Часть 18 : Нежданный гость

Пущин как мертвец шел по коридорам Петропавловки. Он боялся умирать, но знал, что иного наказания ему не стоит и ждать. — Иван Иванович, — вздохнул Бенкендорф, когда к нему привели молодого человека. Не церемонясь, он сразу перешёл к делу. — Вам ведь умирать не хочется? Пущин насторожился. О чем он? Неужели о смягчении приговора? Тогда что он попросит взамен? Пущин давно усвоил, что просто так ничего в этой жизни не дается. — Расслабьтесь и присядьте, — генерал отложил бумагу и перо, словно показывая, что ничего, кроме разговора, не будет. — Вам, можно сказать, повезло. В отличие от Муравьева-Апостола или Рылеева. Поэтому вы можете надеяться на каторгу. Парень, глаза которого ещё недавно горели ярким огнём, смотрели прямо и гордо, были пусты и обращены в пол. С его стороны вдруг послышался всхлип. Александр Христофорович не собирался отпускать бунтовщика так просто и так быстро. Прямо перед Бенкедорфом лежал слегка потёртый лист бумаги, письмо, которое не дошло до своего адресата. Всего пара таких искренних строк вызывала в центре всея Руси больше необоснованной злости, чем «Ода Вольность». «А может и хорошо, что Пущина не будет...», — подумал вдруг Бенкендорф и тут же внутренне содрогнулся от отвращения к самому себе. Эта женщина погубит и его душу. — Вы хотели жениться на мадемуазель Аракчеевой? — такие по-наглому прямые вопросы были вполне в его стиле. Взгляд Бенкендорфа задержался в пустоте за спиной Пущина. Он вспомнил её. Ваня молчал, гадая, к чему Бенкендорф говорит о ней. Неужто её нашли и задержали... Господи, эти мысли были ещё хуже, чем мысли о собственной участи. — Вы читали письмо, — голос Пущина окреп. Хуже смерти может быть только то, что лезут прямо в душу. — Это послужит вам хорошим уроком, — укоризненно констатировал Бенкендорф. — За что вы её любите? Ивану было странно слышать слова о любви от этого человека. — Советую не молчать. Ваша жизнь зависит от ваших слов. Полагаю, ваша жизнь вам еще пригодится, — Бенкендорф чуть наклонился вперёд. — К чему вам это? — буркнул Ваня. — Не в вашем положении задавать вопросы. Потому ли, что Пущин любил Софи, или от чего другого, но молодой человек сделал неожиданно верное предположение, почему генерал спрашивает о ней. Внутри Пущина всё возмутилось. Находясь в другой ситуации, он бы посмеялся: Бенкендорф интересуется женщиной, да ещё и той самой ненавистной Аракчеевой! — Не ломайтесь, Иван Иванович, Вам всё равно это в Сибири ни к чему. А ей очень даже... Помолчав, собирая силы в кулак, Ваня начал: — Она любит цветы, очень любит. Она вообще всё любит. Софьюшка умеет любить, — Бенкендорф смерил задержанного холодным взглядом. — Она любит пахлаву, до ужаса. Её глаза блестят ярче, когда она смотрит балет. Но она недолюбливает оперу, ходит лишь для того, чтобы побродить по пустому театру. Она мечтает о путешествиях, особенно по России, в частности по древним монастырям. Её увлекает всё. С ней можно и в галерею пойти, и цветы в саду сажать. Софи вспыльчива, эмоциональна, но она такая живая, искренняя! Пусть она и больше предпочитает говорить, но вряд ли вы найдёте лучшего слушателя. Она прекрасно поёт, но не афиширует это, поэтому поёт только в узком кругу и только русские народные песни или цыганские романсы. Как-то она даже пела польские песни. А ещё она хотела бы быть учителем в нашем лицее. Эти мысли у неё были ещё до выпуска. Она всегда восхищаясь Куницыным: Софи видела, какое влияние он оказывает на нас, видела ,что профессор остался навсегда в каждом из нас и останется в наших потомках. Её восхищает преподавание, она мечтает рассказывать детям о... — Пущин запнулся, вспоминая, кому он это рассказывает. — Свободе, равенстве и братстве, я вас понял, — резко оборвал его Бенкендорф. И не сказал более ничего.

***

Весна на западе всё не хотела приходить, как и спокойствие в душу Аракчеевой. Единственные, кто ей писал — это Пушкин, который рассказал, что собираются делать с каждым из декабристов, и её двоюродная сестра, Цилина. Она приезжала к ней во время ее первой ссылки. А теперь нельзя. Тогда Цилине пришлось ехать дня два, теперь же их разделяло лишь поле. И то нельзя встретиться. Множество раз девушки думали нарушить запрет, но Софи понимала, что если ещё что-нибудь вытворит, то будет уже не так весело, как раньше. Да и близких людей было очень жалко, ведь они-то точно пострадают. Весна приходила постепенно, периодически уступая свои позиции обратно зиме. Тонкая изморозь лежала на траве в полях и лесах. Совсем свихнуться от одиночества Софье не давала её няня. Глядя, как женщина вышивает или ещё чем-нибудь занимается, Аракчеева вспоминала, что Сашу в Михайловском тоже из тоски няня вытаскивала. Всё-таки замечательные это женщины! Вскоре восхищение уступало внимательности. Подолгу глядя на няню, Софи отмечала, как она изменилась. Морщинки залегли на лбу, возле глаз, на щеках. Глаза няни не утратили нежности, но стали печальнее, намного взрослее. Иногда тётенька (так ласково называла Аракчеева няню) начинала тихо плакать, вспоминая маленькую воспитанницу, вспоминая её мать, которую тоже знала ещё маленькой девочкой. Только когда Софи выросла, то поняла, как искренне её любила тётенька. К середине апреля весна взяла верх. Резко стало тепло, распустились почки. Но веселее Аракчеевой не становилось. Чем только ни занималась панночка! И в деревне чем-то старалась занимать крестьян, и детей их читать и писать научила, и давно оставленный дом полностью перевернула вверх дном, перебирая старые вещи, исследовала в детстве недоступный чердак, всю библиотеку перечитала. Пробежал май и два месяца лета. Данзас за всё это время ни разу не написал Аракчеевой, заставив её волноваться. О казни пяти декабристов Софи узнала от Пушкина. Двадцать пятого июля она ни сказала ни слова. Весь день лежала, уткнувшись в стену. Встала она только три раза: утром, днём и вечером, и то лишь затем, чтобы помолиться. — Ды куды ж вы?! — возмущалась пожилая служанка, только вот её негодование благополучно игнорировалось. Приехавший гость совершенно нагло шел по дому, заглядывая в каждую комнату. Обычная крестьянская женщина хоть и пугалась его холодного взгляда, но раздражение её было сильнее. Август, и так дел невпроворот, а тут ещё этот нервирует. Когда приехавший подошёл к комнате Аракчеевой, женщина вырвалась вперёд, закрывая собой дальнейший путь. — Панночка не собранная, не гоже! — но мужчина лишь осторожно отодвинул женщину, и вошёл в озаренную солнечным светом комнату. Аракчеева стояла на круглом столе посреди комнаты и вешала на люстру мальнких бумажных птичек. Сначала глаза Бенкендорфа в ужасе округлились. Подумал он немного о другом. — Ганнушка, эти двери три поколения пережили, не обязательно ими так хлопать, — устало проговорила барышня, поправив подол белого шелкового халата. Генерал замер в дверях, внимательно за ней наблюдая. Он подмечал, как она хмурилась, когда не получалось завязать птичек, как осторожно придерживала их рукой, как осторожно поправляла непослушные волосы. Так красиво сейчас на неё падало солнце из большого окна. Казалось, что она сама светится. Стараясь сохранить невозмутимость, он всё-таки улыбнулся уголками губ. Какой красивой, какой домашней она сейчас была. «...Который очень поздно по ночам устав Обнимает не жену а полицейский устав...» — всплыли строки в голове и та эпиграмма во внетреннем кармане словно обожгла ему грудь. «...В крепости ему чужды томления святой любви...» — мундир стал ему тесен. Вдруг Бенкендорфу захотелось, чтоб она сама на него взглянула, ему не хотелось обозначать свой приход. Вряд ли она будет такой же.... такой же, когда увидит его. А сейчас, хоть и немного, он хочет ей полюбоваться. И она взглянула. Взгляд её стал испуганным и почти диким. Ну да, если просидишь полгода в одиночестве почти без общения, то точно овощем станешь. И радость, и злость одновременно нахлынули на неё. Захотелось спрыгнуть со стола и дать ему хлесткую пощечину, а потом долго-долго бить кулаками по стянутой мундиром груди, крича и ругаясь. Имеет ли она на это право? Руки инстинктивно запахнули халат, под которым находилось домашнее платье. — Панночка! Я казала… — встрепенулась служанка, указывая взглядом на гостя. — Всё хорошо, Ганна, просто у господина Бенкедорфа ни стыда, ни совести. Впрочем, ничего удивительного, — Аракчеева наградила его широкой улыбкой и присела, аккуратно спускаясь со стола на пол. Что-то изменилось в её лице. Мадемуазель выглядела уставшей и измотанной, словно работала днями и ночами. Печать тоски лежала на её красивых чертах, хотя глаза продолжали быть такими же живыми. Аракчеева как-то...повзрослела даже. Девушка спокойно подошла к большому окну, с усилием приоткрыла его, и подняла голову вверх, к люстре с бумажными птичками. Создалось впечатление, словно они летают. Софи довольно улыбнулась, как радуется ребенок чему-то, что долго не получалось. В этом мгновении было столько теплого и неизвестного Бенкендорфу. — Вы снова будете упрекать меня моими стихами? — ножки стула скрипнули по паркету, и поэтесса села за стол, выжидающе глядя на нежданного гостя. Его приезд её очень удивил. — Увы, — такое поведение девушки было принято за приглашение войти. Не стесняясь, Бенкендорф начал прошагал по комнате, осматривая интерьер. Тут всё было на своих местах, всё к месту. Ничего лишнего, всё аккуратно и чисто. Хоть и было видно, что моральное состояние Аракчеевой оставляет желать лучшего, общая атмосфера помещения этого точно не передавала. — «Вот вам и польская педантичность», — молча покачал головой он. — Да что ж такое! Про народ пишу — ссылают. Про природу, любовь — тоже ругают. Вы как-нибудь уже определитесь. — Софья Алексеевна, в стихах вы гений, это известно, но тематика, ваши аллегории и обороты, — Софья ощутила его присутствие за своей спиной.Он с интересом разглядывал исписанные стихами листы на столе. Медленно, демонстративно барышня собрала эти листы, сложила сначала пополам, потом ещё раз. — Чужие стихи без спроса читать невежливо. — Не в моей должности, — почувствовав тонкий, но приторный аромат меда от девушки, которым она никогда не пахла, Бенкендорф закрыл глаза, запоминая его. — Поэзия должна служить на благо общества, вы ведь с этим согласны? — Софья кивнула — Но у нас с вами разные понятия о благе, поэтому давайте закроем этот вопрос. Вы только из-за стихов приехали? Бенкендорф во время пути опрометчиво не задумывался над ответом на подобный вопрос. Поэтому мастерски перевел тему, видя, что у барышни не будет особого желания спорить. — Вы совсем зачахли, — он сел напротив. Аракчеева же усмехнулась. — Я бы на вас посмотрела через восемь месяцев ссылки. — Вы сами виноваты. Традиционное молчание повисло между ними. Никто не знал, что сказать дальше. Особенно после такого необычного расставания восемь месяцев назад, которое мучало их воспоминаниями каждый день. — Не смотрите на меня волком, вы мне сами такие пейзажи расписывали. — Да, это летом, поздней весной, но не в феврале, или... — Софи поморщилась, вспомнив март, в котором шел мокрый снег днями напролет, а небо было затянуто свинцовыми тучами, — ещё того хуже, в марте. Европейский климат — это вам не петербургская стабильность. Бенкендорф сдавленно усмехнулся. Вроде и хотелось как-то иначе с ней себя вести, а вроде и бояться тогда перестанет напрочь. — И вам, кстати, челка зачесанная больше шла, чем набок, — мужчина выгнул бровь, удивляясь внезапной смене темы. Аракчеевой же это замечание показалось очень потешным, поэтому она рассмеялась, закрыв рот руками и стараясь сдержать смех. Пара длинных прядей упала ей на лоб, прикрывая покрасневшее от смущения лицо. Она просто не удержалась, заметив его "новую" прическу. Скромно, как провинившийся ребенок Софи смотрела на Бенкендорфа, пытаясь найти на его бесстрастном лице хоть что-то. — Так зачем вы приехали? Уголки губ мужчины дрогнули и улыбнулись ей. Он улыбнулся ей глазами, своими айсбергами без чувств, да так, что внутри неё всё заволновалось. — Не знаю, — никогда не отводящий от собеседника взгляда, предпочитая смутить того и взять над ним верх Бенкендорф поднял глаза, наблюдая за бумажными птицами. Ему впервые в жизни было спокойно.