кошмаром, вырвавшимся из глубин самого Ада. В глазах Поттера застыли ужас и отвращение, за которым теплился тугим клубком страх — тот редкий, настоящий, когда ты понимаешь, что стоишь перед чем-то, чего человек не должен был видеть… или совершенно не готов был видеть.       — Что ты… что ты делаешь? — сорвалось с его губ почти беззвучно, но Волан-де-Морт уже не слушал. Не было смысла слушать то, что больше не играло роли.       Горечь магии обожгла горло Лорда, он запрокинул голову, а по его губам, стекая на подбородок, сочилась та самая живительная влага, что уже смочила стенки его глотки, проникая всё глубже в тело. Кровь змеи смешалась с его собственной, и мир, казалось, треснул: тот самый момент, когда больше нет «сейчас», нет мыслей, нет надежд и нет ожиданий — есть только «до» и «после». И если про «до» все всё прекрасно знали, то никто не решался даже предположить, что их ждёт в «после»… если оно вообще будет.       Гарри, едва удерживая палочку, смотрел на него с животным ужасом. Его шрам вспыхнул болью так сильно, что глаза невольно заслезились. Гермиона, бледная, как сама смерть, прижала ладонь ко рту, будто пыталась сдержать рвущийся наружу крик из самих глубин души, осознавшей, что они не просто проиграли — они ничего не могли с этим сделать. Рон сжал кулаки так, что побелели костяшки, его лицо не могло выразить всю ту палитру эмоций, что нестерпимым пожаром жгла его сознание.       Даже уцелевшие Пожиратели смерти не двигались, застыв каменными изваяниями между Орденцами, на которых они больше не смотрели, и Тёмным Лордом, к которому были прикованы все взгляды. Несколько человек смотрели на своего господина с фанатическим восторгом, но большинство — с ужасом, будто не верили в то, что видят собственными глазами. Всё затихло. Создавалось ощущение, что любой лишний звук, любое лишнее движение повлечёт за собой незамедлительную кару.       Луна вновь выглянула из-за свинцовых туч, освещая и без того яркий от алого свечения ритуальной печати двор, погружая его в мёртвенно-бледный серебристый свет — саван нынешней битвы и знамя наступившего поражения. Через миг волна нестерпимого холода, словно снежно-ледяные вершины недостижимых гор сорвались прямо на всех присутствующих, пронеслась по двору. Поднялся неугомонный ветер, бьющий прямо в лицо оставшимся защитникам Хогвартса, которые, однако, не обращали на него никакого внимания. Земля, казалось, завыла, задрожала, словно сама Хогвартская долина не могла выдержать происходящего.       Волан-де-Морт — вернее, его силуэт — засиял красным пламенем, и сердце, всё ещё находящееся в его руках, озарилось кроваво-красной воронкой, начиная затягивать его в себя сродни жестокому водовороту, предвещая конец ритуала… и попыток остановить Тёмного Лорда. И именно тогда Гермиона сорвалась с места. Ноги волшебницы сами вынесли её вперёд, сквозь оцепеневшую толпу. Она не могла смириться, не могла просто принять тот факт, что они проиграли. Всё её аналитическое сознание, построенное на том, чтобы находить выход из самых безнадёжных ситуаций, её ум, спасавший её и её друзей на протяжении всего обучения, не мог просто принять, что спасения нет.       Она резко вскинула палочку, и дрожащими пальцами выставила её вперёд для удара. Для последней попытки противостоять тому, чего она сама не до конца понимала. Для последнего заклинания в этой ночи. В этой битве. И, возможно… в этой жизни.       — Нет! — выкрикнула она, и её голос прозвучал так резко, он был настолько неестественно дрожащим, что, казалось, вводил оставшихся в ещё больший ужас, нежели та опустошающая картина, разворачивающаяся перед ними прямо в эту секунду.       И последним, кого увидел Тёмный Лорд, прежде чем полностью исчезнуть в образовавшейся воронке, был ни Поттер, ни МакГонагалл, ни кто бы то ни было из Ордена Феникса, а Гермиона Грейнджер — грязнокровка и единственная, кто попытался пойти против уже сложившейся судьбы и чьи глаза, полные ужаса и ярости, впились в него так, что, казалось, один её взгляд мог бы вырвать Волан-де-Морта из портала, будь у неё всего лишь чуть больше сил. Её крик, полный глубочайшего неверия, отравляющего душу отчаяния и нестерпимой боли, прожигающей сознание и тело в нестерпимой дрожи, сорвался в пустоту, когда мир наконец разорвался надвое.