Ретроспектива 1

Everyone's looking at me

I'm running 'round in circles (Plagued with)

A quiet desperation's building higher

I've got to remember this is just a game

30 seconds to Mars - Beautiful Lie

29.03.2025 — Как понять, бес или психиатрия, мучает фантом… — очередной эфир после показа Битвы. Для нее — бессмысленное событие, для фанатов — радость. — Да я думаю, там может быть и то, и другое. Если есть диагноз, значит, есть какие-то отклонения уже у нас на физике, — она подавляет желание закатить глаза, читая глупые комментарии. Медийность ее по-настоящему раздражает. Она не хочет становиться блогером, ей вполне достаточно статуса Сильнейшей, но мир диктует свои правила — без оценок от зрителей далеко не уедешь. Ее фан-базу, очевидно, нельзя ставить ни в какое сравнение с армией поклонниц Череватого или Шепса-младшего, но приходится работать с тем, что есть. Даже если совсем не хочется. Последнее испытание, конечно, было абсолютно провальным. Редакторы снова тянут Шепса в финал, выстраивая ему безупречный образ — все эти кривляния с подселениями, игра в умершего сына, который просит прощения у матери… Ее же участь в этом театре абсурда — играть в полу-сумасшедшую колдовку, которая во всем видит бесятину и дьявольщину. Ангелина с тоской вспоминает свой сезон и два Реванша — время, когда еще можно было быть хоть немного собой. Все такой же дерзкой и стервозной, но действительно сильной и опасной соперницей в борьбе за Синюю руку. Она могла быть как жесткой и прямолинейной, так и по-женски мягкой и сочувствующей. Она не боялась показать свою уязвимость слезами, и в следующую секунду выпрямиться, вытереть лицо ладонью и посмотреть так, что даже операторы прятали глаза. Могла говорить, что думает, отстаивать свою правду, быть честной, быть настоящей. Она не стыдилась быть живой — со всеми своими переломами, срывами, с этой вечной внутренней болью, что так часто прорывалась наружу сарказмом и агрессией. Ее сила была не в заговорах, образах или редактуре, а в том, что она не играла ведьму, она просто была собой. Без сюжетов и сценария. И, кажется, именно это им уже давно не нужно. — Все, со всеми поговорила, со всеми пообщалась, всех обняла. Еще раз повторюсь — моя версия обоснована и она имеет место быть, я считаю, что она правильная. Всем пока-пока, — Ангелина улыбается в камеру в последний раз и отключает эфир. Бред. Все это такой бред. Самое обидное, что у нее нет ни одного шанса сказать людям правду — есть шоу, есть типажи, есть прописанный сценарий. Неважно, что она думает, что на самом деле видит, контракт давно подписан, и условий там больше, чем у самого Дьявола. Виски сдавливает болью. Она морщится, потирает переносицу, дышит ровно. Голова в последние несколько дней болит, не переставая. Съемки готзала в понедельник и низкие оценки от коллег по цеху выбили ее из колеи. Самым обидным стал предательский, как удар в спину, пятак от Макса. Вот же псина шелудивая. Я тебе ниже восьмерки ни разу не ставила, а ты мне финку под ребро. Сказал бы сразу, что спину почесать некому — я б граблями помогла. Она сдержалась. Безразличный взгляд, прямая спина, стиснутая челюсть. Только пальцы выдавали нервозность — привычка перебирать ими в попытке успокоиться и сконцентрироваться теперь играла против нее. Шоу продолжалось. Только вот ее собственная роль становилась все более карикатурной. Ее сливали методично, без особых церемоний. Это ведь всего лишь телевизионный продукт, не правда ли? Тогда почему так больно? Почему каждый выпуск оставляет ощущение, будто ее откусили — кусок за куском — и выдали народу в упаковке “образа”? В соцсетях снова разгулялись хейтеры. Комментарии в духе "переигрывает", "шиза", "хабалка" лезли в глаза, даже когда она не читала. Она знала, кто они. Знала, кто пишет, кто подливает. Знала, как это устроено. Но все равно цепляло. — Да и плевать, — выпаливает она вслух. Она откидывается на спинку кресла, чувствуя, как в груди нарастает глухое напряжение. Тупая, бессильная ярость. На все сразу: на редакторов, на сценарий, на эту гримасу шоу, которую она обязана носить. И на себя — за то, что полезла в этот спектакль, зная, чем все закончится. Каждый выпуск откусывал от нее по кусочку — душу давно распродали маркетологи, и рассыпалось что-то глубже. То, что делало ее живой. Сильной. Непредсказуемой. Искренней. В комнате было душно, как внутри маски, которую не сняли после съемок. — Да и плевать, — повторяет она, уже тише. Но знает — не плевать. Ни капли.

***

31.03.2025 Особняк Стахеева — На самом деле, все просто. Потому что вот эта женщина — цыганская мать — сделала ритуал на то, чтобы Олег ушел с верха таблицы вниз, — Череватый в своих подъебках превосходит себя. — Это все она виновата. – Я? — надо поубедительнее. — Я? Влад, ты че? — да, вот так неплохо. Череватый зубоскалит, продолжая нести ахинею. — На перекрестке стояла возле готического зала в ночь на луну! Эт все она делала! Ну признавайся, ну что ты? — ох, Владик-Владик, блядь такая… — Владислав клевещет. Сам вынес! Вы посмотрите на него, — Господи, святая вода, когда ж это все закончится… — Ну подождите, а разве это зазорно, это стыдно — колдовать на успех? — спасибо, Марат… Пару минут передохнуть, пока щенки грызутся. Понедельник начался абсолютно по-идиотски. Убежавший кофе на плите, где-то застрявшее из-за барахлящей геолокации такси, потерянные серьги и криво подведенные стрелки — утро уверенно скатывалось в фарс. Настроения кривляться на камеру не было абсолютно — а кто ж ее спрашивал. Работа есть работа — тишина на площадке, камера, мотор! Несчастные стрелки визажистка стерла и нарисовала заново, серьги нашлись на дне сумки, а приветливая ассистентка сбегала до ближайшей кофейни — чашка кофе с сахаром и каплей сливок вернула ощущение контроля, пусть и временного. — Ну что ж, Ангелина, настал ваш час, — Пошла ведьма на поклон... Высоких оценок она не ожидала — поклонники ее, несомненно, писали ей слова поддержки, отдавали свои голоса за нее, но переплюнуть краша всея Руси казалось чем-то из разряда фантастики, не будь она колдовкой. — Давайте посмотрим, потому что действительно очень интересно… Личка моя была завалена фанатами, поддержкой, мне писали, что голосуют с 10 телефонов… Мне просто интересно, — Улыбаемся и машем… Исход ей, конечно, известен. Сейчас главное — держать лицо. — Ангелина, от зрителей вы получаете… — Башаров, как всегда, раздражал до зубовного скрежета. — 5,5 баллов! “Держаться. Дома поплачешь”, — с собой Ангелина церемониться не привыкла. — Ну это, честно говоря, вообще какое-то днище, — а тебя, кукла городская, никто не спрашивал. Спину прямо. Поблагодарить искренне, от сердца. Она изо всех сил пытается не играть, смотря в камеру. Оставаться собой хотя бы несколько секунд. Наконец ее оставляют в покое и до конца мотора можно просто постоять, поддакивая в камеру — откусить-то пусть откусит, да пусть прожует — и послушать Башарова, объявляющего следующую тройку. — Снято! — голос режиссера в этот раз ее прямо-таки обрадовал. Каждый раз, когда выключалась камера, начиналась правда. И она всегда весила больше. Казалось бы, играть уже не нужно, да только вот перед “коллегами” ей совсем не хотелось быть самой собой. Едва услышав, что съемка окончена, Ангелина торопится на выход — нутро закручивается тугой спиралью, которую хочется выкашлять, выкричать, выблевать. Шоу, всех вокруг и саму себя в придачу. Но, как говорится, не на людях же беса гнать. Она не смотрит, куда идет, наугад лавируя по запутанным коридорам особняка, и влетает в первую попавшуюся дверцу — маленькая пыльная комнатка, освещаемая лишь небольшим окошком. Старый кабинет, что давно вышел из обихода. Комната, куда не водят экскурсий. Когда-то здесь, видимо, кто-то работал — у стены стоит стол, заваленный папками и бумагами, в углу книжный шкаф, на стене — покосившаяся доска. Но сейчас здесь только пыль, тишина и затхлый запах времени. Ангелина захлопывает дверь за спиной, прислоняется к ней лопатками и медленно сползает вниз, пока не оказывается на полу. Пальцы судорожно сжимают ткань юбки — крепко, до белых костяшек. Ее трясет. Еще несколько секунд она хрипло дышит, но дыхание прерывается всхлипом, что вырывается наружу, царапая горло. Слезы не текут — ей не дано такой роскоши. Она просто сидит в тишине, закусив губу, и позволяет себе хотя бы это: дрожать. Не держать лицо. Не улыбаться. Не оправдываться. Не бороться. Тут ее никто не видит. А значит можно. Она сидит так, по ощущениям, целую вечность, уставившись взглядом в стену, вонзаясь острыми ногтями в ладони, оставляя красные полукружия отметин, что не сойдут до вечера. Виски пульсируют, глаза жжет невыплаканными слезами, спина неприятно ноет от неудобной позы. — Гель, ты тут? — да блять! Ангелина подскакивает, как ужаленная, отлетая от двери. Та медленно открывается и в проеме появляется тот, на кого она старается не смотреть уже 12 выпусков. Тот, чье присутствие впечатывается раскаленным клеймом в ее разодранное кровоточащее сердце, на котором уже нет живого места. — Чего тебе надобно, старче? — Изосимова подбоченивается, изо всех сил стараясь изобразить невозмутимость. Получается откровенно хреново — покрасневшие глаза, пыльная юбка и припухшая губа ее явно выдают. — Тебе напомнить, кто тут старше? — Левин явно забавляется, внимательно изучая Ангелину в неожиданном амплуа. — Потеряли тебя, переживают. — И ты великодушно решил выступить моим пастушком? Не хватало еще, чтоб ты меня к стаду возвращал, — шипит она, сверля его разъяренным взглядом. — Ничего я не решал, — Макс входит, прикрывая за собой дверь. — Я поговорить хотел. — Не о чем мне с тобой разговаривать! — она внезапно срывается на крик и задерживает дыхание, пугаясь собственных слов. — Прекрати орать, — в его глазах плещется раздражение, смешанное с усталостью. — Пожалуйста. — Максим Николаевич, ты не охуел ли часом? — невысказанное и невыплаканное начинает давить на нее тяжким грузом. Боль и обида, что оборачиваются сарказмом и агрессией — визитная карточка Ангелины Изосимовой. — В жопу себе засунь свое “пожалуйста”, — а вот это было явно лишним… В его глазах вспыхивает нехороший огонь — черный, бесовской. Он пересекает комнатушку в два шага, приближаясь к растерянной Ангелине, что подается назад, больно стукаясь поясницей о край дубового стола. Аромат его парфюма и табака кружит ей голову — он слишком близко. — Я, как идиот, извиниться хотел, — лениво тянет он, склоняясь над ней. — За ту пятерку. Но нашей Снежной королеве на все плевать, больно гордая. Есть хоть что-то, на что тебе не плевать, а? — он замирает в паре дюймов от ее лица. Ангелина мысленно усмехается — что ж, не такая уж и плохая она актриса, раз даже его проняло. — На тебя, твои оценки и твои извинения уж точно плевать, — она бесстрашно смотрит ему в глаза, вздергивая бровь. — Зря стараешься. — Тогда почему дрожишь? Или холодно тут, снежная моя? — Максим опирается двумя руками о стол, окружая ведьму, наклоняясь ближе. — Я тебя насквозь вижу, — практически шепчет он. Ангелина делает усилие над собой, удерживая на лице насмешку. Злость на саму себя накатывает внезапно и ее губы подрагивают, но она поджимает их, собирая все эмоции в кулак. — Насквозь видишь? Ну так гляди, — выдыхает она, чуть подаваясь вперед. — Только не жалуйся потом, если увидишь то, что не понравится. Он не двигается, но она ощущает, как все в нем замирает в ожидании, а из ее груди вдруг рвется горький, дерзкий смех. — Смотри глубже, Левин. Там как раз то, что ты оставил. Не ной потом, если укусит. Он все ближе. Дистанция сокращается неумолимо, и она чувствует его горячее, нетерпеливое дыхание. — И все равно дрожишь, — шепчет он, — потому что знаешь, что сейчас будет. Он не спрашивает разрешения, просто медленно тянется к ней и целует. Мягко, осторожно, чтобы не спугнуть. Тяжелая ладонь касается ее шеи, а поцелуй становится глубже, настойчивее, с жадностью человека, который ждал слишком долго. Неожиданно для себя она отвечает. Губы раскрываются, впуская его горячий язык, дыхание рвется, а тело вспоминает знакомые прикосновения, запуская по спине волну мурашек. Нутро вспыхивает ярко и живо. Под ребрами словно сидит острый металлический крюк, за который он тянет, и кажется, что сопротивляться ему бесполезно. Она еще помнит вкус его губ, он все тот же, как и колкая щетина, что царапает ей щеки — совсем как тогда. Вместе с этим наверх всплывает и то, что ей хотелось бы забыть, то, что пронзает ржавым лезвием старую, почти заросшую рану. Предательство. Молчание. Исчезновение. Она вздрагивает и резко отстраняется, смотря на него. В глазах плещется боль, которую она не дала себе прожить. — Поздно, Макс, — голос глухой, низкий. — Слишком поздно. Губы горят от его поцелуя. Сердце колотится. Но она уже отступила вглубь себя, закрылась. Театральная маска, слетевшая на пару секунд, вновь покрыла лицо, скрывая под собой настоящие эмоции. Макс смотрит на нее, дышит тяжело, сжимает руки в кулаки в попытке прийти в себя. Встряхивает головой, делает шаг назад — сдается. — Тебя ждут на грим, — почти безразлично кидает он фразу, окидывая ее взглядом в последний раз, и, развернувшись, выходит из старого кабинета. Она дает себе слабину еще на минутку и закрывает лицо руками, растягивая губы в беззвучном крике, который не слышно из-под маски.