1. День не задался

Ирина Алексеевна Павлова рассеянно вертела золотое кольцо, с недавних пор прочно обосновавшееся на руке. Что-то внутри до сих пор сопротивлялось этой попытке мимикрировать под чужие условия жизни. Не-жизни. Иначе на них с Геной косо смотрели бы, правда? И вот он опять предложил ей связать себя «узами брака» — нет, не навсегда, разумеется. До окончания этой легенды. Им было существенно проще жить вместе, чем поодиночке, поскольку Кривицкий всегда промышлял суррогатом, отказываясь полноценно питаться. Единственный в мире «хороший» вампир (здесь, легко догадаться, она закатила глаза), не готовый принять свою сущность и сделать кому-нибудь больно хотя бы укусом — который, умеренной силы, легко зарастал, только сопровождался туманом и слабостью. И ничего, не смертельно; к тому же они двое были врачами. Такая затея была несравненно удобной: Кривицкий вернулся к профессии до обращения, и пациенты (случайные жертвы) не переводились, и главное — кровь. Нескончаемый доступ к запасам. Ей не приходилось, как раньше, самой её переливать, чтобы Гена изволил испить из бокала, не выпачкав губ и морали в разодранной плоти! Хотя иногда она всё же скучала по прежней легенде — когда раскрывала убийства. Там тоже всегда доставало и крови, и трупов, и скука не одолевала, и Гена (тогда — Алексей) не бросал её, чтобы «уехать и хоть ненадолго представить себя человеком». В Израиле он отыскал своих дальних потомков — праправнуков; тёрся поблизости, стал для них якобы другом семьи в свой последний отъезд. Некий Лёшка (когда тот родился, то Гена и взял себе это же имя для роли профессора и математика) был на него «удивительно сильно похож», и он начал испытывать к этому Лёшке «отцовские чувства». Кольцо вот, опять же, ему даже нравилось, пусть ничего и не значило… Словно он так и не стал не живым и не мёртвым, а бодренькой нежитью с разумом. Словно он был человеком (с одним допущением: вечным желанием крови) по той лишь причине, что сам в это верил. А ей оставалось «заботиться, раз ты меня обратила» — дословно сказал он ей как-то в разгаре их ссоры, кто должен решать их проблемы и думать о пище, а кто — надевать человеческий облик на сгнившее тело, отряхиваясь от налипших ошмётков. Её до трясучки бесило такое его лицемерие!!! Галя (не самая вкусная кровь и не самая свежая женщина) вдруг ворвалась к ней, совсем как Фаина. Фаина была чрезвычайно питательной, но чрезвычайно же религиозной, что делало кровь неудобоваримой и горькой на вкус. — Там Геннадий Ильич… — перепуганно затараторила Галя. — Ему стало плохо. Упал! Вот как. Плохо? Вампиру-то. Вряд ли его обезглавили или сожгли — а иначе они не могли умереть: эти сказки о солнце, распятиях и чесноке, об осиновом коле, вонзённом в застывшую грудь, оставались наивными сказками. Павлова снова надела кольцо, поспешив туда, даже слегка воспарив, потому что Кривицкий заслуживал выволочки за ещё одну трёпку и так расшатавшихся нервов. Без всякого бега «шагнула» бы в тень, то есть через пространство, не будь вокруг столько народу. Кривицкий, как Галя о нём и сказала, лежал на полу и держался за сердце. Ну прямо-таки человек! Они вместе продумывали свой «анамнез», ведь были «немолоды» и, очевидно, не слишком «здоровы»: он «мучился» с сердцем, она — со спиной (это правда недавно случилось, когда её сбила машина; она опрокинулась грудой костей, отвлечённая призраком жертвы-любовника, и заморозила регенерацию, чтобы всё выглядело хоть немного естественно. Смертный любовник, в конце концов ею убитый, — отдельная и не для этой страницы не-жизни история). Что он хотел ей сказать этим «сердцем» у всех на виду? — Ира… что-то сдавило, — хрипел он, однако, растерянно. Павлова села к нему, побледневшему сверх своей мертвенной бледности. — Правда? — прищурилась. Не притворялся? — Пойдём-ка в палату и на ЭКГ. Саша, кресло. Но сколько он ни доставал её этим своим мозговыносом («Ты здесь вампир, Ира; я — человек, остаюсь им, насколько могу, хоть и мёртв, и у нас мало общего»), что он ни делал в попытке загладить само своё существование («Я не просил становиться… вот этим! А хочешь, убей меня, кто, как не ты, знает способ. Но если я всё ещё здесь, значит, должен спасать их, а не выпивать. Я не стану таким же, как ты») — он не врал ей, ведь был сущим ангелом с обликом нежити. Нет, не оксюморон. Вряд ли Кривицкий сейчас симулировал. И почему-то держал её за руку — будто для них это было в порядке вещей без свидетелей. Стоило ей посмотреть сквозь его человеческий образ, рука стала трупно-холодной и серой, но всё-таки слала ей слабые тёплые импульсы (необходимое и неизбежное — так имитировать жизнь вплоть до температуры). Он хмурился, лёжа в той самой палате, в которой когда-то лежала она после травмы, а он хоть и не волновался о «выздоровлении» — всё же заботился, пережидал перепады её настроения и обсуждал с ней дальнейшие и достоверные действия. Он так и не отпустил её. — Что там, Ир? Лист с виртуозно подделанной кардиограммой был брошен ему с тихой злостью: — А что? Учащённое сердцебиение, тахикардия… Инфаркт могу нарисовать. Поиграем в больного и доктора? — наедине она и не пыталась быть милой. — А ты представляешь, какие ты мог бы доставить проблемы, не будь мы одни, Гена? Или возьми тебя кто-то другой, будь я на операции? Что бы, скажи мне, пожалуйста, мог показать подключённый к тебе аппарат? Твой реальный диагноз «покойник»? А ты тут лежишь и вполне себе жив и здоров. — Ты же справилась. Умница. Если бы кто-нибудь и увязался за нами, внушила бы, что захотела, какие проблемы? О да, несомненно. Она бы внушила — ещё бы Геннадий Ильич снизошёл до того, чтобы пользоваться своим навыком зова! — Так, даже не… Ладно, — отбросив упавшую на глаза прядь гневным выдохом, Павлова стала ходить по палате туда и обратно. Ей надо сейчас успокоиться. Просто дышать и считать про себя — так ведь делают люди? Она не Кривицкий, она сотни лет не была человеком и с самого первого дня своей смерти не строила замков иллюзий, что им и осталась. — Ты мог бы подняться, сказать, что споткнулся. Неважно. Ты лучше меня знаешь, как притворяться. — Да в том и проблема, — он заговорил с ней повышенным голосом. — Я не имею понятия! Сердце сдавило. Я, видишь ли, знаю, что именно здесь было сердце. Я в нём не нуждаюсь, я не ощущаю его со дня смерти. Но это был приступ. Я жил, и я помню, как это бывает. — А если ты просто себе это нафантазировал? Так заигрался в живого, что закономерно нарвался на психосоматику. А с головой у нас могут быть те же проблемы, которые есть у людей, если мы постоянно внушаем себе, что мы люди. Кривицкий вскипел; пошатнувшись, вскочил, разозлённый: — Какая ещё, к чёрту, психосоматика? Соображаешь, о чём говоришь? Я с катушек слетел? — Я бы не удивилась, — она усмехнулась вполголоса. — Ну не бывает проблем с мёртвым сердцем, нельзя страдать тем, чего не существует. А сердца в нас нет, как бы ты ни пытался казаться себе человечным, хорошим и добрым. — Спасибо тебе за поддержку, жена, — чуть остыв, опять лёг. Сделал сильный акцент на последнем — едва подходящем ей — слове, хотя оно не было так уж и ново. Они «поженились» и в прошлый раз: платье на свадьбу тогда было чёрным, и прямо на ней состоялось убийство. Расследуя дело, она угостилась ещё не утратившей свежести кровью украдкой от всех. — Вот что, муж, — заявила теперь ему в тон. — Если это и правда, то необъяснимо. Вампиры, которых я видела, не были склонны к недугам каких-либо внутренних органов. Хочешь, пущу тебя в морг и поспишь вместе с трупами в холоде? Если ты вдруг… перегрелся. — Покорнейше благодарю за бесценный подарок, — съязвил он. Надулся, вздохнул (хоть на деле давно не дышал) и притих. — А когда ты пил кровь? Принести тебе? — Можно подумать, она мне хоть как-то поможет. Ты знаешь, я не выношу поглощать её внутрь. Срок ещё не пришёл, я не голоден, так что оставь её для операций. — Кривицкий, — склонилась она к нему ближе, и пряди вневременно белых волос лишь едва не завесили чуть заалевшие из-за вскипевших эмоций глаза. Зелень с красным смешались в одно. — Мне плевать, что тебе как вампиру противна вся суть нашей жизни. Не-жизни. Я не нанималась следить за твоими заскоками и разгребать их. Но если не будешь пить кровь, не умрёшь, как ты раньше наивно надеялся. Жажда тебя переполнит, и ты нападёшь на кого-нибудь вне твоего драгоценного самоконтроля. Последствия — смерть. Неизбежная и незначительная, как бы ты её ни наделял театрально-трагическим смыслом. Когда-то такое случилось… — Практически. Я не убил его, если ты помнишь. — Ну да. Я воззвала к тебе, потянула за эту последнюю нить — потому что, забыв себя, ты всё равно со мной связан. Всегда меня слышал и слышишь. — Я не понимаю, зачем ты меня обратила. Я самый неправильный среди вампиров, какого возможно представить. Десятками лет я просил тебя завершить начатое, когда выяснилось, что нельзя отрубить себе голову или остаться в огне, потому что инстинкты немёртвых гораздо быстрее намерений. — Это и есть, Гена, наш парадокс: тяга к существованию после его прекращения. Эта живучесть постфактум. А самое гадкое, что может быть, — это новая смерть. Мы бежим от неё, пока можем. Последние фразы свернувшей на старую тему беседы они говорили беззвучно, и кто-то случайный заметил бы их неразрывный и пристальный взгляд друг на друга — условие установления мысленной связи. А связь была следствием зова, которым она привлекала его, когда он ещё правда имел жизнь и сердце. В тот день, когда Гена набросился на человека в беспамятстве, чуть не убив, только так — уже не наяву, в голове — она снова смогла до него достучаться. Хотя было проще позволить ему выпить первую жертву до капли — возможно, тогда он и стал бы таким, как она. Настоящим немёртвым. Теперь, спустя многие годы, они временами использовали связь как средство общения. — Всё-таки, Гена, я дам тебе крови, — сказала она уже вслух, когда вынырнула из него. Почему-то сейчас давно выученный наизусть путь в чужое сознание дался как будто труднее, чем раньше. Кривицкий очнулся, моргнул и безмолвно махнул головой в духе: я соизволю принять её, если так хочешь. Она закатила глаза и направилась прочь из палаты. Едва только вышла наружу… — Ирина Алексеевна, — перехватил её Брагин буквально на выходе. Только его не хватало. Он был отчего-то взволнован, он… необъяснимым, немыслимым образом к ней привязался. Она никогда не накидывала на коллег петли зова, а значит, она не должна была сколько-то нравиться им и тем более с ними дружить. Это были обычные смертные люди. В какой-то момент они все могли стать её жертвами, даже с фатальным исходом, и вряд ли бы ей было жаль. Только этот отчаянный Брагин, не зная о ней ничего, мог в порыве обнять её или позволить себе панибратство. Он пах… притягательно. Как ароматная для людей пища, которая будет заведомо сладкой на вкус, даже если ещё не отведана. — Как он? — спросил Брагин. — Более-менее. — Надо обследовать сердце подробнее, на МРТ. ЭКГ не даст полной картины. — Да, будем смотреть по динамике. Что-то хотели? — она не без сил отстранилась, когда ощутила нехватку пространства (немёртвый от смертного — маленький нонсенс). Сама не пила уже несколько дней (по-нормальному, а не как Гена), и терпкие запахи тёмно-рубиновой крови под кожей почти обретали свои очертания в линиях вен и артерий. Пульсировали и манили дурманом. — Я просто о вас беспокоюсь. Вы бледная, — но не успел тот закончить, как молниеносно схватил её за руку, хмурясь гораздо сильнее. — И слишком холодная. Что с вами? Павлова вздрогнула, вырвавшись от своих мыслей о людях и крови к реальности. Руки как лёд? Быть не может. Кривицкий истратил остаток её нервных клеток, раз на поддержание самой обычной иллюзии их не хватило? — Нормально. Ну, дайте пройти. — У вас пульса нет, — выдохнул он потрясённо. — Поймать не могу. Стойте! — даже прикрикнул. Навис над ней. Ей ничего не осталось. Ментальная связь удавалась ей как никому, но имела обратный эффект: она не разрывалась, однажды возникнув, и переводила «человеческие» отношения в отношения хищника с жертвой. Прекрасно, если это действительно жертва, которую ты подчиняешь; не имеет большого значения, будь это кто-то случайный, с кем вряд ли столкнёшься ещё раз; и категорически нежелательно для коллег и знакомых, с которыми больше не сможешь держаться хотя бы условно «на равных». В одно мгновение все мысли Брагина стали ясными и всплыли на поверхность без сопротивления. «Выглядит ужасно… она же его любит… Или я переработал и слишком за неё беспокоюсь, или она сейчас не похожа на нормального живого человека…» Ответ проник вглубь его разума мягко, размеренно и безусильно, как тихое эхо. Она не внушала ему что-то чуждое, то, с чем он стал бы бороться, а исследовала порывы его сознания и давала то, что он сам хотел бы услышать. Так всякая жертва принимала зов за собственные желания и убеждения и следовала «внутреннему голосу». — Да, вы правы: я просто волнуюсь за Гену. И вы это видите. Бледность, тревогу, потерянность. Но в остальном у меня сейчас всё хорошо. А у вас много дел. Не беспокойтесь обо мне, найдите Марину в нейрохирургии и направьте на неё вашу заботу. Наконец взгляд был прерван. — Идите отдохните, Ирина Алексеевна. И, если что, обращайтесь, — кивнул он ей, словно ответив на сказанное невербально. Точнее, он это и сделал, и тонкая ниточка сформировалась и тут же пропала в глубинах сознания, но никуда не исчезла. И Брагин ушёл. Она выругалась, выразительно, хоть и беззвучно. Такой идиотский, не скажешь цензурнее, день только-только достиг середины и был далёк от завершения. Кровь — это главное, что ей сейчас было нужно. И что было нужно Кривицкому. Разная кровь: для неё — пациент и его удивительно вкусная шея, для Гены — стакан, до краёв полный этой же пищи, но без человека, конечно же. С этой слегка раздражающей мыслью Ирина Алексеевна Павлова расправила плечи и устремилась к своему кабинету. Оставшись в одиночестве за закрытой дверью, привычно «шагнула» из первой хирургии внутрь отделения трансфузиологии, где и располагался искомый ею банк крови.