3. Секунды

Вернувшись с новыми запасами крови, Павлова закрылась в своём кабинете на ключ: дело было нехитрым, но нечеловеческим, так что она не хотела чужого вмешательства. Спустя мгновение один из пакетов был вскрыт. Без живого сосуда эта хлынувшая в стакан тёмная жидкость даже не источала искушающего запаха, но Кривицкий отказывался от нормальной еды — и дошёл до того, что валялся в палате, как смертный. Возможно, он был истощён. У всего был предел, и играть в человека нельзя было вечно. Ещё одна доля секунды — и «шаг» к нему сквозь коридоры и стены. Стакан, полный крови, не мог быть доставлен иначе, пускай Гена и не любил, как она появлялась из воздуха. Он был один (не дурак) и, наверное, ждал её: даже не вздрогнул, а выдавил полуулыбку в попытке уйти от известного и неизбежного: — Знаешь, а мне уже лучше. Я бодр и силён, как… покойник. Поэтому… — Пей, Гена, — сунув стакан ему в руки, она закатила глаза: как ребёнок. Опять. За столетие было не счесть отговорок и просьб, уверений и ссор, только чтобы не пить, пока можно. И если она всякий раз утоляла свой голод, то он изнурял себя и добирался до края. Кривицкий вздохнул, обречённо и горестно. Выпил так быстро, как смог (у него даже не показались клыки), и вернул ей стакан. Протянул руку к мёртвому сердцу: — Довольна? Могу я теперь быть свободен? — Куда ты собрался? — Помочь одной девочке. Шейнман с Мариной сегодня её оперируют, я узнавал. Это риск, и возможен летальный исход, но и без операции тоже нельзя. Если что-то пойдёт не по плану… — Совсем обалдел? — опустевший стакан только чудом не брошен был в стену со злости. — В других отделениях стал подрабатывать? — Я же не буду присутствовать на операции — просто украдкой зайду к ней в палату и дам своей крови заранее. Это поможет… им всем. Я надеюсь спасти её. — Правда? А если ты здесь из-за этих твоих бесконечных спасений? — сощурилась Павлова, выйдя на след. Может, дело не в том, как Кривицкий питался, а в том, сколько он отдавал, потому что в последние годы она не считала подобные случаи: просто смирилась. Когда они брали кого-то вдвоём, когда тот умирал на столе, а потом получал ещё шанс, чтобы жить (Гена стал виртуозом в отточенном и незаметном движении, если она помогала ему, отвлекая других); когда кто-то, кого он брал сам, всегда переживал переломный момент между жизнью и смертью; когда он бродил по палатам, но только искал себе вовсе не жертву, хотя был вампиром, а наоборот. Иногда Гена всё-таки не успевал: если мозг уже умер и даже немёртвая кровь не могла оживить его. Если вокруг было много хирургов-людей и он просто не мог провернуть этот трюк с каплей крови у них на глазах. Если кровь помогала остаться на грани, но только на миг, а потом человек всё равно умирал, потому что имел рану, несовместимую с жизнью. Ирония в том, что и нечеловеческих сил может быть недостаточно, как-то сказала она ему после такого его не-спасения. Равно как в том, что они все умрут, просто позже, и этого не избежать: такова их природа. Так стоит ли снова и снова бороться с естественным ходом вещей? Но Кривицкий едва её слушал. И вот к чему всё привело. — Не выдумывай. Чем бы оно ни являлось, прошло без следа, — он поднялся, оправив рабочую форму. — И я больше тут не останусь, уволь. — Если этот твой «приступ» случится ещё раз, то я тебя предупреждала, — она со значением вскинула бровь. — Только кто я такая, да? Сам разберёшься во всём. — Продолжай язвить сколько угодно, — он не обернулся, не остановился: умчался вперёд. Хлопнул дверью. — Пожалуйста, Гена, — ответила Павлова двери, кровати и стенам, вертя в руках грязный стакан. Благодарности не было, что, впрочем, не было новостью. Вновь очутившись в своём кабинете, она убрала его, как и лежавшую на столе кровь, а затем приступила к отчётам: одни были здесь, на бумаге, другие в компьютере, ей предстояло их сверить. Окинув их взглядом, она оценила, что это продлится до позднего вечера. В этом таилась другая ирония: делать такое самой, человеческим образом. Столько проблем и забот в этой должности, чтобы… Нет, это была не та мысль, за которой ей стоило следовать.

***

Несколько долгих часов было тихо. Она не дышала, ничто её не отвлекало, и вечер давно превратился в глубокую ночь. Гена к ней не заглядывал; ей не хотелось искать его. То, как окончился их разговор, означало, что ей бесполезно на чём-то настаивать. Если коснуться их связи, невидимой, но ощутимой и прочной… то он сейчас был где-то в реанимации — немудрено угадать, с какой целью. Вернувшись в реальность, она раздражённо отбросила найденный путь к нему. Но не успела вернуться к работе. Как спутанный сон — без конца и без логики. Как дежавю. Галя, точно как прежде, влетела к ней; заговорила всё так же встревоженно: — Ирина Алексеевна? — Да? — Кривицкому стало плохо. Его срочно увезли в реанимацию. Павлова вздрогнула. Бросила что-то, что было в руках. Срочно… Нет, она не понимала. — Он что, без сознания? Как — увезли? Только задним числом осознала: для доктора это не самый логичный вопрос. Всем известно, как это бывает. Но в этот момент задавалась вопросом не о человеке. Как Гена, являясь немёртвым («немёртвые» значило «преодолевшие смерть»), мог быть… — Там остановка, — ответила Галя и выбежала. Эта сцена, растянутая в её памяти, по-настоящему длилась всего лишь секунду. Секунду назад с ним всё было нормально. И в прошлой секунде (для вечных существ эти доли мгновения были земными годами) они с ним работали в Склифе бок о бок. Кривицкий вернулся в Москву из Израиля, с лёту вписался в легенду, позволившую стать врачом по своей настоящей профессии; не без конфликтов они стали слаженным мёртвым дуэтом. Он, как только мог, помогал людям жить, а она помогала ему вести существование. Через минуту — лет десять — они с ним привыкли к работе настолько, что вместе решили держаться её, сколько можно. Секунду назад они даже по-своему сблизились. «Брак» был формальностью, больше ничем, но, похоже, Кривицкий спокойно с ней жил: не страдал, не сбегал, как когда-то. Во многом нашёл себя в Склифе. И даже когда у неё появился любовник (а Гена ей сразу сказал, чем всё кончится), даже когда идиотская травма тянулась весь год — тогда всё было ясно. Легко. Ничего сверхъестественного для вампиров. …Она больше не утруждала себя прежним бегом по лестницам и коридорам, который бы лишь отнял время. Исчезла — и вышла к нему через эту секунду, последовав не за чужими словами, а за ощущением, где он. Всё правильно: в реанимации. С ним был Неклюдов и медсестра Саша. Он просто лежал на кровати, как труп, и, конечно, на чёрном экране тянулся единственно истинный ноль. — Что случилось? — потребовала она дрогнувшим голосом. — Что с ним? — Упал. Завожу, — резко, немногословно. — Упал? — Не мешайте. Пока без эффекта. Адреналин! — Делаю. Гена стал серым: она это видела даже отсюда. Иллюзии не было. Да, он был мёртвым, что было в порядке вещей, но он выглядел по-человечески мёртвым. Вампиры могли спать в гробах, моргах, где бы то ни было, после чего вырывались из анабиоза и снова не-жили, однако за весь этот век Гена не засыпал. Никогда. Сон вампира по факту был смертью, а он уверял себя, что человек, и отталкивал всё остальное. Что значило: он не решил уснуть сам. Он упал, как Неклюдов сейчас ей ответил. Она наблюдала за ним, ощущая внутри что-то… сердцебиение? Нет, её просто трясло. Да плевать, что с ней было. Он выглядел мирно и тихо, как если бы умер уже окончательно (ведь поначалу годами стремился к такому исходу). Почти улыбался сквозь трупный цвет кожи, найдя то, что было для нежити недостижимым. Она на секунду представила это — взглянула вперёд безучастно, невидяще. Будто в тот день его не обратила, и больше того — не пыталась убить. Он бы умер: в тридцатых ли, в сороковых. Никогда бы не стал тем, кем стал, против воли. — Без эффекта. Дефибриллятор! Неклюдов пытался вернуть мертвеца с того света на этот, а ей даже недоставало усилий вмешаться. Ещё полсекунды — остаться здесь, по-человечески верить в нелепое чудо. Что он пошевелится, ноль пропадёт без следа, что угодно. Ему стало «плохо», хотя не должно было, он был не здесь, что казалось бессмысленным: так никогда не случалось. Инстинкты вампира всегда направляли его к сохранению сущности; жажда влекла к новой жертве, любая из ран зарастала, и он по законам природы не мог упасть замертво! Но ведь теперь так и было. Рука потянулась назад, нашла точку опоры едва ли осознанно (вряд ли вампиру нужна была эта опора, но всё давно перевернулось). Она ощущала, что тело напротив остыло, пыталась найти его с помощью зова, но сталкивалась со стеной. Его словно не существовало, никак. Он лежал перед ней обескровленный, мёртвый. Секунду назад ещё жил и пытался помочь ей — поверив, что, раненой, ей нужна помощь. Уже перенёс её и уложил… — Потерпите немного. Нет, не засыпайте… Ирина Алексеевна. Поговорите со мной. Что случилось? Они познакомились несколько месяцев как. Это было практически мило за вычетом мелкой детали: она его без промедления выпьет, когда зов окрепнет. Они говорили, молчали, смеялись, и, может быть, он полюбил её. Ей так казалось. Он был человеком — несчастным глупцом в своих вспыхнувших чувствах к охотнику. Время пришло. Чтобы сделать убийство эффектным, она разодрала себе левый бок, заявилась к нему (он был доктором) в чёрном, теперь окровавленном платье — и стала играть с ним. Ещё только пару секунд. Напоследок. — Напали, — вздохнула, поймав его тёплую руку. — Я… сопротивлялась. — Вот так… осторожно. Замрите. Похоже, вас ранили неглубоко, но… — Идите сюда. Ближе. — Что вы?.. И, с хрустом склонив его шею к себе, она через секунду впилась в неё. Всё было кончено. Это конец, правда? Карие, остекленевшие от ослепляющей боли глаза распахнулись в немом осознании. Просто ещё одна жертва. Пускай ей и было с ним весело, даже подчас любопытно. И если он правда любил ту, которой она притворялась, — тем ярче эффект приближения смерти. Теперь он лежал перед ней, обескровленный. Кровь была сладкой, как… слаще всего в этом мире. Насытившись вволю, она заглянула в пустые глаза: в них застыла какая-то непримиримость. Тень горечи. Честно сказать, это было забавное время, и где-то в душе было жаль с ним прощаться. Геннадий Ильич перестал быть живым, сердце остановилось… — Разряд! — Есть. — На триста. Разряд! Она отвела взгляд. Гена так и лежал: неживой, с «остановкой», не слышал её и не чувствовал ничего больше. Как будто однажды она опоздала его обратить. Или, может быть, через сто лет — опоздала. Закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на любом отголоске старой связи. Опять позвала его: — Где ты, Кривицкий? Очнись. Возвращайся. Ответь мне хоть что-нибудь. Ты же не можешь вот так «умереть», не надейся. Откликнись, иначе я… просто не знаю, что сделаю. Что-то бесформенное и безмолвное тихо качнулось навстречу. Услышало. Павлова тут же проникла в него: не могла завести диалог, не смотря Гене прямо в глаза, но давно установленный зов позволял обращаться и на расстоянии. Главное — сгусток сознания не был стеной, реагировал и «оживал». И когда глаза снова открылись, от тела Кривицкого не исходил такой мертвенный холод: тот медленно брал то, что мог, под контроль. Находил, вспоминал себя. Существовал. Очевидно, что на мониторе горел тот же ноль: это мозг возвращался, а сердце никак не могло снова биться. А значит, сейчас перед ней были двое людей и одна небольшая проблема. Совсем незначительная по сравнению с Геной, который едва не исчез — провалился куда-то и телом, и разумом. Ей предстояло внушить им, что это не смерть и не ноль. Удалось его вытащить, пусть и с трудом. — Что с ним? — снова. — Ирина Алексеевна… — Он ведь живой, правда? — двинулась ближе. Коснулась их плеч, чтобы через секунду они повернулись и оба столкнулись с ней взглядами. — Мне очень жаль… Взгляд. Другой. Одновременно. — Гена живой. Ты своими глазами увидела, как твой коллега, Неклюдов, завёл его. Ритм восстановлен. Секунда: — Спасибо вам, Женя. Сейчас вы буквально спасли ему жизнь. Сердце бьётся. Он не умирает. Секунда: — Тебе сейчас лучше вернуться на пост. Сообщи, как всё кончилось. И через долю секунды: — Скажите мне сами. Ещё одно формирование связей вампира и жертвы никак её не беспокоило. Если потребуется оплести сетью зова пределы больницы, тогда как с Кривицким всё будет в порядке, она это сделает, правда ведь? Саша умчалась из реанимации; Гена лежал, неподвижный и бледный, но не пропадал из её поля зрения и ощущений. Неклюдов устало, но всё же с улыбкой и верой, что всё это правда, ответил одно: — Завели.