«Сегодня я похоронила то, что больше не болит.»

***

Утро не наступило — оно нахлынуло. Медленно, с каким-то ленивым хрустом и пронзительным светом, проникающим сквозь щель в занавеске. Гермиона прищурилась, натянула на себя край одеяла, но реальность всё равно нашла её — как будильник без звука, но с вибрацией в позвоночнике. Голова не болела, но гудела. Тело было странно лёгким, будто вчерашние эмоции выжгли всё, включая сомнения. Рядом на подушке свернулся Живоглот, недовольно зевнул и сразу же снова уснул. Ну хоть кто-то умел отдаваться расслаблению полностью. Она встала, натянула мягкую пижаму с надписью «Королева драмы» и, шлёпая босыми ногами по полу, добралась до кухни. Кофемашина затаилась, словно знала, что её выход близок. Нажав кнопку, Гермиона зевнула и достала свою кружку. На этот раз цитата оказалась почти слишком подходящей: «То, что вчера казалось безумием, сегодня уже шаг вперёд». Она хмыкнула. — Спасибо за философию, кружка. Ты как всегда в теме. Сделав первый глоток, она опустилась на диван и взяла в руки телефон. Сообщения мигали, как рождественская гирлянда: «ТЫ БОГИНЯ», «СТЕНДАП ВЕКА», «ЖИВИ ВЕЧНО», «Ты спалила всех своих бывших в прямом эфире». Незнакомые аккаунты отмечали её в сторис фразами вроде: «Вот это девочка!» и «Где ты взяла такой микрофон?!» Она пролистала сторис клуба. Увидела себя — раскрасневшуюся, в красном платье, с микрофоном и взглядом «я не боюсь даже Вселенной». Потом увидела Лео, который смеялся на заднем плане и кричал бармену: «Я ЗНАЛ ЕЁ ДО ТОГО, КАК ЭТО СТАЛО МОДНЫМ!» «Герми, ты всегда была умной. А теперь ещё и смешной. С ума сойти. Где ты так прокачалась?» Она хмыкнула, но не ответила. Просто положила телефон рядом. Иногда молчание — самая мощная реплика. Особенно когда внутри не пусто, а спокойно. Она прошлась по квартире — в пижаме, с кружкой в руках, как с трофеем. По пути достала с комода коробку с «прошлой собой» — старый шарф, колдографии, письма, одну записку, от которой, казалось, ещё пахло разочарованием. Всё это ощущалось как пыль, от которой хочется чихнуть, но с благодарностью: за урок, за опыт, за то, что больше не больно. Зеркало в ванной встретило её без фильтров. Распущенные волосы, слегка припухшие глаза, но… взгляд. Он был новым. Не победным, не отдохнувшим — но стойким. Взгляд человека, который вышел в шторм без зонта, промок до костей — и всё равно пошёл дальше. Стук в дверь. Гермиона вздрогнула, поставила кружку и пошла открывать. На пороге стоял Лео. В чёрной футболке, с пакетом в одной руке и с недобрым блеском в глазах. — Собирайся. У нас сегодня ритуал. — Ритуал? — переспросила она, поднимая бровь. — Полнолуние и жертвоприношения? — Почти. Только без крови. Хотя от смеха, возможно, будет тяжело дышать. Гермиона шире распахнула дверь, всё ещё в пижаме, но с подозрительно приподнятой бровью. Лео, не дожидаясь приглашения, вошёл внутрь, бросил пакет на стол и начал выкладывать содержимое, как настоящий шаман XXI века. — Что это вообще такое? — спросила она, заглядывая внутрь. — Чёрные свечи — для антуража. Бумага — писать то, от чего избавляемся. Зажигалка — ну, тут и так всё понятно. И... — он вытащил маленькую урну в виде тыквы. — Это могила твоего прошлого. Стильно, да? Гермиона рассмеялась, качая головой. — Ты точно нормальный? — Нет. Но именно поэтому ты можешь на меня положиться. Через двадцать минут они уже стояли на заднем дворе, окружив «ритуальную зону» подушками и свечами. Гермиона — в чёрной футболке и с банкой энергетического напитка. Лео — в очках «в траурной оправе» и с дурацкой «речью прощания», распечатанной на глянцевой бумаге. — Мы собрались здесь, чтобы попрощаться с отношениями, в которых одна сторона забыла, что вторая — человек. И не просто человек, а королева с маникюром цвета «месть», — торжественно начал он, и Гермиона прыснула в кулак. — Здесь покоится… шарф, который он подарил мне на день рождения и который чесался, как его аргументы. — А здесь — билеты в кино на фильм, который он проспал. — И, конечно же, — Лео поднял вверх старый конверт с колдографиями, — наш главный экспонат. — О да, — подтвердила Гермиона. — Символ «любви», которую мне прислали в упаковке из подлости. Они сожгли всё — по очереди, с комментариями, шутками, лёгким драматизмом. Пепел оседал в тыквенной урне, как будто само прошлое превращалось в удобрение для нового «я». — Это странно, — сказала Гермиона, наблюдая за тем, как тлеет последняя бумажка. — Но приятно. Как будто внутри стало больше воздуха. — Это потому, что теперь ты не носишь с собой музей предательства. Потом они пошли в город. Просто так, без цели. Купили по сладкой булочке, а потом — на крышу супермаркета, куда забрались по старой пожарной лестнице. Крыша супермаркета встретила их ветром и запахом города. Всё вокруг было слегка размыто — неоновые огни вдалеке, редкие звёзды над головой, гудение машин, смешанное с ощущением «а что, если завтра не наступит — и хорошо?». Лео достал из рюкзака бутылку клубничного шампанского и две бумажные кружки с сердечками. — Наш тост будет официальным, романтики ноль, зато эстетики — на экспорт, — заявил он, открывая бутылку с громким хлопком. Пена выплеснулась, как будто город аплодировал. Он налил шампанское, протянул ей одну кружку и достал из кармана плитку горького шоколада. — На контрасте. Как жизнь. Гермиона взяла кусочек, откусила. Сладкое с терпкостью — идеально подходило к вечеру, в котором было всё: огонь, смех, пафос, бессмыслица и свобода. — За что пьём? — спросил он. — За то, что мы сожгли не только бумагу, но и иллюзии. — За то, что всё, что не работает, может просто красиво сгореть. — За то, что боль была. А теперь — клубника и пузырьки. Они чокнулись кружками. Пили не спеша, закусывали шоколадом, смеялись в пустоту — не потому, что нужно, а потому, что могли. — Знаешь, — сказала Гермиона, глядя вдаль, — пусть между нами и нет искры. Но, чёрт возьми, я бы выбрала тебя снова. Просто потому, что ты — мой человек. Лео ничего не ответил. Только кивнул и положил голову на перила. Молчание между ними — это не тишина. Это было что-то настоящее, как после финальной сцены фильма, когда не нужны ни титры, ни объяснения. Позже, уже дома, Гермиона бросила куртку на стул и поставила остатки клубничного шампанского на кухонную полку — рядом с коробкой чая, который раньше она считала своим любимым. Теперь это просто чай. Вечер изменил вкусы, запахи и даже воздух. Живоглот вышел ей навстречу, демонстративно зевнул и ткнулся носом в её ногу, словно намекая: «Ну всё, ведьма, хватит приключений. Ложись». Она улыбнулась, взъерошила его ушки и пошла в комнату. Без музыки. Без фонового шума. Только лампа с жёлтым светом и вечер, растянувшийся на полу, как плед. Гермиона села, обхватила колени, выдохнула — и только тогда открыла блокнот. Ручка в руке, строчка за строчкой — не как отчёт, а как дыхание: «Сегодня я похоронила то, что больше не болит. Сожгла воспоминания. Не из мести. Из благодарности. Каждый перелом — это всё равно шаг вперёд. Я больше не хочу быть той, кто держится за что-то только потому, что это было. Теперь я держусь за то, что делает меня собой. С огнём, с юмором, с дерзостью. P.S. Месть — это не платье. Это свобода». В уголке страницы она нарисовала бутылку с сердечками и кусочек шоколада и подписала рядом: «Клубника, угар, очищение.» Живоглот зевнул и свернулся калачиком прямо у блокнота. Гермиона прислонилась к стене и уставилась в потолок. Утро начнётся с кофе. А она — продолжит жить. По-настоящему.