«Я — это больше, чем шум. И я только начинаю привыкать к себе новой.»

***

Цитата на стакане сегодня выглядела как прямое указание к действию: «Хаос — это просто порядок, к которому ты ещё не привык» — Класс. Теперь ты ещё и философ, — фыркнула Гермиона, сделав первый глоток. Кофе обжёг губы, но было в этом что-то бодрящее, честное. Как пинок от Вселенной с утра: «Вставай, солнышко, мир снова готов тебя оглушить». Мышцы гудели после вчерашнего — не больно, а весомо. Как будто тело напоминало: «Да, ты выжила. Да, ты крутая. Но не расслабляйся». В наушниках заиграл трек с темпом сердца. Гермиона вышла на улицу и побежала. Не быстро. Не потому что лень, а потому что тело просило ритм, а не рывок. Утро пахло нагретым асфальтом и пылью. Птицы щебетали слишком радостно — как будто тоже знали: сегодня день, когда что-то снова может пойти не так, но в кайф. Во время третьего круга по кварталу пришло сообщение от Лео: «Готовься. Мотоцикл. Потом — парк. Возьму шлем и жвачку. Вдруг захочешь прокричать всё, что накопилось» Она чуть не споткнулась. — Он что, живёт в режиме вечного экстрима? Ответила: «Хочу мороженое и лёгкий ПТСР, а не снова почти умирать» Он прислал гифку с бегемотом в шлеме. Её это почему-то очень успокоило. Мотоцикл загудел ещё до того, как Гермиона вышла из дома. Этот звук был особенным — не просто двигатель, а заявление о себе, как будто Лео сказал городу: «Освободите полосу — у меня тут пассажир с вопросами к жизни». Он сидел на байке, в чёрной куртке, шлем под мышкой. Очки — на лбу. Улыбка — дерзкая, как всегда. — Садись, ведьма. Полетаем по земле. — Ты уверен, что это законно? — Вообще нет. Но весело. Гермиона взяла шлем, надела. Он был чуть великоват — и пах кофе, кожей и ветром. Села за Лео, осторожно обхватила за талию, будто в первый раз держала в руках руль судьбы. — Только без трюков. У меня ещё внутренние органы не все на место встали после вчера. — Я обещаю… ничего не обещать. Он вывернул на дорогу, и мир рванул вперёд. Сначала — ветер. Потом — шум. Потом — тишина внутри. Гермиона держалась крепко. Но не от страха — от восторга. Потому что город расплывался в мазке, а мысли — растворялись. Всё, что было: скорость, ритм, солнце на щеках, и ощущение, что ты не бежишь от чего-то — ты несёшься навстречу. Они вылетели за город. Поля, мосты, повороты. Лео не говорил ни слова, но его спина будто транслировала: «Ты со мной. Всё под контролем. Даже если кажется, что нет». На одном из поворотов Гермиона закричала — просто чтобы выпустить звук. Это был не страх, не паника. Это был чистый кайф. Громкий, сырой, настоящий. Когда они остановились у обочины — перевести дух, снять шлемы, просто подышать — она была другой. Опять. Чуть сильнее. Чуть свободнее. — Я поняла, зачем ты это делаешь, — сказала она, смотря на горизонт. — Зачем? — Потому что так легче не сойти с ума. Когда под ногами хотя бы мотоцикл. — Ага. Скорость лечит лучше психолога, — усмехнулся он. — Только без фанатизма. Я тебе ещё парк обещал. Они свернули с дороги внезапно. Лео даже не объяснил — просто сказал: — Поверил интуиции. Или запаху попкорна. Перед ними вырос парк — не огромный, не глянцевый, но настоящий. Цветные огоньки, крики, музыка из динамиков, запах сладкой ваты и картошки, продавцы шариков, дети с раскрашенными лицами, подростки в футболках с черепами, родители с уставшими глазами. — Мы... точно взрослые? — уточнила Гермиона, пока Лео покупал билеты. — Нет. Мы временно освобождённые от статуса. Добро пожаловать в анонимных аттракционщиков. Первым был "Центрифуга". Та самая, где тебя раскручивают до состояния "я знаю, что у меня в желудке, и где оно находится". — Это законно? — крикнула она, пристёгивая ремни. — Всё законно, пока ты не кричишь: «Остановите, я передумал!» Сначала было весело. Потом страшно. Потом она закричала, и стало опять весело. Смех перешёл в истерику, а истерика — в то, что Гермиона просто повторяла: — МЫ УМРЁМ, МЫ УЖЕ УМЕРЛИ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОВТОРИТЕ! Когда их отпустили, они вышли шатаясь. Лео купил два мороженых — и подал ей с выражением лица, будто только что спас ей жизнь. — Восполним запасы сахара. Ты потеряла всю глюкозу через крик. — Я потеряла весь стыд. И позвоночник, кажется, тоже. Они прошли мимо киоска с хлопушками, игры «сбей банку», автомата с плюшевыми крысами, розового замка с надписью «дом страха» и карусели, где сидели взрослые мужики и выглядели так, будто находятся в параллельной реальности. — Хочешь выиграть себе новую самооценку? — предложил Лео, кивая на тир. — Хочу сбить прошлую к чёрту. Она трижды промахнулась, один раз выбила банку и сказала, что теперь чувствует себя Джоном Уиком. Лео на это только пожал плечами: — Ну, ты хотя бы целилась в мишени. А не в меня, как в спортзале. Они ели картошку, сидя на лавке. Она была жирной, пересоленной, но вкусной — как победа над скукой. — Это лучший день, — сказала Гермиона, вытирая пальцы о салфетку. — Никакой философии. Просто: вот я. Вот мир. И он, чёрт возьми, не такой плохой. Лео молча поднял мороженое, как тост. — Колесо обозрения? — Гермиона прищурилась, глядя на замедленно крутящуюся махину. — Мы сейчас реально хотим посидеть в коробке и молчать? — Да, — кивнул Лео. — Чтобы не перегореть. Иногда мозгу нужно тупо смотреть на огоньки и делать вид, что он не переживает экзистенциальный кризис. Они устроились в кабинке. Сначала смеялись — Лео специально раскачал сиденье, Гермиона пыталась ударить его локтем, называя идиотом. Но потом… кабина поднялась выше. Ещё выше. Город стал крошечным. И вдруг всё… стихло. Никаких голосов. Никакой музыки. Только гул высоты, щелчки механизма и дыхание рядом. — Вчера я думала, что никогда не прыгну. Сегодня — что никогда не сяду на байк. А вот я, — тихо сказала Гермиона, смотря в окно. — Это вообще... нормально? — Нормально — это когда ты уже не замечаешь, как двигаешься вперёд, — отозвался Лео. — Ты просто делаешь шаг. А потом ещё. Иногда — с матами. Но шаг. Они сидели, глядя на город с высоты. Огни казались нереальными. Люди внизу — муравьями. Все проблемы — такими же маленькими. — Мне кажется, я впервые не боюсь, — произнесла она. — Не потому что ничего не страшно. А потому что... я больше не бегу от себя. — Звучит как очень дорогой терапевт. — Или как очень дешёвый друг, — ухмыльнулся он. На последних оборотах они сидели молча. Но это была не та тишина, где не о чем говорить. А та, где уже всё сказано. Вечером, дома, Гермиона сидела в пижаме, с Живоглотом на коленях. Он зевал, будто тоже катался на аттракционах. В руках — блокнот Луны. Она записала: «Скорость была. Крик — тоже. Но настоящая магия — когда всё вокруг замирает, и ты наконец слышишь себя. Я — это больше, чем шум. И я только начинаю привыкать к себе новой».