«Идеальная бессмысленность — это именно то, что делает нас настоящими.»

***

Утро началось с привычного щелчка кофемашины и уже ожидаемой философской пощёчины от кружки. Сегодняшняя цитата гласила: «Твоя жизнь не начнётся заново, пока ты сама не нажмёшь кнопку «Сброс».» — Ладно, хорошо. Нажму. Только дай кофе, — пробормотала Гермиона и сделала глоток. Кофе был горячим, крепким и таким честным, что мог бы вести терапевтические сессии. Гермиона стояла у окна, босиком, в спортивных шортах и топе, с наушниками в ушах. За окном было свежо, улица ещё не проснулась окончательно. В воздухе витало ощущение… глупости. Такой, преднамеренной. Лёгкого безумия и надежды, что хотя бы один из сегодняшних мужчин не будет со справкой. Плейлист назывался «Убегая от прошлого — буквально», и первый трек бодро дал ей пинка под рёбра. Она вышла на улицу и побежала. Асфальт ещё чуть влажный после ночной прохлады. Люди — сонные. Собачники в халатах. Кто-то с багетом под мышкой. Запах выпечки и утреннего дождя. И вот это странное чувство: жизнь снова играет — не в чувства, а в клоунаду. Гермиона пробежала квартала три. Сделала пару селфи — одно у зеркала, другое с Живоглотом, который зевал с видом «не втягивай меня в своё безумие». В душе пела Queen. В голове уже писала стендап: "Мужчины бывают разные. Одни — с шоколадом. Другие — с психологом." Когда она вышла из душа, зеркало запотело. — Ну что, свиданки, — сказала она, вытирая пар, — давайте сделаем этот день максимально нелепым. На кровати лежало красное платье, и оно буквально сияло. Не блёстками — самоуверенностью. Это было не просто платье. Это был боевой костюм. Со встроенным посылом: «Я не ищу одобрения. Я ищу приключения — и, возможно, повод выпить кофе с двойным шотом сарказма». Гермиона встала перед зеркалом в полотенце, глядя на своё отражение. Лицо — немного уставшее, но с тем самым огнём в глазах, который за последние дни стал возвращаться. Плечи — расправлены. Губы — поджаты в полуулыбке, как будто она сама себе подмигивала. Она села перед зеркалом и начала ритуал макияжа, включив на фоне плейлист «Настраиваюсь на хаос». Сначала — тон. Лёгкий, но стойкий. Потом — глаза. Стрелки выводились медленно, с прецизионной точностью хирурга, который не оперировал, а мстил. — Один взгляд — и ни один фуфел не устоит, — буркнула она, откручивая тушь. Красная помада легла с первого мазка. Яркая. Дерзкая. Неподходящая для трёхминутных разговоров — и именно поэтому идеальная. Волосы — слегка подкрученные, с эффектом «не старалась», который занял сорок пять минут. Сережки — длинные, золотистые, чуть звенящие при повороте головы. Браслет — тонкий, но с историей. Когда-то был подарком себе за сдачу экзаменов. Сегодня — напоминание: «Ты прошла и не это переживёшь». Гермиона подошла к кровати и провела рукой по ткани платья. Тонкое, струящееся, с вырезом, который кричал: «У меня есть ключица, и я не боюсь её показать». Платье скользнуло по коже, как обертка от новой версии себя. На ноги — чёрные ботильоны. Высокие, устойчивые. В них можно было как грациозно флиртовать, так и резко развернуться и уйти, оставив после себя только аромат духов и тень сарказма. Она взяла маленькую сумочку. Внутри: карточка участницы, помада, пудра, резинка на волосы, затычка от прошлой версии себя (в виде мятой бумажки с фразой «будь проще» — она её выбросила). Перед выходом Гермиона посмотрела на себя в зеркало. Повернулась влево, вправо, медленно выдохнула. — Ты не ищешь принца, — сказала она своему отражению. — Ты проверяешь, есть ли вообще адекватные парни в этой части галактики. Она улыбнулась. Не скромно. А по-настоящему. С вызовом. Открыла дверь и вышла из квартиры — в свой маленький личный ситком под названием «Скоро узнаем, насколько это было плохой идеей». Кафе называлось «Мгновение» — как будто кто-то с чувством чёрного юмора решил, что трёх минут вполне достаточно, чтобы распознать судьбу или хотя бы потенциального принца. Мягкий свет, неоновые надписи на стенах вроде «3 минуты — это долго, если собеседник ужасен» и бариста с выражением лица "я всё видела" — всё намекало на то, что сейчас начнётся нечто между социологическим экспериментом и театром абсурда. Гермиону проводили к столику номер семь, прямо у окна. Снаружи шумел город, внутри — её внутренний голос, который шептал: ты пришла, ты нарядилась, теперь просто проживи это как отдельную серию в своём сериале. Она села, поставила перед собой карточку с именем, сделала глоток воды с лимоном и посмотрела на пустой стул напротив. Как будто ждала, что за него вот-вот сядет... всё человечество, по очереди. Первым подошёл парень с видом, будто его выдернули из библиотеки, где он жил последние десять лет. Очки, севшие на переносицу, вечно поникшие плечи и тетрадка в руках, которую он не выпустил даже при рукопожатии. Он сразу начал: «Ты знаешь, что с точки зрения постструктурализма понятие “любовь” — это скорее языковая конструкция…» Гермиона моргнула. — Стоп. Это свидание, а не философский диспут. — Это... мой способ сблизиться, — замялся он. — Сближайся с тетрадкой. Её хотя бы можно закрыть. Он сбежал, оставив после себя аромат застоявшейся теории и меланхолии. Второй будто вылез из рекламы “сын маминой подруги” — выглаженный кардиган, идеально чистые ботинки и прямая осанка. «Привет. Я Антоний. Мама сказала, мне пора найти хорошую девушку. Ты вроде приличная.» Гермиона на мгновение застыла. — Ты часто привлекаешь маму к кастингам? — Ну, она лучше знает. — Тогда передай ей, что я не готова быть героиней её телесериала. Он поблагодарил её за откровенность с видом человека, который вот-вот пойдёт жаловаться маме. Третий явился с шоколадкой, которую держал так, словно это был его талисман. — Ты любишь шоколад? — Конечно, кто не любит? — кивнула Гермиона. Он молча развернул обёртку и начал есть. Один кусок. Второй. Не предложил. Даже не моргнул. — Эм... — Ты же не просила. — сказал он между укусами. Он ушёл, доев плитку, не оставив ни крошки, ни следа совести. Четвёртый был из тех, кто с порога говорит: «Я люблю деньги», после чего смахнул со стойки сдачу, которую Гермиона оставила на чай. — Ты сейчас серьёзно? — Деньги на полу не валяются. — А у тебя они, видимо, в голове не задерживаются. Надеюсь, эти монеты помогут тебе купить принципы. Он удалился без тени раскаяния. Пятый — эстет в солнцезащитных очках, которые он не снял даже внутри. — У тебя есть шанс. Стать частью моей эстетики. — У меня уже эстетика. Называется "не хочу тебя видеть". — Я не люблю, когда мне грубят. — А я не люблю, когда меня добавляют в коллекцию. Он ушёл, оставив после себя запах дорогого парфюма и дешёвого пафоса. Шестой принёс букет, налил воды, шутил про котов. До момента, когда спросил: «Можно я у тебя переночую?» Гермиона вежливо вернула ему цветы. — И забери с собой своё "можно". Ты его оставил на моём терпении. Он забрал букет и вышел, не произнеся ни слова. Даже драмы не устроил. В какой-то степени это было даже обидно. Седьмой пришёл в футболке с надписью "Я мужик". Вёл себя так, будто она ему уже что-то должна. — Скинешься на билет? — Я думала, ты мужик. — Мужики экономят. — А достойные мужики — не лезут в чужие кошельки. Он с гордостью расплатился её купюрой и ушёл, как герой своего собственного комикса. Восьмой был в чёрной водолазке, пах виски, будто вымочен в нём с утра. — Я писатель. Или был им. Пока меня не предала муза. — Надеюсь, она не ушла к соседу. — Ты смеёшься, а у меня трагедия. — У всех трагедия. У меня — это свидание. Он не понял шутки и продолжил смотреть в свою чашку кофе, как будто там плавала его последняя надежда. Девятый был внешне нормальный. Почти приятный. Пока не выдал: «Ты похожа на мою бывшую.» — Это плохо или ужасно? — Плохо. Она изменила мне с преподавателем. — А я-то здесь при чём? — Просто ты так же пьёшь кофе. — Хочешь — я начну пить чай. Только уйди. Он, к слову, всё ещё пытался показать ей фото, когда Гермиона уже вставала из-за стола. Она подошла к стойке за новой чашкой кофе, держа карточку участницы так, будто готова была превратить её в сюрикен. Голова гудела. Настроение... Ну, скажем так: если бы это был фильм, то название было бы «Девять причин пить». Она уже готовилась морально к последнему участнику. И тут — он. Лео. В чёрной футболке, с татуированными руками, ухмылкой и видом человека, который был слишком доволен тем, что сидит напротив неё именно сейчас. Она застыла. — Ты что тут делаешь? — Решил поучаствовать. Ну, проверить, не упустил ли судьбу, пока ел буррито. — Ты знал? — Конечно. Я ж тебе сам скинул ссылку. — И решил припрячься до самого конца? — Я знал, что после девяти тебе срочно понадобится кто-то, кто не расскажет о бывшей, не заберёт сдачу и не ест шоколад в одиночку. Гермиона смотрела на него несколько секунд, потом фыркнула. — Сволочь. — Но заботливая. Три минуты истекли, но Лео остался. Они смеялись, вспоминали идиотские фразы, дышали кофе и вечеринкой абсурдных мужчин. А потом он сказал: — Пошли отсюда. Я знаю место, где мороженое странное, но, возможно, оно спасёт тебе вечер. И она пошла. Мороженое действительно было странным. Кафе, куда их привёл Лео, называлось «Лизни, если осмелишься». Название уже вызывало опасения, но Гермиона решила — после всего сегодняшнего она может попробовать хоть кактус в карамели. За стеклянной витриной красовались вкусы: «лаванда и уголь», «перец чили и базилик», «огурец с мятой», и самое загадочное — «фиолетовая энергия». Лео, конечно, взял последнее. Гермиона осталась верна себе и выбрала ваниль с карамелью — ей было достаточно драмы за день. Они устроились у окна. Улица за стеклом сияла вечерними огнями, город шумел своим привычным невозмутимым фоном, а внутри кафе всё казалось немного оторванным от реальности. Как будто они попали в карман времени, где можно перевести дух и просто побыть. — И всё-таки, — сказала Гермиона, держа вафельный рожок, — если бы ты не появился в конце, я бы вышла оттуда и записалась на курс по кулинарии. Или в монастырь. — Я просто чувствовал, — пожал плечами Лео. — Что тебе понадобится кто-то, кто умеет не быть идиотом. Хотя бы иногда. — Иногда — ключевое слово. — Спасибо, Грейнджер, ты всегда знаешь, как сделать комплимент, от которого хочется лечь под стол и реветь. Они засмеялись. Лёгко, по-настоящему. Без неловкости, без подколов. Просто от выдоха. — И всё же, — протянул Лео, глядя в окно, — мы можем улучшить этот день. Сделать из него не просто вечер провалов, а нечто красивое. Или хотя бы бессмысленное, но эффектное. Гермиона оторвалась от мороженого и проследила за его взглядом. Напротив кафе, буквально через дорогу, мягко светилась неоновая вывеска: «Тату-студия “Здесь и сейчас”. Пожалеете не вы, а ваше вчерашнее “нет”.» Она даже не удивилась. Конечно, татуировка. Это звучало безумно, необдуманно, немного подростково и совершенно… правильно. — Ты серьёзно? — спросила она, хмыкнув. — А когда я был не серьёзен? — Я только что пережила девять свиданий и эмоциональную атаку на свои мозги. — Именно поэтому. Пора вернуть себе контроль. И сделать это с шиком. Она выдохнула, допила остатки растаявшего мороженого и кивнула. — Если там нет мастера в виде гоблина с кривыми руками — я согласна. — Гоблин — это мой внутренний критик. Мастера обещаю нормального. Они встали и перешли дорогу, как будто собирались не просто сделать тату, а подписать договор с новой версией себя. Переход в следующую сцену был не резким, а почти кинематографичным — как будто их шаги звучали в такт переменам, которые Гермиона уже не боялась. Тату-салон назывался «Здесь и сейчас», и всё в нём дышало намерением. Не торжественностью, не роком — а спокойной уверенностью: да, ты пришёл. Да, ты готов. Да, это — твой шаг, и больше тебе ничего не надо объяснять. Когда они вошли, внутри было тихо. Не гробовая тишина, а такая… сосредоточенная. Интерьер — чёрно-белый минимализм с индустриальными акцентами: кирпичная стена, трековые лампы, стойка с эскизами, которые казались слишком личными, чтобы просто листать их между делом. Из-за перегородки вышел мастер — высокий, лысый, с татуированным черепом и фениксом, расправляющим крылья на шее. Выглядел он как бывший рокер, который теперь чинит не только кожу, но и души. — Добрый вечер, — сказал он, осмотрев их внимательно, но без оценки. — У вас запись? — У нас импульс, — ответил Лео. — Но уверенный. Мастер чуть кивнул, будто это был самый частый и уважаемый тип клиентов. — Смысл есть? — Он ещё не определился, — сказала Гермиона, кивнув на Лео. — Но у него в голове самолёты. И немного безумия. — Идеальный набор, — усмехнулся мастер. — Начнём с тебя? — Я хочу что-то про небо, — сказал Лео. — Про свободу, высоту. Чтобы был полёт. И чёткий сигнал: "Я не падаю. Я лечу". — Хм. Винтажный истребитель? На фоне ленты с надписью? — Да. «Выше страха». — Идеально. Плечо? — Да. Под лопаткой. Чтобы не видно — но всегда чувствовалось. Пока Лео уходил переодеваться, Гермиона осталась у стойки, медленно листая альбом с эскизами. Она не торопилась. Не потому что боялась — просто хотела услышать себя. Страница за страницей. Черепа. Цветы. Крылья. Ловцы снов. И вдруг — книга. Открытая. Из неё вырывались нити, превращающиеся в буквы, а буквы — в строчку на латыни. «Verba volant, scripta manent». Слова улетают, написанное остаётся. И всё. Её сердце сделало лёгкий поворот. Без паники. Просто — "вот оно". — Это. На лопатке. — И? — Мастер смотрел на неё внимательно. — И дополнительно — на предплечье. Как будто фраза продолжается. Как будто я — её продолжение. Он кивнул. — Ты первая, кто выбрал символику, которую я когда-то набил своей жене. Только у неё слова превращались в птиц. — У меня — в действия. Или попытки. Когда Лео вернулся, уже с перевязанной татуировкой, он фыркнул: — Ты уверена, что хочешь это делать? — После сегодняшнего — я уверена, что могу всё. Пока мастер работал, Гермиона лежала молча. Игла жалко царапала кожу, но это не пугало. Было больно, да — но не страшно. Это была боль, в которой было разрешение: отпустить старое. Каждый укол как будто вытаскивал из неё тревоги, страхи, зависания. Оставляя вместо них — линию. Образ. Смысл. Лео сидел рядом и время от времени отпускал фразы вроде: — Завещаю тебе свой плейлист. — Похорони меня в кроссовках. — Назови свою книгу «Ведьма и шрифт». Когда всё было закончено, они стояли перед зеркалом — в повязках, немного побледневшие, но… обновлённые. — Ну что, — сказал он, — ты теперь официально безумна. — А ты — официально летаешь. — Ты вообще понимаешь, как красиво это звучит? Позже, уже дома, Гермиона сидела в кресле у окна. На коленях — Живоглот. На экране телефона — селфи с тату, и с Лео, который показал язык в объектив. В чате — сообщение: Гарри: «Ты уверена, что это был просто кофе?» Она усмехнулась, закрыла телефон, открыла блокнот и написала: «Пункт 7. Первая татуировка. Идеальная бессмысленность — это именно то, что делает нас настоящими.»