Глава 2

      К тому моменту, как Гермиона добралась до портрета Полной Дамы, усталость навалилась на неё свинцовой тяжестью: пока она шла в полной тишине ночного Хогвартса, прерываемой лишь дуновениями далёкого сквозняка и шелестом полотен живых картин, в глазах у неё плыло и мутнело, да и сами шаги давались ей с большим усилием, словно что-то препятствовало ей или пыталось удержать её ноги у каменного пола, не давая пошевелить ими, — а весь волшебный замок больше походил на живое существо, похожее на симбиоз магического дерева и старого, но крепкого камня, протягивающее к ней свои могучие и незаметные в полумраке бесчисленных коридоров ветви, напоминающие ей ветви гремучей ивы — только куда более ласковой, чем у растущей недалеко отсюда, — и, казалось, сжимавшие её в мягких, но настойчивых объятиях, из которых хотелось побыстрее вырваться из-за навеваемого ими ощущения полудрёмы, стряхнуть их с себя, освободиться от без спросу наложенных пут, но чем дальше она шла вперёд, тем сильнее эти невидимые оковы врастали в неё — они тягучей патокой вязли в мыслях, спутывали их, пронизывая невидимой паутиной совершенно не её идей и образов, застывших в голове группой чередующихся картинок. Гермионе в какой-то момент уже почудилось, что она несла на плечах не простое ночное дежурство с Реддлом, а гул и шрамы целого сражения против орды свирепых дементоров — только не обычных, выкачивающих из тебя всю накопленную радость, а более сложных, будто бы перестраивающих всю твою личность под чуждые для тебя ранее, но ныне влекомые ориентиры.       Когда Грейнджер наконец вышла из оцепенения, она устало взглянула на портрет Полной Дамы и театрально кашлянула, чтобы та её заметила, но женщина, всем своим видом старавшаяся выглядеть более импозантной, чем была на деле, лишь спокойно восседала на ступеньках внутри картины, аккуратно поправляя волосы и что-то бурча — или напевая — себе под нос, абсолютно не обращая на неё внимания, как человек, старающийся игнорировать назойливую муху, пролетевшую у него разок перед глазами. Тогда Гермиона вновь кашлянула, уже чуть громче и настойчивее, отчего женщина в портрете невольно вздрогнула и брезгливо глянула на неё, промямлив что-то наподобие: «Мешают мне, прекрасной…» — на что Грейнджер ей в ответ лишь произнесла пароль, едва сдерживая своё и без того явное раздражение, готовое вот-вот вылиться вербально. У женщины в портрете не оставалось иного выбора: она громко выдохнула, нехотя открывая полотно с характерным и оглушительно громким в тишине тёмного коридора скрипом, отозвавшимся многократным эхом в стенах каменного лабиринта спящего замка, и Гермиона, наконец расслабленно выдохнув — ей удалось добраться до спасительного островка хоть какого-то спокойствия в этом учебном заведении, — перешагнула порог, где её встретила только настороженная тишина Гриффиндорского факультета, едва слышно нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Место, в котором можно было забыть и о беснующейся активности младших курсов в течение дня, и о надобности точно знать ответ на каждый возможный вопрос по Трансфигурации или — не прокази, Мерлин, — Зельеварению, и уж тем более о дежурстве с напыщенным слизеринцем, которого хотелось поразить хотя бы проклятием, полностью связывающим тело, в целях профилактики, но не получалось: огромный очаг горел упрямым пламенем, красноватые отблески языков огня скользили по креслам и стенам, превращая привычное пространство в зыбкую, пляшущую игру света и тени. У самого огня, поджав под себя ноги, сидел Гарри и смотрел прямо в очаг, будто бы увидел в нём что-то таинственное и загадочное — что-то, требующее незамедлительной разгадки прямо сейчас. Когда Поттер, заинтересованно наклонив голову вбок, уже потянулся к огню, будто желая дотронуться до него, он внезапно дёрнулся, услышав, как некто сделал несколько шагов к нему. Он вяло поднял голову, тут же заметив перед собой усталую Гермиону, которая взглянула на его не менее усталое, но к тому же осунувшееся лицо, на миг осветившееся полным светом резко поднявшегося пламени, поглотившего особо крупное полено, — и тогда все тени легли в морщины вокруг его глаз, выхватывая и синеватые мешки под глазами, и полуприкрытые веки, которые изо всех сил старались не сомкнуться окончательно, и делая его явно старше, чем он был: растрепавшиеся чёрные волосы торчали во все стороны, слегка перекошенные очки чуть сползли на нос, а в пальцах он нервно, но всё так же вяло вертел свою палочку, словно она могла впитать всю его боль — или все терзавшие его мысли — хоть на секунду.       — Ты поздно… — утомлённо сказал Гарри, протирая глаза тыльной стороной ладони и тут же поправляя очки. Хоть в его словах не было ни тени упрёка, по его взгляду было видно, что он просто рад, что дождался её.       Гермиона молча опустилась в кресло рядом с ним, уставившись, как и он, в пляшущие языки пламени. Огонь её совершенно не грел — либо Гермионе было настолько не до этого, что тепла она просто не чувствовала. Несмотря на сильную усталость, ей даже не хотелось спать: хоровод мыслей, трепетавший в сознании, ясно давал понять, что стоит опустить голову на подушку, как начнётся марафон пережитого, невысказанного и требующего обдумывания, который, как часто бывало, закончится только под утро. Что-то определённо было не так… только она не понимала, что именно. Каждая прожитая секунда казалась неправильной — или, по крайней мере, искажённой, словно то, что она переживает, тут же меняется в сознании на что-то другое, будто она смотрит на свои воспоминания с другой, непонятной ей перспективы, порождая всё новые и новые мысли, ранее не появлявшиеся в голове, но ныне нахлынувшие с такой силой, что единственное желание, ярко выбивающееся из общего водоворота мусора в голове, словно ярчайший маяк посреди штормового моря в ночи, — вырвать из сознания весь этот узел хитросплетений и непонятного наваждения и выбросить его куда-то в бездну — казалось ей не то что разумным, а настоящей панацеей, к которой она тянулась, словно иссохший путник к спасительному роднику. Но даже это было ей не под силу. По крайней мере, пока.       — Почему ты ещё не спишь? — спросила она тихо, стараясь, чтобы голос прозвучал мягко и непринуждённо, но в нём всё равно проскользнул далёкий оттенок тревоги, который, как бы она того ни хотела, невозможно было скрыть.       Гарри лишь вяло пожал плечами и отвёл взгляд в сторону, снова начав вертеть палочку между одеревеневших от усталости пальцев, словно раздумывая над чем-то сложным. Его взгляд за блеснувшими в свете пламени линзами очков помутнел, словно он смотрел куда-то в пустоту или внутрь себя, пытаясь найти ответ на внезапно всплывший в голове вопрос: «А вправду — почему?».       — Не могу… — коротко и слабо ответил он, почти шёпотом, и по тому, как дрогнул его голос на выдохе, становилось понятно: дело было не только в бессоннице. Далеко не в ней.       Она наклонилась чуть ближе, почувствовав, как от камина исходит приятное тепло, и наклонила голову вбок, вновь осматривая своего друга с ног до головы и замечая некоторые новые детали, пропущенные ранее из-за собственной усталости: те самые пальцы, державшие палочку, время от времени тёрлись о её поверхность — движение непроизвольное, как если бы он теребил край своей мантии, переживая о чём-то личном, только сейчас это было слабее, чуть ли не по-сдавшемуся; пересохшие губы явно были искусаны — только-только заживающие ранки на них кричали об этом ярче мандрагоры, — будто он пытался приглушить что-то рвущееся наружу… или приглушить одну боль другой, более контролируемой.       — Это из-за шрама? — осторожно спросила она, хотя ответ уже читался как в его глазах, так и в новоявленных деталях.       Гарри рядом тихо втянул воздух и провёл ладонью по лбу, на короткое мгновение задержав подушечки пальцев над шрамом, а затем отдёрнув их с такой резкостью, словно он коснулся раскалённой стали.       — Шрам… — выдохнул он сдавленно, морщась так, будто каждое слово, дававшееся ему с титаническим усилием, вылетало из горла, раскалённым железом опаляя его голосовые связки. — Он снова жжёт. Сильнее, чем когда-либо. Особенно здесь… в Хогвартсе.       — Но почему именно в Хогвартсе? — вырвалось у Гермионы, и она тут же смолкла. Слова прозвучали резче, чем она планировала, и она сама вздрогнула от собственного тона, словно эти слова и вовсе не принадлежали ей.       Гарри вернул взгляд к пылающим дровишкам, тяжело вздохнув, и нахмурил брови, будто пытался искать ответ в огне камина, в этих беззаботно пляшущих языках пламени, которому совершенно не было никакого дела до тех страстей, перемежённых с ужасами, творящимися в Хогвартсе. Его поза чуть сгорбилась под внезапно взваленный на плечи непрошенный груз переживаний и размышлений, и он сжал палочку в руках так крепко, что, казалось, можно было услышать, как бедное магическое полотно пытается в унисон стенать с трещащими поленьями камина.       — Я… не знаю, — наконец сказал он, резко отводя взгляд от камина, словно обжёгся, и вновь уставился в пустоту. — Я же получил его ещё ребёнком. Даже не помню толком… Просто был… удар. Вспышка. Боль, словно рвут на части, и… и всё.       Гермиона с тяжёлым выдохом откинулась на спинку кресла и вцепилась в его подлокотники до треска ткани под ногтями, осознавая одно: в словах Гарри для неё было нечто невыносимо чуждое и неправильное. Он всегда говорил о шраме как о части себя, как о данности, словно речь шла о давнем знакомом или верном неразлучном спутнике, но сейчас он звучал так, будто и сам не понимал, когда и как они стали попутчиками — будто воспоминание об этом, которое должно было в моменты невыносимо яркой боли сиять не менее ясно и неотъемлемо в его сознании, стёрли — или вовсе насильно вырвали, переворотив всё связанное с ним, — оставив лишь искусственную версию.       Она пыталась представить: можно ли получить такой шрам от обычного падения, от случайного удара? Падение с лестницы? Точно нет. Полученная во время игры травма? Тоже вряд ли — и чем больше она об этом думала, тем абсурднее это казалось. Этот шрам был слишком правильным, слишком странным и… осмысленным для того, что было получено случайно — словно речь шла про полноценную метку, а не случайную рану — и чем дольше Гермиона прокручивала слова Гарри в попытке найти истину, тем острее она чувствовала в голове зияющую пустоту, будто в её собственной памяти кто-то вырвал страницу, важнейшую и ключевую, будто бы кто-то вытряхнул всё из её ячейки памяти, наспех заполнив её тем, что попалось под руку — или вовсе не заполняя. В груди зародилось неприятное ощущение: что-то во всей этой истории было не так. Слишком многое замалчивалось. Слишком многое не складывалось. И слишком многое казалось… совсем не к месту.

***

      Стоило Реддлу наконец остаться одному, как привычная ледяная уверенность, извечная маска лёгкого — или не очень — пренебрежения, повешенная на его лицо несгибаемым, угрюмым монолитом, дала первую трещину. Режущая боль, мучившая его уже вот уже несколько дней, вновь настигла его — она была резкой, безжалостной и незатухаемой, будто раскалённое лезвие вонзилось ему прямо в лоб, и с каждым ударом сердца, каждый из которых будто бы прокручивал это лезвие внутри, задевая каждый из, казалось, внезапно оголившихся нервов, эта боль рвала виски изнутри тугой и ноющей пульсацией где-то глубоко под кожей, отзываясь в костях непривычной и отвратной ломотой. Том резко остановился: ноги предательски дрогнули, и он, пошатнувшись, едва успел опереться ладонью в холодный сырой камень стен подземелья, чтобы не упасть. В этот миг что-то треснуло внутри него — фантомный хруст заглушил и боль, и его собственные мысли — и за секунду, когда мир вокруг потерял равновесие и полетел в чёрную и непроглядную бездну, перед его глазами внезапно поплыло видение: ослепительная вспышка, пронзившая полотно его сознания, ярко-зелёного луча — такого же, как и свет смертельного заклятия — пронеслась прямо перед его глазами. В этом свете, словно вырезанное из мрамора с болезненной чёткостью и вниманием древних гениальных скульпторов, всплыло чьё-то лицо. Девичье. До боли знакомое и слишком… близкое. То, которое ему день ото дня приходилось видеть в одних и тех же коридорах при каждом невольном пересечении там, где не было варианта иного, кроме как пройти рядом.       — Грейнджер?.. — фамилия сорвалась с его губ с протяжным шипением сквозь зубы — то ли от боли, то ли от самого факта, что эта дрянная грязнокровка смеет появляться перед его глазами, в его сознании в момент его секундной слабости, которую он был не в праве допускать изначально.       Реддл окончательно замер, словно превратился в изваяние, когда дыхание сбилось и очередной вдох застрял в глотке режущим комком, и несколько мучительных ударов сердца он позволял этой треклятой боли держать себя в плену, оплетать его тело терновыми шипами из палящих очагов страдания, разраставшихся по всему телу. Казалось, его мозг вот-вот закипит и лопнет, заставив и без того трещащий по швам череп разлететься изнутри на куски, а в ушах звенело так, будто сам замок шептал тысячи слов одновременно, проговаривая их не тихим людским наречием, а оглушительным набатом его скорой кончины — и, по-видимому, прекращать он не собирался. Том ненавидел это чувство — чуждое, неконтролируемое, разрушающее его равновесие и его самого… Слабость.       Он стиснул зубы до их скрипа друг о друга, что, казалось, лишь разожгло боль ещё сильнее, и с титаническим упрямством медленно выпрямился, с хрустом позвонков возвращая себе привычную стать несломимого атланта, словно он хотел раздавить боль собственной волей, выжечь её изнутри напряжением одеревеневших мышц, вытолкнуть из души навязчивое видение лишь прямотой своего позвоночника — но сердце всё ещё билось слишком быстро для того, кто пытается забыть о его существовании; пульс гулко отдавался в ушах грохотом Бомбард, а в памяти упрямо жило лицо Грейнджер — вернее, его очертания, то переплетающиеся в несвязную кашу, то накладывающиеся одни на другие, но по итогу соединяющиеся на кратчайшее из мгновений в её лик, встревавший в голову, как резкая вспышка. Почему она? Почему именно она вспыхнула в темноте самонадеянным факелом, когда его мир медленно, но верно трещит по швам?       Он напряг челюсти так сильно, что скулы заострились, словно выточенные из грубого камня. Гнев на себя, на замок, нависавший над ним молчаливой и затухшей в ночи скалой, на это виденье, непростительно вторгнувшееся в его реальность, оказался крепче боли. Он не мог себе позволить, чтобы какая-то навязчивая тень из глубин сознания диктовала ему правила — к тому же те, под которыми подписываться ему совершенно не хотелось. И кое-как Реддл двинулся дальше, упрямо глуша боль внутри и с каждым тиком пульса закрывая это ощущение ещё крепче в рёбрах, и, пока его шаги гулко отдавались в пустых коридорах безличным эхом, каждый звук, издаваемый в его сознании всем этим замком: приглушённый смех от тех, кто ещё и не думал ложиться спать; шелест далёких страниц, который, казалось, въелся в камень этих стен, как надоедливая копоть; нарастающий и тут же убывающий гул собственных мыслей, выбившихся из-под крепкого контроля лишь на мгновение собственной слабости, — каждое чужеродное звучание будто множилось в этих стенах, в его голове и возвращалось к нему с ядовитой насмешкой, отдававшейся будто бы в самой ткани этого мира.       Вскоре, спустя недолгое время, растянувшееся, казалось бы, на целый час, его прогулки в этом мучении, перед ним выросла гладкая каменная стена. Он даже не замедлил шага — лишь чётко произнёс пароль, отчего камень дрогнул и разошёлся с тихим, ощущаемым скорее костями, а не ушами, скрежетом, впуская его внутрь. Гостиная Слизерина утопала в привычном изумрудном полумраке. За окнами, в глубине Чёрного озера, проплывали тени безвольно дрейфующих рыб, лениво колыхались тёмные щупальца водорослей, а мрак воды давил на стекло, будто хотел прорваться внутрь, забрав с собой в вечную тьму всех, кого сможет настигнуть. Несколько студентов ещё не спали: кто-то сидел за книгами, пытаясь слипающимися глазами выцепить хоть какую-то кроху нужной информации, которая, однако, ускользала от них быстрее, чем те успевали увидеть её очертания; кто-то тихо переговаривался у едва горящего камина. При появлении Тома разговоры стихли, взгляды скользнули в его сторону, тут же отведённые в сторону, словно один его облик обжигал сетчатку, но в коротких мгновениях их пристального внимания можно было заметить всё: от фанатичного восторга, подкреплённого образом «истинного слизеринца», до едкой, едва прикрываемой зависти, которая в этом волшебном мире если не высказывалась напрямую, то точно таилась в глубине каждой души, какой бы чистой та не старалась казаться, — но Том прошёл мимо, не обращая на это внимания и не задерживаясь ни на миг.       — Реддл! — с привычно подобострастно-насмешливым тоном окликнул его Малфой, в надежде кинуть какой-то свой едкий комментарий либо о сегодняшнем дне, либо о какой-то конкретной личности, но Том даже не обернулся, уже предвкушая, о чём будет данный разговор, на что Забини, сидящий подле Малфоя, непонимающе выгнул одну бровь, видимо тоже желая что-то добавить, но не стал — равнодушная спина Тома ясно дала понять: диалога не будет.       Он медленно и уставши поднялся к своим покоям. За дверью стояла привычная и манящая тишина, в которой можно было уловить стук сердца о стенку рёбер — одно лишь отсутствие звуков даровало ему то блаженное ощущения спокойствия, которого он не мог найти ни в библиотеке среди единого шелестящего гомона чужого обучения и мириада слов, разбросанных заумным, академическим калейдоскопом по страницам тысяч книг; ни в гостиной факультета, которая, как уже стало ясно, всегда была готова встретить его до омерзения привычным сборищем взглядов на любой вкус и цвет; ни уж тем более в коридорах самого замка, где можно было наткнуться либо на заблудшую душу, стремящуюся невесть куда, либо на молчаливое давление стен, которые будто бы отторгали само существование Тома. Здесь же были те же стены, то же давление, но тут не было надобности ждать любой неудобной встречи из-за угла или терпеть присутствие того, кого хотелось бы прикончить прямо здесь и сейчас. Это было его место — и этим оно было прекрасно. Том сбросил мантию прямо на стул, чувствуя, как плечи наконец расправляются, не ощущая лёгкого, но постоянного давления ткани; расстегнул жилет, мигом вдыхая полной грудью, не скованной жалкими, но крепкими пуговицами; следом кинул и галстук, всё его обучение висящий поджидающей удавкой на его шее. Тело уже нестерпимо жгло от усталости, каждая мышца ныла от напряжения, засевшего в глубине его тела и выходящего наружу от вечера к вечеру. Всё, что ему хотелось, — скорее погрузиться в сон, но его планам всё ещё мешал отголосок той зелёной вспышки, промелькивающий в его голове раз за разом, как надоедливая муха перед глазами. С каждым мгновением, проведённым на кровати под счёт секундной стрелки, ему казалось, что сна ему сегодня ждать не придётся, но, ближе к середине ночи, его веки медленно, но верно сомкнулись под свинцовой тяжестью усталости и он наконец провалился в грёзы.       Сон накрыл его внезапно, тяжёлой пеленой, и в одно мгновение привычный мир растворился во всепоглощающем мраке, изредка прерываемом тускло-зелёной волной усталости, медленно проплывающей перед глазами, но исчезающей так же скоротечно, как она и появилась. Затем тьма сомкнутых век закрутилась, вспыхивая бледными оттенками цветов, казавшихся такими незнакомыми, — и среди всего марева, стоящего перед глазами, вдруг стал проглядываться образ, окружение чего-то неизвестного, но утягивающего за собой неимоверным грузом прямо на дно этого тёмного омута. Том вдруг оказался в зале, который сперва показался ему чужим — не просто неизвестным, а прямо-таки враждебным местом, будто в каждой тени прячется нечто, готовое броситься на него в любой момент и разорвать — и до омерзения претенциозным, а затем — пугающе знакомым, как блёклое воспоминание, вклинившееся меж мыслей раскалённым ножом, или старая, давно забытая рана, внезапно отозвавшаяся рвущей болью, что пронзила всё тело. Потолок уходил ввысь, теряясь в кромешной темноте, напирающей со всех сторон, и опирался на каменные колонны, изрезанные древними узорами, от которых веяло холодом веков, несгибаемой мощью и лёгким, едва уловимым флёром забытой магии, давно сгинувшей в анналах истории. Воздух в помещении был пропитан сыростью, сквозь которую тянулся гнилостный запах мха, плесени и застоявшейся воды, словно он попал на дно колодца в далёкой деревушке, оставленной её жителями столетия назад. Где-то вдалеке эхом перекатывался скользкий шёпот, похожий на шипение. Змеи… Ползучие твари, раньше для него ассоциировавшиеся лишь с символом его факультета, — сейчас же они стали какофонией из шелеста и шипения, слившихся воедино. Реддл резко поднял палочку, внезапно почувствовав исходящую откуда-то из тьмы угрозу, но магия, казалось, вовсе и не собиралась отзываться на его приказ, словно место, в котором он находился, само глушило любое проявление волшебства, делая каждое заклинание в этом пространстве бессильным. Том нахмурился, уже думая, как ему поступать дальше, и в этот миг по полу скользнула чья-то длинная тень, мелькнувшая перед его глазами тёмным знаменем. Мигом обернувшись, он заметил впереди, у подножия гигантской каменной колонны, как там извивалось змееподобное существо. Оно было огромным, его тело было покрыто чешуёй цвета густой смолы, отливавшей глубоким зелёным оттенком в редких бликах невесть откуда взявшегося света, а янтарные глаза с двумя узкими вертикальными щёлочками вместо зрачков не сводили своего тяжёлого взгляда с Реддла, но существо не двигалось, будто застыв в ожидании. Просто лежало… и смотрело.       Том с осторожной уверенностью сделал шаг ближе, отчего тень дрогнула и существо медленно, со скользящим шелестом подняло голову. Глаза его сверкнули тусклым светом, а где-то в их глубине, кроме спокойствия хладнокровного хищника, промелькнуло что-то ещё, напоминающее то ли презрение, то ли холодное разочарование — и в тот же миг всё тело существа стало меркнуть: чёрная чешуя утратила свой блеск, став осыпаться серой пылью, а и без того тусклые глаза вовсе потухли, покинув тёмную морду твари, как два светлячка, растворившихся в кромешной тьме — змея исчезала, как мрачный сон на рассвете, как тьма в далёком углом под натиском внезапно прорезавшегося сквозь пелену луча света. Реддл протянул было руку, но пальцы успели схватить лишь пустоту да пару пылинок, тут же растаявших в его ладони, как мираж посреди пустыни.       В зале вдруг стало темнее — уже и колонны погрузились в чернильную муть, скрываясь из поля зрения — шёпот тьмы, перекрываемый резко усилившимися шипением и шелестом, зазвучал громче, в этом нарастающем гуле ему слышались разные слова — звучащие дико и искажённо, но понятные настолько, будто тени говорили с ним на родном языке. Шипение, зов, чьи-то обрывки фраз, переплетённых в одну повторяемую мантру. Он различал лишь одно, что выделялось во всех перекликаемых фразах: «смерть… смерть… смерть…» - хотелось услышать больше, пойти глубже и провалиться в этот шёпот с головой, но Том резко распахнул глаза, вынурнув из пучин сна, словно пловец со дна водоёма, и тревожно огляделся: комната всё ещё тонула в привычном зелёном полумраке — колеблющиеся блики от воды Чёрного озера за окнами ползли по стенам, словно живые и до боли в глазах подвижные узоры. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя липкую испарину, выступившую на лбу. Слишком явственно в памяти ещё жили каменные колонны, тяжёлый шёпот, громадная тень змеи и безостановочно напирающая тьма.       Реддл сел на кровати, рывком стянув с себя простыню, будто хотел стряхнуть остатки сна, но вместо облегчения ощутил странную и ноющую тяжесть в груди. Казалось, сон был не кошмаром, а намёком. Но на что? Реддл поднялся с постели, холодный камень пола под ногами будто стянул остатки наваждения, возвращая его в реальность. Он заставил себя встать прямо, принимая привычную надменную стать, хотя тело всё ещё помнило вчерашнюю пульсирующую боль.       Том оделся почти машинально, по инерции, привычным, отточенным ритуалом: белая рубашка, тёмная жилетка, галстук, — каждая деталь его костюма словно помогала вернуть себе утраченное в пучинах непонятной тьмы равновесие. Затем, наклонившись к умывальнику, плеснул на лицо ледяной воды, чувствуя, как кожа бледнеет и покрывается мурашками, пока холод пробирает до глубины костей, заставляя мышцы напрячься в уже привычном спазме, и провёл пальцами по чуть взъерошенным после пережитого во сне волосам, вернув их в привычную причёску и встретившись взглядом с собственным отражением в зеркале. На миг ему показалось, что из глубины стекла на него смотрит кто-то другой — бледнее, с болезненными темными кругами под глазами, выражавшими привычное презрение и самодовольство, но возведённые в абсолют, бьющие с такой настойчивостью, что сам Реддл невольно сморщился, — отражение будто бы жило отдельной жизнью, то ли искажая действительность… то ли просто показывая, как его видят — или увидят в будущем — другие. Том лишь протяжно и с ощутимым раздражением выдохнул, привычным жестом поправил галстук и вышел из комнаты.       Коридоры Слизерина встретили его уже осточертевшим утренним гулом: с верхних этажей доносились отдалённые голоса и зевки просыпающихся студентов, торопливые шаги, хлопанье дверей. Даже здесь, в подземельях, слышался ровный ритм пробуждающегося замка: журчание труб, мерное капанье воды, едва различимый шум сотен голосов и диссонирующих шагов над головой. Том шёл быстро, будто хотел отгородиться от всего этого утреннего оркестра, пропитанного вынужденным единением и вялым оживлением, уйти не столько от других, сколько от самого себя и остатков липкого сна, которые ещё держали его память, словно оплетая его паутиной и погружая в кокон замкнутого рассуждения о его мотивах. В голове звучала одна мысль: библиотека. Там должны быть ответы — или хотя бы следы ответов. Тем не менее, для этого ему сначала стоило выйти в широкий переход у лестниц, дойдя до которой движение само собой замедлилось. Впереди, будто поджидая его, стояли двое «стервятников», уже вдоволь попившие кровь у Реддла: Гермиона Грейнджер, прижавшая к груди тяжёлую стопку книг, и Дамблдор, с той неторопливой, почти рассеянной манерой, — образ напоминал ученикам старого мечтателя, витающего в облаках и искренне верующего в то по-детски наивное «волшебство» волшебства, но лишь единицам было видно, что каждый жест и взгляд выдавали в нём тонкого и — что самое главное и раздражающее — молчаливого стратега, привыкшего просчитывать ходы куда дальше, чем собеседники могли себе представить, и скрывающего детали своих планов ото всех: от ненужных ушей, от своих союзников, даже от жалких пешек в своей игре и, как порой казалось, от самого себя.       Том замер лишь на миг, будто решая: шагнуть дальше, совершенно не обращая внимания на эту парочку, или остановиться, чтобы побыть паинькой и «примерным студентом». Размышление длилось одно короткое мгновение, склонившись в сторону первого варианта, но этой доли секунды оказалось достаточно, чтобы их с Гермионой взгляды пересеклись: его — с привычной долей самодовольства и презрения, притупленных нежелательным и неожиданным пробуждением, её — как всегда холодно-любознательный, смотрящий на Реддла скорее как на объект изучения, нежели на студента. Грейнджер едва заметно дёрнулась от такого внезапного внимания и возможного раскрытия её «исследования», в котором она не признавалась даже себе, прикусила губу так сильно, что на нежной коже проступила бледная полоска. В её глазах скользнуло то, что она отчаянно пыталась спрятать, — тонкая дрожь страха, приправленная лёгким смущением и сплетённая с упрямой решимостью. Том уловил это сразу, как зверь, почуявший запах крови — а значит и ослабленную, готовую добычу — и, пока уголок его губ дёрнулся в лёгком предвкушении, в груди кольнуло нечто до дрожи приятное. Она боялась. Его. Но гораздо интереснее было нечто другое: стоявший рядом Дамблдор, тихий, неподвижный, словно молчаливый обелиск, но всё видящий. Его голубые глаза за полукруглыми очками задержались на Томе дольше, чем было нужно, и в этом взгляде не было ни удивления, ни осуждения — только пристальное внимание, настолько явное, что казалось, он разгадывает и пытается запомнить каждую черту его лица и каждую отблеск чего-то сокрытого в глазах.       — Доброе утро, Том, — произнёс Дамблдор первым. Его голос звучал мягко, почти ласково, но под этой тонкой оболочкой чувствовалось иное — осторожное испытание, будто каждое слово было брошено не для приветствия, а чтобы уловить малейшую реакцию собеседника — особенно такого, как Том, который не привык ощущать себя хоть на каплю ниже по статусу и влиянию.       Том едва заметно склонил голову, сохраняя идеальную вежливость, а его голос прозвучал отточенно, пускай в нём, как случайный порыв сквозняка через распахнутое окно, скользнуло знакомое недовольство и раздражение:       — Профессор.       Реддл, довольный этим кратким и минимально необходимым обменом слов, уже шагнул было дальше, но директор чуть изменил положение корпуса, шагнув чуть вбок, и проход сам собой оказался перекрыт. Голубые глаза за полукруглыми очками будто блеснули чем-то опасным для Тома, словно предвкушая и предупреждая о грядущем, и голос директора вдруг прозвучал мягко, почти доверительно, что, однако, на контрасте с тяжестью взгляда заставляло напрячься ещё сильнее.       — Мне бы хотелось побеседовать с вами, Том, — продолжил Дамблдор, не спуская с Тома этого пронзительного взгляда. — Загляните ко мне после занятий. Пожалуй, чашка чая не повредит ни вам, ни мне.       Это прозвучало как приглашение, но Том уловил в интонации приказ, звучащий, скорее, как уведомление о скором проходе на эшафот. Мягкий, обёрнутый в вежливость, но всё же приказ — как камень, брошенный в лицо, но зато заранее обёрнутый в шёлковую ткань. Он замер, на секунду встретившись с этим спокойным взглядом директора. Откуда-то из глубин сознания поднялась привычная, почти забытая ярость — он ненавидел, когда его ставили в положение проблемного ученика или пытались читать его, как открытую книгу.       — Конечно, сэр, — произнёс он наконец, выдавливая вежливую маску. — После занятий.       — Замечательно, — тихо сказал Дамблдор, — До скорой встречи, Том.       Реддл, напоследок бросив на Грейнджер взгляд, пропитанный недовольством до самых глубин зрачков, чем заставил ту быстро отвернуть свою голову в сторону, двинулся дальше по длинному коридору, обрамленному разнообразными портретами и статуями, которые шептались при виде него, точно ожившие свидетели чужих тайн, ненаказуемые сплетники и надоедливые подпевалы, чем явно нагнетали и без того раздражающую ситуацию, но, будучи окружённым толпой учеников, он старался не поддаваться лишним эмоциями — пускай некоторые портреты ему искренне хотелось сорвать, свернуть в трубочку и отправить в далёкое путешествие по трубам Хогвартса — и тем более не показывать своё изможденное после долгих мучений во сне лицо, хотя внутри всё же что-то продолжало нудно гудеть, словно его душа превратилось в осиное гнездо, по которому, вот уж неудача, несколько раз подряд уже врезали палкой. Раздражение, оставленное встречей с Дамблдором, не угасало, даже напротив — оно расползалось в мыслях, пуская корни в его сознание и смешиваясь с давящим ощущением чужого взгляда, прячущегося где-то в тени, в каждой щели замка, за каждым портретом и под каждым камнем.       Хогвартс же в утренние часы жил своей особой, неуклонной жизнью. Каменные своды дрожали от многозвучного гула из смеха, унисона быстрых шагов от сотен пар ног, несущих тела незримо куда, злосчастного шелеста страниц, который, как показала практика, не прекращался даже по ночам — лишь затихал до едва уловимого шороха, и хора спешно захлопывающихся портфелей. По винтовым лестницам нескончаемыми потоками тянулись группки учеников, стремительно смешивающиеся в единое и шумное столпотворение, а воздух был густ от запахов свежего хлеба и масла, доносившихся с завтрака в Большом Зале, который Реддл решил благополучно пропустить. Первокурсники, толкаясь и переговариваясь — что, однако, быстро превращалось в перекрикивания — едва не сбивали друг друга с ног, тогда как старшекурсники двигались более размеренно и, что самое главное, терпеливо. Однако, стоило Реддлу свернуть на более оживленный проход, гомон постепенно начал стихать: одни, словно им вырвали языки, резко умолкали на полуслове, стоило им заметить Реддла; другие торопливо сворачивали в сторону, то ли из уважения, то ли из страха; третьи вовсе предпочитали не попадаться ему на глаза, чуть ли не вжимаясь в стены, пока он не пройдёт мимо. Он чувствовал себя кораблём в море, что разрубал напирающие волны лишь своим непоколебимым присутствием — и, всё же, это позволило Тому пробираться сквозь эту утреннюю суматоху так, словно она его вовсе не касалась, чему он был несказанно рад. Когда он, наконец, свернул к коридору, ведущему в кабинет Защиты от тёмных искусств, шум замка постепенно стих, словно кто-то приглушил звук или загнал самого Реддла под плотный стеклянный купол. Здесь воздух был плотнее и, по ощущениям, даже холоднее. Несколько учеников стояли у дверей, торопливо переговариваясь в обсуждении предстоящего занятия, но при его приближении они, последовав примеру своих сокурсников из коридора, замолкли и расступились, освобождая проход.       Тяжёлая дверь класса Защиты от тёмных искусств со скрипом распахнулась. Внутри уже стояла та самая вязкая тишина, покрывающая всё помещение плотной паутиной ожидания, что появлялась всегда до начала урока Снейпа. Студенты, некоторые уже сидящие, другие — только проходящие к своим места, как и обычно, ждали урока с ярко выраженным напряжением, стараясь даже дышать тише, будто любое неосторожное движение могло привлечь на себя холодный взгляд профессора. Том, в отличии от них, вошёл спокойно, с привычной уверенностью, и этого было достаточно, чтобы головы ближайших к выходу учеников непроизвольно дёрнулись в его сторону с отражением тихого ужаса на лицах, словно они ожидали такого уверенного прихода только от самого Снейпа — или чего похуже, что посмело вторгнуться во владения сурового профессора с такой лёгкостью, но, завидев его, их физиономии искажались немым вопросом: «А он-то что?». Том лишь хмыкнул и прошёл между рядами так, будто не замечал ни взгляды, ни приглушённый шёпот, и опустился на своё место, тут же заметив, что за учительским столом уже возвышался Северус Снейп, чей образ, казалось, сливался с тенями позади него. Его чёрная мантия спускалась тяжёлыми складками, а длинные тёмные волосы прилипали к скулам. Узкие глаза Снейпа на мгновение пронзительно сощурились, когда Реддл сел, и уголок его тонких губ дёрнулся едва заметно — то ли в насмешке, то ли в его фирменном холодном презрении.       — Раз уж все соизволили занять свои места, — протянул Снейп голосом, похожим на шелест ножа по стеклу, и тут же отчеканил:       — Начнём, — фраза облетела затихший кабинет и, многократным эхом отразившись от стен, повисла в воздухе.       Урок, по всем ожиданиям, должен был идти привычным чередом — тема занятия была ничем не выдающаяся и, можно даже сказать, была до ужаса банальной; студенты, как и всегда, нервные, но никто на внезапные глупости не претендовал — но что-то начало выбиваться из привычной картины учебного процесса: едва минула минута, как воздух, доселе спокойно циркулирующий по кабинету, будто поменял своё направление, и Тому показалось, что кружащие потоки стали стягиваться именно к нему — по крайней мере, у него по спине пробежал холодок, а на душе было тонкое, едва заметное для восприятия, но продолжительно зудящее на краю сознания ощущение, что за спиной находился некто незримый, — и, как будто мир сам прочувствовал мысли Тома, в следующую секунду рядом с ним раздался глухой шелест — сначала упала одна книга, потом вторая, третья, точно чья-то невидимая рука поочерёдно стягивала их со стола, оглашая мигом замолкшее помещение всё новым и новым стуком падающих фолиантов, отдававших в четырёх замолкших стенах грохотом канонад. Пожелтевшие от времени страницы затрепетали в воздухе, а пыль, копившаяся на них, казалось бы, столетиями, всколыхнулась в воздухе золотистыми искрами, блеснувшими в свете ламп неестественным сиянием, но тут же потухшими и осевшими на пол. Кто-то из студентов тихо вскрикнул, и этот звук тут же утонул в гробовой тишине, пронзившей резко оказавшийся спёртым воздух насквозь. Но и это не было концом неожиданных событий: с протяжным, почти болезненным скрипом, напоминавшим скорее искажённый смех какой-то дряхлой карги, за спиной Реддла медленно распахнулся шкаф. Тяжёлые дверцы раскрылись сами собой, и из его темноты, в облачке всё той же пыли, будто бы выплыл массивный том. Он упал с глухим ударом и распахнулся на каменном полу, страницы в нём перелистнулись сами, будто их трогала чужая, невидимая рука.       Все в классе с ошеломлённой быстротой переводили взгляд от упавших фолиантов к шкафу, а затем — друг на друга, пытаясь найти в глазах соседа подтверждение, что им это всё не причудилось. Кто-то неуверенно наклонился, словно хотел шепнуть что-то соседу, но слова застряли у них в горле, не в силах сформировать из себя хоть что-то осмысленное для описания увиденного. Хогвартс — место волшебства и не менее волшебных странностей, все это знают, но внезапное падение книг с нагнетанием атмосферы на уроке по Защите от тёмных искусств, который и призван противодействовать такой неведомой чертовщине? Это было на грани несмышлёного понимания большинства здесь находившихся. Большинства, но не всех — наконец, профессор, всё это время неподвижный, словно высеченная из гранита статуя, медленно повернул голову в сторону излишнего шума. Лицо его оставалось непроницаемо-спокойным, но голос, прозвучавший в тот миг, был ровен и холоден, как сталь по стеклу, и одной этой интонацией он мгновенно обрубил нарастающий страх:       — Тишина во время занятия. Кто-нибудь соблаговолит объяснить, что именно здесь произошло? — его глаза мигом скользнули по всему кабинету, будто бы ища ответ на лицах учеников, и задержались конкретно на Реддле на секунду дольше необходимого.       Никто не ответил. Не мог ответить. Даже вздохи стали тише — ученики сидели, опустив глаза, стараясь не встречаться с профессором взглядом, будто сам факт его внимания мог стать для них приговором.       — Садитесь ровно, — произнёс он ледяным голосом. — Если вы не в состоянии выдержать падение пары старых книг, то о какой защите от тёмных искусств вообще может идти речь?       Тишина стала ещё гуще — стало казаться, что все перестали дышать.       — Сегодня, — продолжил он, медленно проходя между рядами, — Мы приступим к теме, которую, судя по вашему виду, многим следовало бы изучить особенно тщательно. «Простейшие методы ментальной защиты», — его тон заострился, выделяя название темы, а взгляд на миг скользнул к Реддлу. — Потому что иногда враг не нападает извне, а сразу появляется в вашей голове.       Реддл сидел неподвижно, будто всё происходящее вокруг не имело к нему ни малейшего отношения, хотя внутри его терзали смутные сомнения, медленно перерастающие в убеждённость, что произошедшее напрямую связано с ним. Однако на его лице застыла почти совершенная холодная собранность — та самая, за которую его привыкли уважать… и опасаться. Единственной, кто почувствовал хоть что-то странное в произошедшем, была Гермиона, сидевшая на первых рядах и ранее не выделявшаяся на фоне других учеников, словно не хотела попадаться на глаза Снейпу… или самому Реддлу: она, наблюдавшая внимательнее других, уловила то, что легко можно было пропустить — перо в пальцах Реддла дрогнуло, и эта едва заметная дрожь, которую остальные могли принять за несущественную деталь или за простую реакцию на внезапный громкий звук, выдавала намного больше, чем вся его безупречная осанка.       Снейп, словно не заметив неловкость — или попросту не желая акцентировать внимание на данном инциденте хоть ещё одну лишнюю секунду, подошел к упавшей книге и вернул её на полку, хлопнув напоследок крышкой шкафа, глухой звук разлетелся по затихшему кабинету с мощностью взрыва, отчего несколько студентов дёрнулись. Его чёрные глаза окинули ряды учеников, заставляя каждого, кто встретился с ним взглядом, возвращать своё внимание к своим столам или тетрадям.       — Довольно, — наконец произнёс Снейп низко и тягуче. — Открывайте учебник на двести второй странице…       По классу пробежал ропот, которому тут же вторил шелест страниц, кто-то из учеников едва заметно выдохнул, словно весь тот колоссальный груз напряжения свалился с их плеч одним махом.       — В бою против тёмных магов, — продолжил Снейп, звук его голос проскользил по классу, как внимательная змея, оценивающая свою новую жертву, — Заклятия, воздействующие на разум, порой опаснее любого мощного боевого заклинания. Они сеют панику, заставляют вас видеть угрозу там, где её нет, или, напротив, игнорировать смертельную опасность у собственных ног. Магия, воздействующая на восприятие, — оружие тех, кто умеет ею пользоваться… против тех, кто не может от неё защититься. То есть, вас.       Он сделал паузу, позволив словам осесть тяжёлой ношей на каждого из присутствующих. Кто-то из учеников громко сглотнул, кто-то — нервно кашлянул.       — Мы рассмотрим три базовых заклинания, направленных на разрыв подобных чар, — продолжил он, полностью игнорируя реакции остальных. — Каждый из вас будет обязан отработать их в паре. И пусть вас не обманывает простота упражнений — тот, кто в реальной схватке не сумеет сохранить контроль над разумом, уже мёртв.       Он обвёл взглядом класс и, будто нарочно, произнёс:       — Реддл. Грейнджер. Встать.       В классе зазвучал еле слышный шёпот — в некоторых случаях, даже едва ловимые смешки, оседавшие где-то на краю слуха; кто-то из учеников сжал побелевшие от натуги губы, стараясь скрыть улыбку, другие же переглянулись, ожидая хлеба и зрелищ. Гермиона резко выпрямилась, ощущая, как жар приливает к лицу. Она хотела возразить, но её слова застряли в горле — спорить со Снейпом было бесполезно и она это прекрасно знала.       Том поднялся плавно, без тени удивления на лице, будто это назначение было лишь естественным — более того, единственно возможным — ходом событий, к которому он был готов изначально. Его тёмные и бездонные глаза встретились с глазами Гермионы, и та ощутила, как сердце предательски ухнуло вниз, а Том не мог не отметить, что, пускай он и был к этому готов, после вчерашнего один вид лица Грейнджер вызывал у него новый приступ раздражения, который приходилось активно подавлять, чтобы тот не прорвался на выражение лица или — что было бы ещё хуже — в его собственные действия.       — Вперёд, — лишь холодно дополнил свой предыдущий приказ Северус, — Сегодня вы попробуете наложить чары ментального воздействия и затем снять их. Надеюсь, труда это не составит.       Они заняли позиции в центре комнаты, разделённые лишь полосой света и жалкими метрами расстояния, которые совершенно ничего не значили в мире магии, где скорость и дальность гаснут на фоне личной волевой мощи. Тишина легла на класс плотным куполом, под которым слышалось лишь слабое шуршание страниц учебников да прерывистое из-за предвкушения дыхание сидящих за партами. Напряжение в помещение нарастало — неявно, но с той силой, от которой хотелось отвести взгляд.       Гермиона сжала палочку в ладони, будто это была последняя нить, связывающая её с этим миром, последний оплот защиты, который у неё остался в борьбе с… ним. Но Реддл стоял недалеко напротив — и его присутствие искажало всё вокруг. Он словно тянул на себя целое измерение, искривляя и без того непостоянные потоки магии и вытесняя из него всё остальное, оставляя лишь себя в центре внимания. От его холодного спокойствия веяло несоразмерной и непоколебимой силой, которая пугала до едва заметной дрожи в пальцах и веках и одновременно с этим притягивала, вызывая в одну секунду и отвращение, и напряжение, и странную, вымученную готовность и заставляя мурашки пройтись по коже от нахлынувшего азарта исследователя… и бойца.       Том вышел вперед медленно и, казалось, с особой осторожностью, озираясь по сторонам, но всё, что его цепкий взгляд успел заметить, — стадо смотрящих на него с излишним изумлением студентов — даже слизеринцы, которые днём назад шептались за его спиной в гостиной факультета, теперь пялились на него с хищным блеском во взгляде, явно ожидая услышать заветное: «10 очков Слизерину!»       Реддл встал перед Грейнджер прямо и явно без толики переживания. Казалось, вся аудитория, мигом обернувшаяся в сознании в затихшую в предвкушении арену, принадлежала только ему — и этого было достаточно, чтобы рядом с ним Гермиона ощутила пробегающий по коже холодок, кричащий ей на ухо: «Беги!», но вместе со страхом, к горлу подступило и другое, внезапно более назойливое чувство — сомнение, от которого в голове тут же посыпался рой вопросов: «Сражалась ли я когда-то с Реддлом?», «Почему я не помню, чтобы хоть раз видела, как он сражается?», «А как он подействует сейчас?» — все эти слова раскалёнными иглами проникали в недры сознания и Гермиона бы ещё долго стояла перед Томом, если бы он сам тактично не кашлянул с ощутимой долей раздражения в этом звуке, призывая её вернуться в реальность, отчего всё же ей пришлось шагнуть вперед.       Грейнджер чувствовала, как напряжение сжало её горло так, что стало трудно дышать, но она не позволила себе отступить, лишь сильнее сомкнула пальцы вокруг палочки — свой единственный якорь в этом зыбком настоящем, который способен был доказать ей, что она может сражаться и даже победить — даже если против неё встаёт то, что она не может — но очень хочет — до конца понять.       — Надеюсь, вы не возражаете, мисс Грейнджер, —произнёс Том ровным голосом, в котором вместо вежливости слышалась едва уловимая нотка высокомерной насмешки, присущей именно ему. — Confundus!       Слово сорвалось с его губ так естественно, будто он не колдовал, а приказывал. И приказывал так, что ослушаться было невозможно.       Гермиона на миг зажмурилась, чувствуя, как и без того беспокойные мысли в её голове забились в едином вихре, готовым разнести всё её сознание изнутри в считанные секунды, но она тут же подняла палочку в ответ. Голос её прозвучал даже твёрже, чем она сама того ожидала:       — Finite Incantatem!       Магия пронеслась искрой перед глазами, и тяжесть с плеч Гермионы мгновенно исчезла, словно с неё сорвали оковы. Она сделала глубокий вдох, только сейчас ощутив, что ей не хватало воздуха, и старалась не показать дрожь, хотя руки предательски потряхивало от напряжения.       — Снова, — сухо бросил им Снейп и его чёрные глаза сузились, явно оценивая и их магические потуги… и их реакцию на сам бой друг с другом.       Гермиона подняла подбородок и шагнула ближе к Реддлу:       — Stupefy! — заклинание сорвалось резче, чем она рассчитывала. Но Реддл даже не шелохнулся. Не видел надобности. Его лицо оставалось холодным и непроницаемым — и именно это было страшнее всего: он стоял, словно вызов и само заклятие были для него пустяком. Том хотел уже было послать ответное заклинание, но в этот момент в классе что-то изменилось: лампы над головами внезапно вспыхнули слишком ярко, словно несколько Солнц разом появилось прямо в классе, а затем разом погасли с громким и протяжным треском, многократно отразившимся от стен, оставив всех в полутьме. На полке позади Реддла с сухим треском распахнулась дверца и оттуда с грохотом вывалилась очередная книга, страницы которого открылись сами собой, мигом начиная бешеный водоворот перелистывания, как от мощного сквозняка или под напором невидимого, но нетерпеливого читателя, хотящего впитать каждое слово в этой книженции за какие-то доли секунды. Несколько учеников вскрикнули, все повскакивали из-за своих парт. Один раз можно списать за случайность, но дважды за один урок?       Гермиона застыла на месте, её взгляд тут же вцепился в Тома, не выпуская его из виду. Он стоял неподвижно, и только рука, сжимавшая палочку, едва заметно дрожала — непонятно только, от раздражения или волнения. Но теперь сомнений не оставалось — что-то было не так и это что-то не могло не подавать виду. Это делало его ещё более опасным — или интересным — в её глазах.       Снейп медленно подошёл к ним двоим. Его мантия прошелестела о каменный пол, и звук этого шороха, так напоминавшего змеиное шипение, разрезал тишину, как лезвие.       — Тишина! — протянул он спокойным низким голосом, однако одна фраза несла в себе больше власти, чем любой выкрикнутый приказ.       Он плавно шагнул к упавшей книге, поднял её и, обмахнув пыль с обложки, произнёс:       — Заклинания, наложенные без должной точности, всегда имеют последствия. Запомните это, чтобы потом не прочувствовать на своих же шкурах.       Взгляд профессора на мгновение задержался на Грейнджер, уголок его губ чуть заметно дёрнулся вверх в то ли надменной, то ли понимающей усмешке, когда в ответ на его слова Слизеринцы тихо захихикали в своих рядах, смеряя Гермиону взглядами разных оттенков: от привычного презрения до даже какой-то… досады, что зрелища — и, конечно же, победы Слизерина — не последовало.       Оставшаяся часть урока прошла в странной, весьма напряженной атмосфере, словно нить спокойствия кто-то натянул до предела, так и намереваясь её оборвать. Никто из учеников больше не осмеливался обращать внимание на упавшие книги или даже просто упоминать их, скидывая все происходящие события на бушующую погоду на улице или чрезмерную концентрацию магии во время этой короткой «дуэли», хотя в мысли к ним всё равно закрадывалась пелена страха, всё ещё нависая над ними дамокловым мечом. Гермиона же всё это время упорно делала вид, что сосредоточена на задании, которое все получили к концу урока. Хоть её мысли и должны были вертеться вокруг конспекта — или, не дай Мерлин, вокруг прошедшей дуэли — вместо этого они то и дело возвращались к несносному Реддлу, который теперь сидел с абсолютно безразличным видом, словно его совершенно не волновало произошедшее на сегодняшнем занятии. Но Гермиона видела. Видела, что волновало.       Грейнджер хотелось задержать свой взгляд на нём подольше, понять, куда плывут его размышления, увидеть хоть ещё одну деталь, которая выдаст его внутреннее состояние ещё больше, однако Снейп, встав со своего места, чуть громче обычного провозгласил:       — На сегодня хватит. Все свободны.       Когда урок закончился, студенты шумно поднялись, торопясь покинуть класс, который в их разговорах уже нарекли «проклятым» или «полным неведомой чертовщины». Гермиона спешно собрала свои вещи и выбежала за всеми остальными в коридор, не дожидаясь ни Гарри, ни Рона, которые явно очень хотели поговорить с ней о случившемся на уроке. В груди у неё теснилось ощущение, которое она не могла назвать никак иначе, нежели стыд — она была абсолютно уверена, что проиграла. И пускай эта битва была прервана, не достигнув логического конца, после применённого ею Stupefy и последующей нулевой реакции от Реддла, она понимала, что шансов у неё не было. И это бесило — и притягивало — её ещё сильнее.       Оставшийся день для Грейнджер тянулся вязко и туго, словно она продиралась сквозь тянущиеся за ней тернии всё того же занятия. Гермиона пыталась отвлечься учёбой, но мысли снова и снова возвращались к утреннему инциденту. Всё казалось слишком ненормальным даже для безумного мирка Хогвартса: падающие ни с того ни с сего книги, распахивающийся с пугающим скрипом шкаф, странное свечение пыли и Реддл, чьи пальцы нервно дрожали от всего этого, пускай взгляд и сохранял извечную маску холодного спокойствия, которую Гермиона не была уверена, что он вообще может снять, будто он держал под контролем то, чего остальные даже не могли объяснить.       Когда же наконец настал вечер и уставшая Гермиона, в сопровождении не менее уставших — и, к тому же, непонимающих и жаждущих ответов на слишком большое количество вопросов — Гарри и Рона, вошла в Большой зал, где уже во всю расцветал шум и гам разговоров, смешанный с высоким звоном столовых приборов и запахом жаркого, которые вернули хоть какой-то клочок нормальной, привычной жизни, в которой не нужно было искать разгадку на то, что её не имеет, в сознание Гермионы, и где студенты оживлённо переговаривались: кто-то громко смеялся, на мгновение перекликая весь гам; кто-то особенно уставший после нудной лекции лениво клевал еду, но Гермиона, усаживаясь за стол Гриффиндора, почти сразу метнула взгляд на Слизеринский стол. Там, среди множества учеников, вновь восседал абсолютно спокойный и сосредоточенный Том Реддл, словно не он был источником утреннего переполоха. Он говорил что-то Забини и Малфою, но, почувствовав на себе чужой взгляд, на одно мгновение повернул свою голову в сторону, тут же выцепляя своим взглядом Гермиону. Совсем ненадолго, но достаточно, чтобы её ладони похолодели, а сердце пропустило удар, прежде чем тот вновь не отвернулся, продолжая диалог со своими прихвостнями.       — Ты чего такая бледная? Что вообще это было сегодня утром?.. — тихо спросил Гарри, подвигая к ней тарелку. — Книги, шкаф — мы, конечно, знали, что Снейп — странный профессор, на уроках которого редко бывает спокойно, но чтобы настолько?       — Всё в порядке, — соврала она, не отводя глаз от противоположного стола. — Просто сочтём это за мой проигрыш.       — Но это же совсем не так! — ответил ей Рон, всплеснув руками от возмущения, — Этот слизень Реддл точно что-то сделал не по правилам! Да и…       Но Гермиона не дала ему договорить, лишь сказав:       — Достаточно. Давайте… давайте ужинать.       Весь ужин прошёл для неё словно в полусне. Стоило только их маленькому диалогу закончиться, как её мысли тут же умыкнули куда-то далеко — туда, куда она не хотела возвращаться, но всё равно делала это день ото дня, час от часу и, порой, минута от минуты. Она почти не чувствовала вкуса еды и не слышала разговоров, окружавших её плотнейшим коконом, но она слишком явно ощущала ту невидимую нить, связывающую её с тем взглядом. Пронзительным взглядом, который, казалось, читал каждую фибру её души без её разрешения… и без зазрения совести.