Ретроспектива 2

Лестница здесь, девять шагов до заветной двери

А за дверями русская печь и гость на постой

Двое не спят, двое глотают колеса любви

Им хорошо, станем ли мы нарушать их покой?

Александр Васильев — Двое не спят

Ай, то не пыль по лесной дороге стелется,

Ай, не ходи да беды не трогай, девица.

Колдовства не буди, отвернись, не гляди,

Змей со змеицей женятся.

Лиха не ведала, глаз от беды не прятала,

Быть тебе, девица, нашей, сама виноватая.

Над поляною хмарь, там змеиный ждёт царь,

За него ты просватана.

Мельница — Невеста Полоза

Осень 2019. События до Битвы. — Далеко еще? — Ангелина порядком устала, ноги увязают в топкой болотистой земле, а впереди — бесконечные ряды темных стволов. Лишь редкие звезды да холодный лунный свет освещают их путь, рассыпаясь на влажных ветках. Воздух был густой, как туман, и пах мхом, сырой корой и тенью еще не пролившегося дождя. — Ни зги не видно, — бормочет она, подтягивая шарф к лицу. — Пятый час уж топаем. Макс останавливается у дерева, скидывает рюкзак на землю и, не говоря ни слова, вытаскивает термос. — Замерзла? — спокойно, почти заботливо. Он протягивает ей горячий напиток, и ее пальцы жадно обхватывают металл. — Почти дошли. Смотри, — он указывает вперед. — Видишь, где лунный свет ломается? — Вижу, — она кивает, поднося термос к губам. Горячий, терпкий настой сразу согревает изнутри. Вдали, в переломе света, лес кажется чуть иным — деревья стоят плотнее, как в танце, и в самом центре угадывается неестественный просвет. — Нам туда, — тихо говорит Макс. — И чего ты меня потащил, — ворчит она, возвращая термос. — Только ноги стерла. — Дойдем — поймешь. Это место… его нельзя объяснить, — он снова закидывает рюкзак на плечи. — Если сможешь — почувствуешь. Ангелина закатывает глаза, но на губах играет улыбка. — Ох, Максим Николаевич, умеешь ты интригу тянуть. Ладно уж. Веди. Они медленно двигаются дальше, почти не дыша, сливаясь с лесом, становясь его частью. С каждым шагом Ангелина все больше ощущает, что в этой темноте есть что-то большее, чем просто деревья и туман. Что-то древнее. И Макс знает, куда идет. Поляна появляется неожиданно, деревья словно расступаются, освобождая им путь. Луна тяжелым мраморным фонарем освещает капище. Ее ровный холодный свет пробивается сквозь сплетенные ветви. Среди кривых деревьев чернеет древний валун, обвитый сухой травой и старыми лентами — алтарь, чья поверхность хранит только следы ветра и времени. — Пришли, — голос Максима, казалось, звучит совсем тихо, почти шепотом, но разносится по капищу, отражаясь от могучих стволов, ударяясь о землю, возвращаясь громким эхом. Он бесшумно ступает по хвойному ковру, устилающему поляну. Осторожно, чтобы не нарушить древний покой святого места. Замирает на секунду, делает глубокий вдох и опускает рюкзак у подножия алтаря. — Здесь. Ангелина молча кивает, роняя рядом кожаную сумку. Макс уже достает из рюкзака спички, пучок сухой травы, платок, завязанный узлом и тканевый мешочек с солью. — Поможешь начертить круг? — взгляд исподлобья, серьезный, глаза блестят. Она молча приседает рядом, разглядывая нехитрый скарб колдуна, достает из сумки блестящий пластунский нож и протягивает Максу — острием к себе. Он лишь качает головой. — Замыкай сама, — говорит, — так по правилам. — Хозяин — барин, — Изосимова фыркает, вставая, отходит на три шага от алтаря и втыкает широкое лезвие в сырую землю, начиная чертить ровный круг. Максим идет за ней по пятам, засыпая земляную рану смесью соли и пепла, следя, чтобы женщина не вышла из круга. — Надень, — Левин достает из рюкзака маленький деревянный амулет, перевязанный красной нитью. — Бесы набегут. Защита. Изосимова вертит в руках небольшую деревянную звездочку, явно вырезанную вручную, хмыкает, но все же перебрасывает красную нитку через шею, завязывая тугим узелком. Левин уже выкладывает сухие сосновые веточки на кострище и формирует небольшой вигвам, оставляя между ними пространство, чтобы огонь занялся поскорее. Ангелина подходит ближе, держа в руке пучок сухих трав — полынь, зверобой, веточки можжевельника, шалфей. — Клади сверху, — Макс чиркает спичкой, поджигая ветку и просовывая ее внутрь «вигвама». — Гореть будет долго. Огонь трепещет, вспыхивает тонкой золотистой лентой, и воздух вокруг меняется, впитывая силу стихии. Ангелина осторожно кладет пучок трав на пламя, что с шипением поедает подношение, выпуская пряный, густой дым. Полынь горит едко, можжевельник — мягко и сладковато, зверобой дает терпкий, почти металлический запах. — Смотри, — шепчет Левин. — Пламя ровное. Место приняло. Ангелина присаживается у костра, протягивает руку к огню, играючи касаясь голубоватых язычков пламени. Огонь — это ее стихия. Она касается его без страха, тушит руками свечи и ритуальные угольки с травами без страха обжечься. Он часть ее — внутри и снаружи, дает силы, защищает и оберегает. Максим садится на пятки напротив нее, по другую сторону. Тени пляшут по их лицам, отражаясь в зрачках. — Силу зову, силу призываю, силой себя наполняю, силой себя окружаю. Вернись, моя колдовская сила, вернись, — Ангелина закрывает глаза, шепча такие привычные слова, не задумываясь. — Вернись, моя колдовская сила, вернись. Максим не перебивает. Он молча наблюдает, как ее губы двигаются, шепча строчки заговора, как ветер играет прядями темных волос, как костер отражается в ее лице, запечатывая заклинание. Огонь потрескивает, пламя поднимается выше, выхватывая из темноты черты обоих — сильных и упрямых, как сама ночь. — Не пялься, — не открывая глаз, тихо бросает Ангелина. — Здесь не на меня смотреть надо. Здесь чувствовать надо. Левин улыбается, надеясь, что она не заметит. Ему нравится наблюдать за ее сосредоточенным и серьезным лицом в такие моменты. Костер отбрасывает мягкую тень на женское лицо, подчеркивая острые скулы и мягкую линию губ. Его влечет к ней, как к огню — знает, что обожжется, но не может не тянуться. Ангелина встает, выпрямляясь, и поворачивается лицом к луне, стараясь напиться холодным светом. Впитать в себя древнюю силу, что струится с неба, проходя сквозь кожу и кости — прямо в сердце. — Встану я, Ангелина Евдокия, да не благословясь, да не перекрестясь, да выйду из избы в двери, да из двора в ворота, да стану звать-зазывать, ветры буйные призывать, — ее низкий голос смешивается с треском костра, улетает ввысь, растворяется в ветках высоких сосен, пронизывающих небесную твердь. — Ветрушки буйные, северные да южные, восточные да западные, летите ко мне, слетайтеся, станьте моими словами, станьте моими силами, станьте моими защитами. Пронеситесь сквозь меня — да не разорите, а укрепите, не унесите, а даруйте. Да будет слово мое крепко, да будет путь мой ясен, да будет путь мой чист, — последние слова не успевают стихнуть, как лес отзывается — шевелятся ветви, налетает резкий порыв ветра, кружа пепел и аромат трав. В стороне каркает ворона. Мир замирает. Пламя костра взвивается, освещая их лица. Изнутри идет знакомый, тяжелый жар, как зов, что тянет из земли. Сила пришла. Слова стихли, но внутри нее все еще звенит. Кажется, что лес слушает. Капище дышит под ногами, земля поднимается, подстраиваясь под нее. Воздух дрожит, как над раскаленным железом. Ангелина чувствует силу, что бежит по венам глухим, колючим током. Ее не просто услышали — ее приняли. Место, в которое вела чужая рука, вдруг стало своим. Максим поднимается, сжимая в руках платок, в котором хранятся ломоть хлеба и маленькая бутылка молока. Молчит, прислушиваясь к ночи, и шагает к алтарю. — Матушке-сырой земле хлеба теплого, — шепчет он, отламывая кусок и кланяясь в пояс. Бросает в огонь — тот хлещет языком вверх. — Духам рода молока парного, — выливает немного в углубление между корнями, рядом с алтарем. — Пусть пьют — нас не тронут. Обходит круг медленно, с почтением, и возвращается к Ангелине. Та молча следит за ним, сжимая в пальцах амулет. — Прими и ты мой дар — силу мою, долю мою, — тихо говорит он, — без просьбы, без корысти. Чтобы сила была между нами. Не выше, не ниже. Изосимова не отрывает взгляда от колдуна. Глаза ее в отблеске костра светятся зеленью, искрятся золотом — ведьма, ни дать ни взять. Макс, как завороженный, смотрит на колдовку, забывая о своей части ритуала. — Эй, веретник, очнись. Пока пялишься — костер остынет, да сила утечет. Шевелись, пока не передумала, — колдовка приподнимает бровь, усмехаясь уголком губ. Макс встряхивает головой, отгоняя дерзкое желание шагнуть сквозь огонь и поцеловать ее прямо сейчас. К лешему обряды, к лешему границы. Но знает — не время. Слова, что зреют внутри, как клятва, рвутся наружу. Он не знает, услышит ли она смысл, уловит ли подтекст, но тянуть больше нельзя. Это его шаг. Тихий, искренний, важный. Он делает вдох и начинает. — Встану я, Максим, Николаев сын, не на страх, не на бегство, а на силу — да не чужую, а с ней повязанную. Из дома выйду — да не дверьми, а духом, из круга ступлю — да не один, а с той, что в сердце моем замешана, — слова рождаются где-то глубоко внутри, сплетаясь в причудливые узоры, будто сами тянутся из земли, из костей, из крови предков. Древние, забытые, но по-прежнему живые. — Огонь да вода, солнце да тень, да пусть не спорят, а сплетаются. Что в крови моей течет, да в ее силу войдет, что в ее голосе звучит, да мне в душу ляжет. Ангелина чуть приподнимает голову, глядя на него с недоумением, которое постепенно сменяется тихим, растущим изумлением. Губы дрожат — хочет что-то сказать, но молчит. — Связь меж нами не нитка, а корень, да не вырвать, да не сломить. Коль дана, да пребудет. Коль забыта, да вспомнится. Коль жива, да не угаснет, — хриплый мужской голос продолжает свою песнь. Макс не смотрит на нее, говорит в огонь, как полагается, а она стоит и чувствует, как земля под ногами становится зыбкой. Он. Он — с этими словами. Прямыми, честными, как нож в самое сердце. Колдун проклятый. Что ж ты делаешь, Левин. — Максим Николаевич, ты чего творишь-то, окаянный? — Ангелина растерянно смотрит на мужчину, будто впервые видит. В голосе угадывается дрожь, глаза щурятся, как в минуту опасности, но в зрачках застыл шок. Макс подходит ближе, не нарушая круга, но так, чтобы оказаться с ней рядом. Из внутреннего кармана он достает тонкий кожаный шнурок, темно-красный, будто пропитанный кровью, без слов протягивает ладонь и Ангелина подает свою, все еще молча, чуть нахмурившись. Он обвивает их запястья одной петлей и туго затягивает, не отводя взгляда. — Что в ней — мне, что во мне — ей. Коль переплетены мы корнями, пусть держат, не отпускают. Слово сказал, дух поднял. Да будет так, — пламя в костре взвивается выше, трескаясь на ветру, отзываясь на сказанное. Огонь дрожит, но не гаснет, принимая их союз. Трава шепчет под дуновением ветра, деревья склоняются ниже, внимая. Граница между ними и лесом стирается — место приняло их в себя. Макс все еще крепко держит ее за руку. Крепко, но бережно, как нечто священное. Ангелина смотрит на его руку, переплетенную с ее. Пальцы дрожат. Внутри что-то движется, разворачивается, встает на свое место. Она поднимает взгляд и встречает его глаза. Макс не говорит. Просто ждет. — Ты ж понимаешь, что назад уже не вырулить, — шепчет она, с трудом находя голос. — Закрутил ты, Максим Николаевич… Он делает решительный шаг и обнимает ее. Молча. Точно знает: слова сейчас только помешают. Растерянная Ангелина осторожно прижимается к нему, боясь спугнуть собственное решение. Щеки касается колкая щетина, царапая нежную кожу. Она коротко вздыхает и поворачивает голову, утыкаясь носом в его шею. Ее окутывает знакомый запах, оказавшийся вдруг непростительно близко — табак, соленый цитрус, дым, полынь, можжевельник… Макс осторожно тянется к земле, не разжимая объятий, нащупывает нож, которым она чертила круг, и бесшумно проводит острием по кожаной петле на их запястьях. Шнурок поддается с легким щелчком и падает вниз. Ее рука остается в его. Свободная — и все равно в его. — Ангел, — зовет он ее коротко, тихо. — Моя ты теперь. В груди разливается густое, как мед, тепло, перекрывающее вечную мерзлоту и черную дыру одиночества, что сверлит под сердцем с самого детства, нашептывая: не верь, не приближайся, не надейся. — Своя собственная я, — упрямо отвечает колдовка, уперевшись лбом ему в ключицу. Он гладит ее по спине и прижимает к себе крепче. Их дыхание сплетается, теплым паром касаясь щек. — Что ж ты натворил, веретник, — шепчет Ангелина, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть в его глаза. А в следующую секунду сама тянется к нему. Их губы встречаются мягко, как прикосновение теплого ветра, но с той самой силой, что только что пришла из глубин. Ангелина сжимает его плечи, притягивает ближе, будто все еще боится, что он исчезнет и рассыплется пеплом. Поцелуй становится глубже, смелее — с нажимом, с языком, с голодом. Она впускает его внутрь, открывая дверь, которая была заперта так долго. Макс обхватывает ее талию и приподнимает, заставляя ее встать на цыпочки. Руки скользят под плащ, по спине и бокам, ощущая жар ее тела. Она дышит сбивчиво, шумно, но не отстраняется, пальцами проходит по его шее, ныряет под ворот, цепляется за рубашку. — Хочу, — короткий выдох в губы, теплый, дрожащий, как удар сердца. После ее «хочу» в нем что-то срывается. Он целует жадно, грубо, будто срывая печать. Руки скользят по спине и по ребрам, сминая платье. Он действует, как тот, кто слишком долго ждал и, наконец, получил разрешение на все. Кожаная куртка и плащ летят на землю почти одновременно, сорванные в спешке. Макс толкает ее к ближайшему дереву, впивается в мягкие губы. Прижимается к ней, вжимая в кору, пальцы ныряют под ткань, гладят нежную кожу ног, сжимают бедра. Ее спина выгибается, дыхание сбивается, ногти царапают его плечи — не останавливайся. — Моя, — выдыхает он, прижавшись лбом к ее лбу. Ведьминский смех звенит в темноте, тревожит ночное небо, запутывается в сосновых лапах, окружающих капище, где все дышит и смотрит. — Своя, — ей нравится его дразнить, наблюдая за пылающим в глазах черным огнем. — Своя собственная, — она повторяет это упрямо, упиваясь его разгорающейся злостью, поджигая невидимый фитиль его терпения. С коротким рыком Макс тянет вверх подол ее платья, пока она пытается справиться с ремнем на его джинсах, цепляя пряжку острыми ногтями. — Руки подними, — он стягивает почти ненавистное платье, сжимая зубы — оно пахнет дымом, травами, ритуалом, но сейчас хочется забыть все, кроме ее кожи. Прохладный воздух касается разгоряченного тела, почти шипит, но Ангелина не чувствует холода, только огонь — тот самый, внутренний, дающий ей защиту и силы, сейчас пылает для него, согревает, распаляет. Он дает себе пять секунд паузы, разглядывая ее — пышная грудь, стянутая кружевным бюстгальтером, округлые бедра, алебастровая кожа светится в свете костра, будто соткана из лунного света и жара. Взгляд скользит по животу, по изгибу талии, замирает на линии бедер. Руки тянутся сами — провести по ребрам, по ключицам, ощутить, как под тонкой кожей бьется жизнь. Горячие пальцы пробегают от линии ключиц вниз, к ложбинке груди, оглаживают талию и ныряют ниже, за кромку белья, касаясь влажной, набухшей плоти — она стонет и нетерпеливо дергает бедрами, закусывая губу. Макс шепчет что-то неразборчиво, как молитву, пока его пальцы двигаются глубже, исследуя и дразня, выводя ее из себя. Ангелина выгибается, опираясь руками о его плечи, ногти вонзаются в его плечи сквозь ткань рубашки, а дыхание срывается в хрипы. — Еще… — вырывается из нее почти беззвучно. Он целует ее в шею, в ключицу, в плечо, оставляя следы жара на коже, и уводит руку чуть дальше — туда, где она уже вся пульсирует, где ее тело сжимается в напряженном предвкушении. Она прикусывает губу до крови, не в силах сдержать хриплый, сорвавшийся стон. Волна накрывает с головы до пят, вырывая из нее остатки контроля. Руки дрожат, тело пульсирует, бедра сами подаются навстречу его движениям. Макс смотрит на нее — горящую, раскрывшуюся, такую живую — и не может отвести глаз. Его пальцы двигаются в том же ритме, что дыхание, что сердце, что сливающийся в ней жар. — Такая… — выдыхает он, не зная, как закончить. Ни одно слово не подходит. Все слишком мелко. Ангелина обнимает его за шею, притягивает к себе, губы касаются виска, и она шепчет: — Давай уже, веретник. Не мучай. Ее слова звучат для него громом, и последний бастион падает. Непослушный ремень наконец поддается, брюки вместе с бельем летят в сторону, забытые в траве, и Макс разворачивает ее спиной, мягко надавливая на поясницу, заставляя прогнуться, опереться руками о шершавую сосновую кору. Ангелина чувствует его горячие прикосновения и слышит треск ткани — он разрывает белье одним резким движением, и в этот момент между ними не остается ничего лишнего. Он входит резко, выбивая из нее очередной низкий и глубокий стон, нависает над ней, обхватывает бедра, прижимается всем телом. Двигается жадно, быстро, прикусывает тонкую кожу плеча, зацеловывает краснеющий след, словно извиняясь. Ее дыхание сбивается в хрипы, полу-крики, полу-стоны — уже без стеснения. Она движется с ним в такт, царапает ладони о сосновый ствол, чувствуя, как с каждым толчком сгорает все, что держало ее на поверхности. Он заполняет ее телом, дыханием, звуками, будто вырывая у нее все несказанное, все спрятанное. — Твоя, — сдается, шепчет в темноту. — Еще, — он продолжает двигаться в ней, держит крепко, оставляя красные следы от пальцев на молочной коже бедер. — Скажи, ведьма, — он рычит низко, утробно, наматывает на кулак длинные волосы, тянет на себя. — Твоя, — громче. — Твоя! — срывается на крик, будто сама природа требует этого признания. Он отвечает последним, резким, как взрыв, движением. Вспышка света накрывает их, обжигая жаром. Он в ней, она вокруг него, и нет больше границ, нет разрозненных тел, только одно целое, сотрясающееся в едином ритме. Макс обнимает ее крепче, зарываясь носом в шею, тяжело дышит. Ангелина прижимается затылком к его плечу, руки все еще держатся за дерево, ноги дрожат. Костер позади догорает с тихим треском. Лес вокруг следит, не вмешиваясь. — Мы… — только и выдыхает она. — Да, — шепчет он в ответ. — Мы.