Часть 7

      Гермионе повезло. Девочке повезло дважды: в первый раз, когда ей объяснили, что здесь делают с одинокими детьми, и второй — когда какая-то женщина кинулась к девочке с криком: «Леночка!»       В этот раз у Гермионы хватило ума не оттолкнуть руку помощи, она доверчиво прижалась к женщине, сообщившей черным о том, что девочка — ее дочь. От опытов, пыток и издевательств это не спасало, зато спасло от газовой камеры. Что такое «газовая камера», Гермиона не знала, но узнавать почему-то не хотела. Потянулись дни, страшные по сути своей. Детей постарше, таких, какой была Гермиона, отрядили смотреть за младшими, так было принято в их восемнадцатом блоке.       Девочка каждый день узнавала что-то новое. Она узнавала голод, унижения, издевательства. Хогвартс был очень мягкой версией этого лагеря, почти ласковой. Хотя и староста, и МакГонагалл очень походили на здешних ауфзеерок, они все же не забивали до смерти. По крайней мере, так думала постепенно сходившая с ума от безысходности Гермиона. Кушать было почти нечего… баланда из картофельных очисток совершенно не утоляла постоянного голода, дети, особенно младшие, плакали. Плакали, казалось, постоянно. Только по воскресеньям этот плач перебивался громкой страшной музыкой, включаемой тварями в черной униформе.       Наступил день, когда Гермиону выдернули из барака и, помогая хлыстом, загнали в какое-то белое помещение. Заставив девочку раздеться, ее привязали, а потом… Гермионе было сначала очень больно, а потом — страшно. Глазами, полными ужаса, девочка смотрела как что-то острое медленно движется к ее животу. Она билась в путах, пытаясь вырваться, но все было тщетно, и тогда что-то случилось.       Очнувшись, Гермиона обнаружила себя совсем в другом бараке. Кроме нее здесь было еще два мальчика и постоянно плакавшая девочка лет пяти. В этом новом бараке они провели почти неделю, а потом их закинули в какой-то фургон, ехавший очень долго. Гермиона чувствовала себя так, как будто из нее выдернули все кости — сил не было ни на что. Плакавшая пятилетняя девочка затихла. Или умерла, или уснула, ни у кого, казалось, не было сил, чтобы проверить. Грузовик остановился, дверь щелкнула, и в фургон были заброшены еще четверо сильно истощенных детей.       Так они ехали… Пока наконец не приехали. Грузовик остановился, похоже, за самыми воротами нового лагеря. Надпись на воротах заставила одного из изможденных детей всхлипнуть. Он прошептал слово, от которого у Гермионы земля ушла из-под ног. Это название знала даже домашняя девочка из конца двадцатого века. Страшное название лагеря, в котором они точно останутся навсегда.       Здесь их переодели, вымыв под душем ледяной водой, потом была большая очередь. Остановившимися глазами Гермиона смотрела на цифры, появившиеся на ее левом предплечье. Эти цифры следовало помнить наизусть, потому что имени у девочки больше не было. Только шесть цифр и… и все. Эти шесть цифр и были теперь той, что когда-то звалась Гермионой Грейнджер. Им дали месяц, чтобы привыкнуть к этому.       В большом бараке было много детей разных возрастов. Здесь жил страх, ежедневный страх грыз в бараке полном детских слез. Каждый день то одного, то другого ребенка забирали куда-то. Иногда их возвращали, иногда нет. Иногда дети умирали в страшных муках на руках заботившихся о них детей. Это было просто жутко. Прошло бесконечно много времени, и за Гермионой пришли. Она теперь была всего лишь номером и хорошо знала это. Если она запиналась при произнесении, то следовала боль.       Девочку привели в помещение, в котором было кресло, диван и кушетка. Гермиону раздели, внимательно осмотрели, а потом поставили перед кем-то очень знакомым. Девочка чувствовала, что уже видела этого человека, одетого в черную форму. Он был здесь кем-то очень важным, это было заметно по тому, как перед ним стелились другие… черные. Гермиона с ужасом смотрела на это существо, потому что человек не будет смотреть таким взглядом на ребенка… Они все здесь были существами… И с номерами, и без. Люди остались где-то далеко, правда, Гермиона не была уверена, что люди вообще существуют. Девочка понимала, что Гарри был прав от начала и до конца, а она была просто дурой. Жаль, что ничего изменить нельзя…       — Hier, Herr Gruppenführer, der Slawe. Gutes Material! — Произнес один из черных. Лиц их Гермиона не видела, впрочем, в лица им смотреть запрещалось.       — Versuchen Sie, sie zu stimulieren, mal sehen, was sie tun kann, — ответил сидевший. Если бы у девочки были волосы, они встали бы дыбом, потому что этот голос она знала. Она его слишком хорошо знала, навсегда запомнив его первого сентября.       — А-а-а! — громко закричала Гермиона, почувствовав разряд тока, направленный в чувствительное место. Все резко смазалось и погасло.       — Nein, Friedrich, sie ist nutzlos. Dieses Tier muss entsorgt werden. Sie können sie nach Belieben verwenden, — покачал головой говоривший голосом Альбуса Дамблдора мужчина. Что-то опять ударило девочку, сознание погасло и…       Очередной барак… Номер… Гермиона, каким-то чудом еще помнившая свое имя, провела в этом бараке совсем недолго. Она и еще один мальчик заботились о младших, помогали поесть, рассказывали сказки и почти совсем не плакали, когда дети уходили туда, где нет лагеря, нет боли, нет черных. Просто не было сил уже плакать. На малышах ставили опыты каждый день, каждый день они кричали, кричали, кричали… Мальчик, уже не помнивший своего имени, провел в лагере два года, он пытался помочь Гермионе, поддержать ее, зачастую прикрывая своим телом, но это помогало мало — дни шли за днями, крики малышей отдавались в голове девочки, на которой тоже ставили опыты — что-то кололи, что-то резали… Она уже и не понимала, что с ней делают, просто живя в своей боли, заполнявшей существование девочки.       А потом… мальчик заболел. Гермиона поняла, как это страшно — заболеть. Но даже умереть ему не дали. Черные вдруг забегали, что-то, видимо, случилось, но Гермионе уже было все равно. Желания не было. Ни желания жить, ни желания что-то делать, девочка просто устала, очень сильно устала, принимая лагерную действительность, как единственно возможную. А потом она оказалась голая в душевой. Увидев рядом и заболевшего мальчика, Гермиона все поняла. Трудно было бы не понять.       В небольшой камере «душевой» были только дети. И малыши, и те, кто постарше. Поняв, что все заканчивается, Гермиона кинулась к малышам, усаживая голые тельца вдоль стены. Она принялась рассказывать сказку, и дети сгрудились вокруг нее. Они, конечно же, все понимали, но вот сам факт того, что теперь они были не одни… Девочка рассказывала сказку, когда с лязгом захлопнулись двери, она рассказывала о волшебной стране, где не может быть этих черных, и дети улыбались. Когда зашипел газ, Гермиона подняла голос, будто желая заглушить это шипение, заглушить своим голосом. Девочка рассказывала сказку…

***

      Резко вдохнув, номер… Гермиона раскрыла глаза. Она лежала в кровати, где-то над головой что-то пиликало. Все вокруг совсем не походило на барак, но что-то не давало ей поверить. Вошедший мужчина в белом вызвал подсознательный ужас. Девочка была слабой, но все же сделала движение, как будто желала убежать. Впрочем, в следующее мгновение номер два-девять-и так далее вспомнила, что выхода нет. Из лагеря не сбежишь, а если сопротивляться, то будет только хуже. Но этот… в белом… обратился не по-немецки, а на, казалось, полузабытом английском языке.       — Мисс Грейнджер, очень хорошо, что вы очнулись, — оскалился одетый в белое мужчина. — Как вы себя чувствуете?       — С-слабость… — почти прошептала девочка, обреченно закрывая глаза. Ей не хотелось видеть, что с ней сделают, она просто устала.       — Слабость — это нормально в вашем состоянии, — ответило это существо в белых одеждах. — Вы долгое время пробыли без сознания.       — Какое… сегодня… число… — в три приема прошептала Гермиона, хотя на самом деле ее интересовал только год, услышав который, девочка лишилась чувств. Она вернулась… Освенцим остался позади, зато впереди ждал лагерь Хогвартс, ничем, по сути, не отличаясь. Теперь она понимала, насколько щедрым было предложение Гарри. Теперь она многое понимала, как и то, что ничего не закончилось и выхода у нее нет.       Задумавшись, девочка поняла, что родителей могли заколдовать или… просто купить. Все знала о своих родителях Гермиона Джин Грейнджер. Как они отличались от той женщины, на короткий срок ставшей «мамой». Пусть не родная, взявшая девочку, чтобы спасти, та, лагерная мама была намного теплее ее родной. Понимать это было больно. Также больно, как и знать, что впереди ее ждет такой же лагерь, полный черных, готовых избить, замучить, убить только за то, что она другая… Теперь Гермиона понимала Гарри. Нелюди… мальчик был прав от начала и до конца.       Через несколько дней ее, еще слабую, тяжело державшуюся на ногах, просто выписали, отправив «домой», тем самым подтвердив мнение девочки. Еще пара дней ее ожидала дома, а потом — поезд в личный ад Гермионы. Хотя и «дома»… Глядя в глаза своего отца, девочка не чувствовала его родным. Сытый, что-то зло выговаривавший едва стоявшей девочке мужчина был так похож на блок-капо. И так не похож на близкого человека. Гермиона едва сдержалась, чтобы не ответить «яволь», как было принято в лагере. Была ли она дома? Девочка не могла однозначно ответить на этот вопрос.       Принимая теплую ванну, Гермиона внезапно увидела свидетельство того, что это был не сон. Шесть цифр на руке… Поблекшие, едва различимые, особенно если не приглядываться, но… шесть цифр, которые и были Гермионой Грейнджер. Теперь, осознавая, что все произошедшее не было сном, девочка окончательно приняла ту действительность, о которой говорил этот мальчик, Гарри. Шесть, не замеченных родителями, цифр. Для мистера и миссис Грейнджер этих цифр будто не существовало, но Гермиона не хотела задумываться. Она больше не принимала этих людей родителями, ощущая себя, как в том, последнем бараке… Смертном блоке… У нее отныне не было никого, кроме, может быть, Гарри?