2. Вместе и порознь

1923

Туманное серое небо, затянутое облаками, не давало понять, был ли это закат или раннее утро. Упало ли солнце в залив или только готовилось вынырнуть над горизонтом. И хотя оно никак не могло навредить человеку, застрявшему в нежеланном посмертии, этот человек был крайне рад его отсутствию. Из его жизни — не-жизни — пропали все краски, и было бы трудно как прежде смотреть на них. Несколько лет со дня смерти тянулись веками, и не было якоря. Точка опоры исчезла. Когда ты живой, то ужасно боишься конца, но конец и покой — это самое ценное для человека. А не-человек… Он был монстром, не так ли? Неважно, насколько он сможет уменьшить количество выпитой крови. Он монстр. Если где-то был ад, он бы выбрал спуститься туда, только не оставаться здесь — мёртвым созданием в мире живых, никогда не способным на… — Боже мой, как это пафосно, — раздалось сзади с ухмылкой. Кривицкий едва обернулся, хотя не покинул холодного камня, где много часов неподвижно сидел. — Ты бы мог стать писателем. Так поэтично и горько. — Я думал, что зов обрывается с жизнью, — ответил он ей раздражённо. Она, отравившая всё его существование, села напротив и фыркнула: — Как бы, по-твоему, старший вампир контролировал новорождённого? Тот убежит и убьёт всех, кого повстречает. Само обращение — это незримая связь между нами, а зов подкрепляет её и даёт тебя слышать. Теперь в твоих силах закрыть от меня свои мысли, но этому надо учиться, Ген. — Я ничему не намерен учиться. Считай, что застрял в отрицании. Всё это дикость, кошмарная и беспросветная, — он поднял камешек, бросил, и тот полетел с неожиданной, нечеловеческой силой, пропав под водой за пределами взгляда. Он только поморщился. — Разве я сам не могу решать, жить или нет? — Нет, боюсь, что не можешь, — она всё смеялась. Подол её чёрного платья минувшей эпохи испачкался в серой пыли, но ей было почти безразлично, как выглядеть. В этом был шарм, своё очарование, но не прекрасное, а очернённое сущностью нежити. — Я подарила тебе то, за что очень многие люди и душу отдали бы. — Так и отдай это им! — закричал он. — Проклятие, необратимое и необъятное, вот что такое бессмертие. Я человек, чтобы сколько-то им наслаждаться. — Пожалуйста, не наслаждайся, страдай, — с её сине-бесцветных (она была в истинном облике) губ не сходила улыбка. Она забавлялась. — Ты напоминаешь ребёнка, который капризно не хочет взрослеть и застрял годах в трёх. Он ведь тоже не выбрал рождаться, зачем ему жить по каким-то там правилам, правда же? — Я не намерен вести с тобой эту беседу. Зачем ты за мной увязалась? Так трудно оставить в покое? — Я слышу твой плач за версту. Потому что я монстр, это правда. Такие, как мы, не тоскуют, что больше не люди. Те люди — не мы, они умерли и разложились в могилах. — Вот так отрицать то немногое светлое, что с тобой было? — устало вздохнул он, гадая, как скоро его драгоценные воспоминания о человеческой жизни померкнут, как сердце, как небо. — Звучит совершенно безрадостно и одиноко. Кошмар наяву. Наконец она встала. Прошла по камням к самой кромке воды. Очертания тёмной фигуры, не принадлежащей началу тридцатых годов, революциям и переменам, остались единственным, что ему было знакомо в бесцветности и чужеродности. Ира оскалилась с хищным, безудержным рыком, свободная в мерзости вечной охоты и жажды. Похоже, она не лгала — и её никогда не терзала мораль. Он не знал, в каком веке терялся её человеческий облик, и не желал с ней разговаривать, чтобы узнать. — Нет, Кривицкий, — вдохнула она полной грудью. — Нельзя по-другому жить вечно. Но это совсем небольшая цена, о которой ты даже не вспомнишь, когда приспособишься. — Лет через триста? — съязвил он, моргнув от бессилия и навернувшихся слёз. Может, чувства ему ещё не были чужды. — Не знаю, — она усмехнулась в бесчисленный раз. Обернулась к нему и поймала блуждающий взгляд своим светло-зелёным — и, кажется, только глаза сохранили в ней эхо давно оборвавшейся жизни.

1943

Кровь повсюду — отвратное зрелище, даже когда ты немёртвый и жаждешь её, чтобы существовать. Но теперь она так и чернела в сознании, перед глазами, лилась из разорванных тел, вызывала одну только панику даже в бокале, готовая к употреблению. Кровь была ядом. Ещё в сорок первом Кривицкий пришёл к этой мысли — что, может быть, люди порой превосходят вампиров в жестокости. Есть ли в истории случаи, чтобы какая-то нежить вот так развязала войну? Нет, конечно, была вероятность, что кто-нибудь из полководцев пил кровь вовсе не фигурально… Но в этом кошмаре, который он видел воочию, вряд ли резвились такие, как он и как Ира. И парадоксально война привела к потеплению в их отношениях — он иногда задавался вопросом, зачем это ей, но безмерно ценил, что сейчас она стала союзницей. — Гена! Секунду спустя оглянулся. Вернулся в реальность. Ещё один раненый на руках Иры. Конца не предвиделось. — Что с ней? — девчонка почти не дышала. Хотя как вампир он ещё ощущал в ней пульсацию жизни, но счёт шёл уже на секунды. — Опять пулевое, в живот. — Она выживет? — Ты же здесь врач, посмотри. Эта свежая кровь потянулась к нему искушающим запахом; он отмахнулся, и не потому что на днях её пил. Ира тоже совсем не стремилась слизнуть её, а беспокойно глядела на девочку лет девятнадцати: как и другие, она помогала солдатам на фронте, была полевой медсестрой. Позади загремело и разорвалось; он был занят работой и не шелохнулся. Заденет — не страшно. За десятилетия так и не смог насладиться бессмертием; если бы мог, то отдал его. Через секунду поднял пострадавшую на руки. Будь они с Ирой людьми, случай был безнадёжным — тень смерти уже волочилась за девочкой и накрывала, как саван, — но всё же у них оставалось последнее средство… — Попробуем? — Вряд ли дотянет. — Но хуже не будет. — Смертельная боль или смерть без сознания? Что бы ты выбрал? Она намекнула, как он не почувствовал даже укуса под властью её гипнотически околдовавшего зова. Он понял, что умер — точнее, не умер, — впервые очнувшись без сердца. Она никогда не стремилась убить жертву «грязно», доставить побольше мучений. Но этот вопрос был совсем не о выборе смерти — о жизни, которая не прекратилась, хотя и застыла на грани. — Надежду, Ир. Если не поздно — надежду. Последнее средство спасти умирающих было их кровью. Обряд обращения был двусторонним: укус и убийство (вначале немёртвый становится трупом), а после — вампирская кровь, пока сердце ещё не остыло. Но кровь без укуса давала обратный эффект: сгусток нечеловеческой силы, способный помочь оттолкнуться от бездны. Узнав это в первые годы, когда стал вампиром, Кривицкий провёл аналогию с некой «вакциной со смертью» (он много читал о вакцинах и крови, токсинах и антитоксинах, ещё когда был человеком: на стыке веков это был впечатляющий шаг и прорыв в медицине). «Вакцина со смертью» могла удержать от самой этой смерти живого — подобно тому, как вампиры нуждались в иной, человеческой крови: «живая вакцина», она помогала им остановить то, что было для каждого трупа естественным (смрад, разложение, гибель сознания, выход наружу единственной вечной их функции — низших инстинктов). — У нас получилось? — устало спросил он её, когда девочка, пусть и безвольно, приникла губами к чужому запястью. Скорее искал подтверждения, а не ответа, поскольку не чувствовал необратимого стылого холода; впрочем, он мог ошибаться, измученный этими днями, которые были едва не длиннее, чем прошлые годы. — Жива. Рана не затянулась, конечно, но смерть отступила. Пока что. Девчонка дышала. Они с Ирой перенесли её в тихое место и здесь колдовали — не только давая ей крови, но по-человечески. Благо он знал, что тут делать и как дать ей шанс выжить в госпитале. — Пусть и так — это благословение. Господи, знать бы, когда это кончится. Ад на земле. Беспросветный, бессмысленный, бесчеловечный. Он ждал, что услышит какую-нибудь философскую мысль: это просто случается, вечно случается среди людей. Согласился бы с ней: Ира не говорила ни странных, ни глупых вещей, сколько он её знал. Они были циничными или язвительными, он мог не принимать их, но в этом всегда была логика, пусть и далёкая от человеческой. Ждал, что она промолчит, что опять упрекнёт его в этой чувствительности, не присущей вампирам. Он думал, она вскинет бровь, позовёт его или предложит закончить до завтра (темнело, и красное солнце садилось, кругом ползли сумерки). Но ощутил, как её неживая ладонь, так и не разрывая молчания, сжала плечо. Провела раз, другой — и исчезла, и хоть Ира не притворялась с ним наедине, не пыталась казаться живой ни секунды, он всё же поймал след тепла. Ускользнувшего вслед за рукой, неизвестной природы, но долгие дни очень ясного в памяти.

1963

Если они с Ирой спорили, то между летали незримые искры. Поскольку любая из ссор была связана с разницей в мировоззрении, то разворачивалась как сражение: не понарошку, не с явным намерением прекратить это завтра, а неудержимо. Он сорок лет с лишним как умер и прожил суммарно практически век, и он, чёрт возьми, просто хотел решать, как ему жить, без вмешательства со стороны! — Ты вампир больше сорока лет! Мальчик вырос, пора выбираться из кокона, где его кормят и вечно заботятся, ты так не думаешь? От направления, взятого их разговором, внутри неживой головы разыгралась мигрень. Положа руку на сердце, эта проклятая тема звучала уже далеко, далеко не впервые, и он всякий раз с нетерпением ждал, когда новый поток наставлений иссякнет. Но безрезультатно: прогулка по парку была безвозвратно испорчена. — Что ты сейчас хочешь этим сказать? Прекратишь помогать мне питаться? Тогда я и сам разберусь, — поджав губы, уставился прочь: на густые зелёные кроны, на небо, на солнце, на птиц. На людей. Те смеялись, не зная, что в чьих-то глазах были потенциальными жертвами. Ира позавтракала пареньком (он, нахмурившись, ждал её и убедился, что хоть тот лежит без сознания неподалёку под деревом, но относительно в норме), а следом пристала к нему, и он просто не выдержал. — Ты? Разберёшься? Как с этим, которого чуть не убил, потому что довёл себя до истощения? — зная всю боль, весь кошмар этой старой истории, Ира опять её вспомнила, чтобы задеть его. Разбередить незажившую рану. А после войны он, как помнится, строил иллюзии, что наконец-то она поняла его. Вот к чему всё привело. — Я прекрасно себя контролирую. Долгие годы пью кровь по стабильному графику. Чем твой «естественный» способ так принципиален, загадка столетия. Будто цепляться ко мне — твоя пища, тебе без неё не прожить, как без крови. — О боже мой, — выдохнула, прислонилась к стволу. Гневно пнула его — так, что это несчастное дерево треснуло, и распугала сидевших там птиц. Он бессильно смотрел, как они разлетались и как всё живое боялось их. — Что? — Ничего! Как ты можешь вести себя по-идиотски, когда мне прекрасно известно, что ты, Гена, не идиот? Я «цепляюсь» к тебе даже не из-за крови, хотя это, знаешь ли, наши азы, наша суть. Хочешь ждать эту кровь на подносе, хотя человек всё равно «пострадает», поскольку его укушу уже я и притом перелью тебе больше, чем ты бы сам выпил, — пожалуйста! Если ты сел мне на шею, то… — Да уж изволь позаботиться, раз ты меня обратила, — он тоже не выдержал. Тайна его обращения так и осталась покрытой туманом — он не понимал ни причины, ни цели, она ему не отвечала, и это давило на нервы. — Ну да. Как удобно и просто, — она зашагала вперёд, только чтобы вернуться. А он на неё не смотрел, вообще не хотел её видеть. Клубок его чувств, его мыслей о ней был живым и шипящим, порою вконец непонятным под стать ей, и он туда даже не лез. — Ладно. Так. Гена, дело не в крови. Ты просто… Ты даже не можешь шагать сквозь пространство, когда я тебя не веду. Ты не пробовал проникать в мысли, хотя бы в мои. Никогда не летал. Ты не знаешь предела своих сверхспособностей, ты отторгаешь их, будто они тоже связаны с кровью и жертвами. Не принимаешь себя. А еда — это очередное из звеньев. — Пусть даже и так, Ира, что тебе с этого? Да, я живу своей жизнью. Не-жизнью. И я на тебя не похож. Я пытаюсь помочь умирающим людям, насколько могу… и, признаться, рассчитывал на твою помощь, хотя бы поддержку, пока ты не выплюнула мне в лицо, что, когда не война, эти смерти вполне справедливы. — Конечно, ты так не считаешь, с твоей-то высокой моралью! И пусть они не умирают, могилы пустеют, а мир человеческий катится к хаосу. — Он не прикатится, не беспокойся. Недавно ты всё-таки выпила жертву до капли. — И ты меня в этом винишь? Ты забыл, о том, кто мы, Кривицкий? Он непроизвольно шагнул назад и рассмеялся, но смех совсем не был весёлым — скорее уж нервным, отчаявшимся и болезненным. Кто они? Есть ли «они», есть ли слово, которое объединяет их, было ли в сороковых — или всё это время он жил в своём карточном домике, что обречён был рассыпаться, похоронив ту наивную глупость? — «Нас» не существует. Ты знаешь, я не отношу себя к вам. Только ты здесь вампир, Ира; я — человек, остаюсь им, насколько могу, хоть и мёртв, и у нас мало общего. Я вообще не просил становиться… вот этим! — скривился в порыве не схлынувших, вечно грызущих эмоций. — А хочешь, убей меня, кто, как не ты, знает способ. Но если я всё ещё здесь, значит, должен спасать их, а не выпивать. Я не стану таким же, как ты. Это всё. Она пару секунд не моргая сверлила его своим взглядом, и, вспомнив, что это похоже на чтение мыслей, он сам отвернулся. Хотя Ира там ничего не найдёт, он не лгал ей, но вряд ли кому-то понравится это воздействие нежити. Равно как… всякое взаимодействие, верно ведь? Эта идея пришла к нему в голову яркой и ясной волной озарения: может, она только напоминает ему, что он не человек, отравляет сознание, а в одиночестве он ощущал бы себя куда лучше? Останется только решить вопрос с кровью… — Спасибо за честность, — сказала в ответ то ли шёпотом, то ли шипя; пусть он и не смотрел на неё, но и на расстоянии мог уловить этот яд. Да. В одном, несомненно, она была всё же права: он давно мог уйти, потому что его здесь ничто не держало. — Хорошего дня, Гена. — Или столетия, — пообещал он себе самому и куда-то направился, не разбирая дороги. Был август, и полдень, и в этом искрящемся солнце Кривицкий легко затерялся в толпе, потому что был неотличим от людей. Не одетый причудливо и эксцентрично, без груза убийств за плечами, не думающий о бесценных сверхсилах и крови — и кроме иллюзии жизни (единственный навык, который ему удавался) совсем не вампир. Просто он. Кем он так и не стал для… А впрочем, неважно. Об этом не стоит и думать.

***

Наши дни

Ирина Алексеевна не поняла, как задумалась, так и держа в руках то, что искала: пакет, полный крови. Застыла, как вставший из гроба мертвец, пока эти мгновения прошлого века сменяли друг друга в сознании. В шестьдесят третьем они не поссорились, как между ними бывало не раз, а расстались. И пусть она знала, в каком направлении он удаляется, благодаря крепкой нити их связи, но не догоняла его, не преследовала. Загнала эту необъяснимую мысль в дальний угол — но то, что он ей тогда наговорил, почему-то задело сильнее, чем это могло быть возможно. Она не была человеком и очень давно разучилась хоть что-нибудь чувствовать. Жажда была её чувством, единственным и постоянным, а кровь — бесконечным источником и искушением. Кровь! Гена. Вздрогнув, очнувшись, забрав ещё пару пакетов для верности, Павлова сосредоточилась и спустя миг оказалась внутри своего кабинета. На вид кровь не слишком её привлекала, но выбора, чтобы насытить Кривицкого, не оставалось. И времени тоже: её ожидали какие-то тонны бумажной работы, которые даже вампир не способен был преодолеть без труда. Было что-то за гранью её сверхъестественных сил — и звалось министерской проверкой.