Часть 17 : опять ссылка

— Кто знает, что вы в Петербурге? — и опять тот леденящий душу тон. Видеть, как тает его лёд, Аракчеевой направилось куда больше, чем чувствовать, как он гасит её огонь. Щеки всё ещё пылали огнём после только что случившегося. Простые поцелуи, а такая палитра эмоций. — Рылеев и Трубецкой, —Бенкендорф сжал челюсть от упоминания этих фамилий. Конечно, кататься и наматывать круги по Петербургу, писать и подписывать бесконечные бумаги, перебирать и перечитывать найденное после обысков — не самые приятные занятия. На лице генерала отражались бессонные ночи и сильный стресс. В темных с проседью волосах, кажется, прибавилось седины, на лбу пролегли новые морщинки, а круги под глазами стали темнее. Однако своего статного вида Бенкендорф не терял и продолжал внушать ужас. В сотый раз спрашивать про ожидающее её наказание было плохой идеей, поэтому Софи молчала, ожидая, пока он заговорит первым. Ощутив натягивающуюся струну напряжения с её стороны, Бенкендорф продолжил, надевая очки. — Пороть я вас не собираюсь. Ничего нового я от вас не услышу. Хотя душу отвести хотелось бы, — Бенкендорф в очках имел вид очень серьезный и зловещий. — Но примерно наказать вас можно и другим способом. Снова в ссылку отправитесь. У вашей семьи, кажется, есть ещё одно поместье в Польше, в глуши, — такая напыщенно-мечтательная констатация факта не сулила ничего хорошего. — Деревня, полная изоляция… Перспектива ссылки в дом детства была неплохой, но словосочетание «полная изоляция» заставило Софью вопросительно поднять брови. — Никаких гостей, только письма. Софья подумала, что при таком раскладе она превратится в овощ раньше, чем ее ссылка окончится. — Было приказано вернуть меня в Петербург… — Вы ещё не вернулись… официально. — Вы всё твердили о законе, а сами теперь его нарушаете? — не могла упустить возможность подколоть его Софи. — И вообще, я должна быть вместе со своими товарищами. — Для вас это станет бо́льшим наказанием, — проницательности у Бенкендорфа не отнять. Понимание, что она не будет рядом с друзьями, что она останется, отделавшись, в отличие от них, совершенно легко, будет для Софьи сущей карой. Неделя дороги выдалась просто отвратительной. Ещё не успела Софи забыть ужасные дороги западных губерний, больную от неудобного сна шею и времяпрепровождение лишь наедине со своими мыслями. С тихим ужасом смотрела она на предстоящую вторую ссылку, где не будет ни детей, ни Валович, ни тайного общества, а только редкие письма, заставляющие вспоминать о тех людях и о совместных приятных моментах с теплой улыбкой. Все мечты были разбиты, надежды разорваны в пух и прах. А самое страшное — сломаны и забраны десятки людских душ и жизней. В том числе и ее жизнь. Но тем, кто реально что-то мог, было глубоко всё равно. И как коснешься этой правды, к которой стремятся все, то ужаснешься и спрячешься в самый дальний угол, глотая слезы. Можно упрекать Бенкендорфа во чем угодно, но людей он знал отлично. Не так, как, например, поэты, а строго академически. Небольшое двухэтажное поместье, в котором Аракчеева провела почти всё детство, совсем не изменилось. Словно время с её отъезда замерло и дом только и ждал возвращения девушки. Старые слуги, трепетно следившие за домом, сначала долго молчали, глядя на Софи. Уж больно она напоминала им покойную пани и уж больно долго они её не видели. Потянулись дни. Дни без торжества, без вдохновения, без слёз, без жизни, без любви. Весь день барышни состоял из подъема в девять часов, небольшого завтрака, бесцельного обхода всего дома и редких, но сильных вспышек вдохновения. Также Софья периодически посылала объяснительные письма Бенкендорфу, где она, в силу обязанности, описывала всё, что делала. Обдумывая ежедневно ситуацию с восстанием и его результатами, она всё больше понимала, что это сведёт её с ума быстрее, чем тотальная изоляция. Ей почти не приходили письма — никто не знал, что она тут, снова в ссылке. Поэтому отыгрывалась Софья на посланиях Бенкендорфу, обязательно вставляя какую-нибудь фразочку. В первом своем письме она жаловалась на дороги, в следующем — на нашествие саранчи на поля, потом рассказывала ему о здешней прекрасной природе: «А какие рассветы! Изумительные только закаты, особенно когда холодно и солнце становится, как тут говорят, «Ружовым». Рассказывать вам сильно не буду, Вы лучше приезжайте». Бенкендорф читал их и представлял дерзкие интонации Софи, в которых было так много святой и даже детской искренности. Получая каждый день письма от неё, после он доставал из внутреннего кармана мундира тот самый листок, который уже успел немного помяться, а некоторые буквы подстерлись: «…трус, Который очень поздно по ночам устав Обнимает не жену, а полицейский устав…» Генерал коротко усмехнулся, пару секунд глядел на эпиграмму и сложил обратно вместе с попытками выдворить поэтессу из своей памяти хотя бы до возвращения в свое поместье. А Софья же трудилась над письмами, стараясь каждое сделать необычным. Отправив, она ложилась на холодный паркет и представляла, как он раздражался или усмехался читая ее новое послание: «Уважаемый цензор, вы не забывайте о чудной перспективе семейной жизни в домике с мезонином и желтыми обоями. Уверена, что многие целомудренные и верные закону невесты нашего пресвятейшего света будут рады составить вам такую компанию…» Прочёл Бенкендорф в письме через месяц после того, как эта женщина убедительно предлагала ему переключиться с чужих жизней на свою. Почему-то это письмо вывело его из себя, и он сжег его в тот же миг в камине. И, хоть он ей не отвечал никогда, но сейчас ответил с той же дерзостью и язвительностью: «Только после вас, Софья Алексеевна. С вами хоть на край света» Внутри себя он признавал, конечно, что цензурил ее стихи в большинстве случаев необоснованно. Всё реже Аракчеева писала про опасные веяния, и всё больше про природу, про любовь, хотя ранее почти об этом не писала. А Софья Алексеевна просто не знала, что делать со своими неведомыми ранее чувствами. Что бы ей ни снилось, а всё равно сон заканчивался глазами-айсбергами, жаром его тела, его губами. И ей было до странности приятно. Сперва она не хотела видеть подобных снов, но потом - пожалуй, даже желала. Часто, бесцельно рассматрвиая потолок или глядя в окно, она вспоминала, как он её целовал, какую массу эмоций она испытывала, потом стыдливо представляла, что его губы спускались к шее, к ключицам… При этих мыслях ее глаза закрывались, дыхание учащалось... Строки сами собой ложились на белые листы. Не всё она отсылала в Петербург, знала же: будет читать. А другие писала так, чтобы он не понял, что это про него. Тешить эго Бенкендорфа? Да никогда в жизни! В один из последних дней зимы, уже приготовившись ко сну, Софи уселась на широкий подоконник, с которого в детстве спрыгивал большой кот, побуждая любопытное и веселое детское сознание сочинять первые стишки. Она держала в руках неотправленные стихи, читала их, краснея, а потом читала возвращенное, что не прошло цензуру. Читала, что прошло цензуру. Тоже краснела, хоть на похабщину в них даже и не было намеков. Представляла, как читал эти стихи генерал, ожидая увидеть в её творчестве волну бурь и протестов, а получал в итоге что-то неизведанное ему. Сердце трепетно и осторожно стучало, словно боясь мыслей: а вспоминает ли он о ней? А что оно ней думает? А впрочем, какое ей дело до Бенкендорфа...