1. Красная или синяя

      Седой, хмурый, худой и длинный, он пришёл из ниоткуда, сел на вершине палеты с консервами, закурил длинную тонкую сигарету.              —Тебе скучно, — без предисловий начал он. — Работа уныла и тяжела, семейная жизнь сползает в то место, которое его основа. Хочешь отвлечься?       Чужаки так просто на складах гипермаркетов не появляются, и уж тем более, не ведут странных разговоров с безликим младшим персоналом.       — Сигарету потуши, — ответила она, — пожарка сработает.       Пришелец затушил сигарету об упаковочную плёнку, потянуло палёным.       — История, возникающая под пальцами, мир, скрытый туманом неизведанного. Я предлагаю тебе стать творцом.       Подводка то ли от Морфеуса из «Матрицы», то ли от наркодилера, если в них есть разница. Предложит «взлёт» и «барбарис»?       — Зачем тебе? — она вскарабкалась на другую палету, повыше: не хотелось смотреть на собеседника снизу вверх.       — Я жрец Мироздания. Мирозданию нужна магия сотворения, в тебе она есть, на мир-другой хватит. Я буду проводником и помощником.       — А если я откажусь?       — А зачем? Ты ничего не теряешь.       Она рассматривала его. Возраст бессмертного эльфа, может, тридцать лет, может, все пятьдесят. Сидит, свесив одну ногу, подтянув другую к груди. Невнятно-серо-голубые джинсы, под такой же невнятной распахнутой рубашкой – блёкло-зелёная футболка, и упыриный свет люминесцентных ламп под потолком величия не добавляет. Жрец, мать его, Мироздания. На шее несколько шнурков с подвесками, на руках кожаные браслеты-шнурки, серьга со звездой в ухе. Прихиппованый чувак, небось и сигаретка весёлая. Разве что ботинки выбиваются из образа, и то, если внимательно приглядеться. Высокие, изящные, светло-серые, с брогированием и патиной, явно ручной работы, и стоят, наверное, по крылу «боинга» за ботинок. Каблуки чуть выше, чем обычно мужчины носят, навевая ассоциации с ковбоями, байкерами, и танцорами фламенко.       Она поняла, что залипла на ботинки, и давно: чувак уже докуривает тонкую сигарету, стряхивая пепел на консервы. Ну, по крайней мере, чувак нестандартный, это интересно, а испаряться до неприятностей она умеет.       — И что мне надо сделать? — спрашивает она, решив не замечать сигарету: всё равно «пожарка» не учует, грузчики регулярно смолят, и ничего.       — Дай мне имя, — чувак поднялся, сделал шаг и испарился.       Некоторые умеют испаряться по-настоящему.       — Шамана-ма, однако, — пробормотала она.       ***       Она перебирала списки имён, складывала вместе случайные буквы, вслушивалась в звуки, приносимые ветром, искала знаки в каплях дождя. Того, что не имеет имени – нет, не видно, словно бы и не существует.       Дни шли за днями, такие же, как раньше – и не такие. Краем глаза она видела наслаивающиеся на реальность зыбкие образы. Вот жрец, сидит на простом деревянном троне на возвышении. Сидит боком, подтянув одну ногу к груди, другую перекинув через подлокотник, прижавшись щекой к спинке, обитой вылинявшим зелёным. Вот невысокая девушка с восточными чертами во внешности, в свободных штанах и блузе, с мечом у пояса. Взмах крыла, непонятно, чей. Молодой темноволосый мужчина в белоснежных одеждах. Простой, безо всяких украшательств, метательный нож с чёрной обмоткой на рукояти. Побрякушки на шнурках. Зелень и серебро, потёртые, тусклые.       Обрывочные видения, тревожные, жёсткие, печальные. С отчаянием и страхом, со смирением, с надеждой на лучшее, любовью к жизни и верой в чудо.       — Элу, — сказала она, замирая на тротуаре пасмурным утром, посреди пыльной и жухлой осени, на границе миров. — Твоё имя – Элу, ты глава клана Кассиль.       Заглянула в ярко-синие глаза, лёгким касанием стёрла жёсткие складки у губ.       — Ты будешь писать, то что увидишь, — сказал он.       — Ты ввязался в сомнительную авантюру.       — Я знаю.