Часть 19 : А на доске такая ситуация,что меня спасет твой нежный взгляд

Они поняли друг друга без слов. Как много иногда может сказать молчание. Безмолвно Софи поняла, что генерал хотел бы остаться хоть на день, безмолвно он задал ей этот вопрос, и также она ему ответила. Им не надо было озвучивать свои мысли. — Сколько их? -спросил мужчина, глядя на бумажных птичек. На вид их было достаточно много. — Шестьсот, — полушепотом ответила Аракчеева, также завороженно глядя на свою придумку. Сердце Бенкендорфа пропустило удар и неприятно замерло. — Почему столько? — За каждого из них, — слезы начали собираться в уголках её глаз, но Софи сдержала их. — За каждого осуждённого в участии в восстании. Не желая, чтобы беседа, или молчание, переходили в разделяющее их русло, Бенкендорф решил завершить эту тему — У вас слишком громкие мысли, дражайшая Софья Алексеевна. — Да, я осуждаю вас за них овсех. Неужели вам не снятся в кошмарах те, кого вы отправили на каторгу или эшафот? Последний, с кем бы это обсуждал Бенкендорф, была она. Снова взглянув на белых птичек, он ответил впервые в своей жизни искренне. — Для того, чтобы те отправились на каторгу, а не в петлю, я сделал всё, что мог, а снятся мне лишь те, кого я не смог отвернуть от петли, — глаза его потемнели, отчего-то он почувствовал себя словно на исповеди. — А Ваню можно было отвернуть? — От петли его избавили, но избавить от каторги — увольте. Жизнь — это не роман с хорошим концом. — Ему грозила казнь? Бенкендорф закатил глаза. — Она была ему кровью прописана, — одно упоминание этого молодого человека заставляло генерала неприятно сжать зубы. Он ведь знал, что тот хотел сделать предложение Аракчеевой. — И что же с ним случилось? — тяжело дыша, спросила Софи. Она предчувствовала, что не скоро потом они вернутся к подобного рода беседам. — Вы. У Бенкендорфа как наяву всплыли слова Пущина из их недавнего разговора: «Она прекрасный человек, у неё в сердце есть место всем и всему». Как искренни были все слова молодого человека по отношению к Софье Алексеевне! Всё-таки, если хочешь узнать человека, спроси о нём у любящего его. Именно он видит в человеке ту часть, которая не сразу видна или вообще не видна другим. Лишь одного его взгляда хватило, чтобы молча закончить этот разговор. — Спасибо, — семь букв, которые приятно тронули душу Бенкендорфа. Он не стал отвечать, о чем-то задумавшись — У вас есть шахматы? — Кажется, нет. Могу предложить шашки Мужчина нахмурился. — В смысле? — У меня детская травма из-за шахмат. — Давайте в шашки, — Аракчеева подорвалась, обошла круглый стол и открыла шуфлядку комода за спиной Бенкендорфа. — А вот вы так спокойно не сидите, я сейчас оттуда достану табакерку и всё. — Я вас сейчас задержу за намеки на государственный переворот, — его тон был абсолютно серьезен. — Какой вы скучный! — цокнула девушка, выдвигая и задвигая шуфлядки в поисках игры. — Ещё не нашли свою мадам с чахоточным взглядом? Помните: мезонин, жёлтые обои… — Вы так часто об этом упоминаете. Я конечно понимаю, что эта тема вас тревожит… — Нахал! — она громко задвинула шуфлядку, ещё громче упала деревянная доска с фигурами на стол. Со всей своей невозмутимостью, Александр Христофорович молча начал раскладывать фигуры. Они играли в шашки около полутора часов. Если один знал теорию игры и приёмы, то другая просто знала правила и пыталась предусмотреть максимум пару следующих шагов, смеясь в такие моменты про себя. Всё как надо. Его попробуй предусмотреть. Когда солнце почти зашло за небосклон, Софья зажгла свечи и их мягкий свет рассеял полумрак. — Всё, давайте шахматы, — Софья покачала головой. — Вы вообще умеете в них играть? Она снова покачала головой и кокетливо отвела взор от собеседника. — Меня старались научить лет двадцать назад, но не вышло… — вспомнилось, как ещё при маминой жизни отец пытался научить её тактике и стратегии на примере шахмат. Но ребёнок-гуманитарий в упор ничего не понимал и через десять минут забывал, какая фигура, как и куда ходит. Тогда вспыльчивый отец-военный ругался. Бенкендорф особенно не церемонился. Он расставил фигуры на доске и начал степенно ей объяснять правила. Первое время Софья Алексеевна честно слушала всё, что ей говорилось, подперев голову рукой и нахмурившись, но не долго песня длилась. Её внимание рассеивалось. Так её то интересовала рама старинного портрета её бабушки, то залетевшая только что муха, но никак не объяснения Бенкендорфа. Обладая совестью, Софи всё же переместила взгляд на доску, но её взгляду там не понравилось, поэтому она стала рассматривать непосредственно Бенкендорфа. Всегда ровная осанка, мундир, который ему действительно очень шел. Лицо чуть бледное в свете свечей, с острыми скулами и правильными чертами. Он чуть склонил голову к шахматной доске, и от этого очки съехали почти на самый кончик прямого носа. Барышня откровенно рассматривала мужчину. Так было намного интереснее. Сейчас он выглядел по-настоящему живым. Вспомнив о новой прическе Бенкендорфа, она взглянула на ещё более поседевшие за это время волосы, которые нравились ей до восторженного писка. Объясняющий Бенкедорф словно услышал её смыли и взглянул исподлобья. Он отчитывал её взглядом как нашкодившего ребенка, который ещё и урок не выучил. — Вы просто невыносимы, — вздохнул он. — Тут каши не сварить. И вот эта вот мадемуазель сейчас очень оскорбилась от его слов. В её понимании, её взяли на слабо. С титаническим терпением Александр Христофорович пытался объяснить хотя бы какая фигура и как ходит. Это у него получилось. Но вот шахматные приемы учить было просто бесполезно. Поэтому всё было как всегда: она по-дилетантски уверенно ходила, а он применял рациональные академические знания. Проиграв так раз десять, Аракчеева недовольно надула губу, когда снова оказалась в опасном положении. — Вы играете эмоционально, как и живёте — Мы все люди и все испытываем чувства. Или вы против эмоциональности? — Я за здравый смысл, — он сделал свой ход, ухудшивший положение Аракчеевой. — Несдержанность в своих эмоциях может играт злую шутку. Вы, например, в ссылке второй раз. Она закатила зелёные глаза и по традиции сделала свой импульсивный шаг. — Здравый смысл исключает любовь. Стало быть, вы против любви? — ей объявили шах и мат. Сражаться было бесполезно, но внутренняя вспыльчивая и воинственная душа требовала хоть какой-нибудь победы над ним. Она откинулась на спинку стула, ожидая ответа. Бенкендорф молчал, долго глядя на сидевшую напротив Софи с её яркими зелёными глазами, которые всей своей зеленью спрашивали его с насмешливым интересом: «Ну так что, вы против любви?» Он тяжело вздохнул и был вынужден молча признать её победу, хоть и объявил ей шах и мат на шахматной доске. Она выиграла его в другом.