Ретроспектива 3

Я тебя люблю Я никогда тебя не разлюблю Срезал со своего лица кожу Чтобы тебе было не больно Меня целовать гораздо больнее Когда тебя нет

Земфира — Кактус Ты научи меня любить, чтобы не больно было - Я не умею рядом быть наполовину Елка — Скучаю

7 марта 2020 — Да еб твою мать… — любимые сапоги на выброс. Ангелина устало рассматривала собачью лужицу на пороге, прикидывая, хватит ли у нее душевных сил не разораться прямо сейчас. — Додоша, ты у меня сегодня, конечно, ведьмак тот еще. Пес виновато поджал хвост, восторженно подпрыгивая у порога, встречая хозяйку, но даже не пытался убежать — знал, пронесет. Слишком она его любила. Суматошная пятница подходила к концу, и все в ней — от поломанного кофемашиной утра до истерики сотрудницы и внезапной инвентаризации с проверкой из головного — кричало: "Сиди дома, ведьма, не рыпайся". Ангелина сняла пальто, зашвырнула несчастные сапоги в угол и босиком прошлепала на кухню, точно помня, что в холодильнике еще с утра повесилась мышь, но все же не теряя надежды слопать хотя бы ее — жрать хотелось нещадно. Холодильник, как и ожидалось, встретил опустошенной белизной, только на двери тихо умирала забытая бутылка кефира. — Сойдет, — решила колдовка. — Устроим разгрузочный день, — в кухонном шкафу, как всегда, на случай конца света, обнаружилась початая коробка сырных крекеров и абрикосовый джем. — Или, как это теперь называется, "интуитивное питание". Скинув надоевшую блузку на спинку стула и задрав юбку-карандаш до середины бедра, женщина устроилась на кухонном диванчике, поджав под себя ноги. Из колонки в углу вполголоса зазвучал любимый плейлист — что-то фолковое, с бубнами и надрывными голосами. Ангелина откинулась назад, укусила крекер, жмурясь от удовольствия, и только теперь почувствовала — она дома. Весна понемногу вступала в свои права, облизав город лужами, раскидав гололед под ногами, а заодно вернув в квартиру грязные собачьи лапы, мокрые куртки и необъяснимую тревожность. По телеку вовсю трубили про новый смертельный вирус, обещая всемирный карантин, но ей в тот вечер было плевать — мир мог подождать, пока она доест крекеры и переварит день. Яшка у мамы на выходные, рабочий телефон можно выключить до утра понедельника и она может наконец пожить как человек. Или хотя бы как ведьма на минималках. Джем был сладкий, как грех, и Ангелина зачерпывала его крекером прямо из банки, запивая холодным кефиром — ленивая, довольная, домашняя. До тех пор, пока в прихожей не щелкнул замок. — Блять! — женщина подскочила, запихивая в рот остатки нехитрой трапезы и смахивая крошки на пол. — Стой! Поздно. — Еб твою мать… — ее фраза из прихожей вернулась рефреном, с чужим голосом, но с теми же интонациями бессилия перед абсурдом происходящего. — Свою еби, дешевле будет, — парировала Ангелина, выходя из кухни с пачкой крекеров в руке. — Тут че, минное поле? — Макс стоял двумя ногами в злополучной луже, сжимая букет красных тюльпанов в одной руке и бумажный пакет в другой. — Ты бы еще капкан поставила. Для атмосферы. — Подумывала. Но ты бы и в капкан вляпался с тем же лицом, что в лужу, — колдовка хитро улыбалась, созерцая, как он, чертыхаясь, пытается вытереть кроссовок о коврик, не уронив при этом ни букета, ни пакета. — Ну-ка, отдавай добычу, воин светлой пятницы, — и цветы сюда, и харчи. — Я смотрю, ты и без меня неплохо устроилась, — Макс, усмехаясь, посмотрел на коробку с крекерами, но все же протянул женщине поклажу. — А меня на десерт припасла? — Ага, десерт… Чаще бы приходил, может, и самовар поставила бы, — фыркнула Изосимова, выхватывая у него пакет и цветы. — Предупредить-то не судьба, Максим Николаевич? Вдруг я тут голая хожу? Макс заржал с хрипом, от души, как будто кто-то отпустил внутренний клапан. Додоша вздрогнул от резкого звука, коротко тявкнул и нырнул под кухонный стол. Ангелина скользнула взглядом на зеркало в прихожей — отражение выдало весь комизм ситуации: бюстгальтер с перекрученной лямкой, юбка задрана почти до ягодиц, по колготкам поползла стрела. Вид ведьмы, конечно, по уставу, но не для приема гостей. Блять. — Господи, Ангел, да ты как из оккультного модного журнала сбежала, — прохрипел Макс, вытирая слезы. — «Ведьма года — домашняя категория». Посмею напомнить, ключи ты мне сама вручила. — Надеюсь, в следующем выпуске ты будешь на обложке. В номинации «Хрен недели», — пикироваться саркастичными шуточками было их любимым спортом. — Разбудил зверя, теперь всю ночь будет бегать, думать, что шабаш начался. — Переживет, — Макс скинул пострадавшие кроссовки и засунул видавшую виды любимую кожанку в шкаф. — Тряпку-то дай, женщина. Сапер я, конечно, терпеливый, но носки у меня не бронированные. — В ванной возьми! — колдовка уже вовсю изучала содержимое пакета на кухне. — А сладкого ты мне не принес? — Я думал, десерт мы уже обсудили, — ликвидировав лужу, Макс вошел в кухню. Достал из-под раковины вазу матового стекла, плеснул воды наполовину — тюльпанам хватит. — Медовик там, на дне где-то. Ангелина расплылась в улыбке, заставляя стол контейнерами и коробками из трофейного пакета. На ее кухне всегда должен быть кофе и что-нибудь сладкое — иначе зачем вообще жить? Макс подкрался сзади, по-хозяйски бесшумен. Теплые ладони легли на плечи и начали мягко разминать напряженные мышцы, проходясь большими пальцами вдоль лопаток, вверх к шее. Ангелина прикрыла глаза, чуть наклонив голову вперед, подставляясь под заботливые движения. Он склонился чуть ниже, касаясь колкой щетиной хрупкого плечика, и обнял, прижимаясь телом, скользя ладонями под тонкие лямки бюстгальтера, от ключиц к груди. Пальцы лениво сжали мягкую плоть. Ангелина довольно заурчала, откидываясь спиной в его руки, как в теплую воду. — Ты меня бесишь, — заявила она вдруг, поворачивая к нему голову. — Я тебя тоже люблю, — Макс выдал свою фирменную чеширскую ухмылку и потянулся к ней для поцелуя. Изосимова протестующе замычала ему в рот: — Я есть хочу, — почти жалобно. — Бог с тобою, золотая рыбка, — усмехнулся он и запечатал фразу легким поцелуем в уголок губ. — Голодная ведьма сильнее сытого колдуна. — Не старуха, и на том спасибо, — Ангелина рассмеялась, возвращаясь к пакету с едой. Макс обогнул стол, плюхаясь на диванчик с телефоном в руках. — Вино? У нас какой-то праздник? — Изосимова вертела в руках бутылку красного сухого. — В Японии сегодня День сауны, в Албании — День учителя… У тебя же вроде педагогическое образование? Голос у него был, как всегда, слишком веселый для такой наглости. От него хотелось фыркнуть, швырнуть в него подушкой и остаться рядом. Все вместе. — Если этот безумный мир еще верит в календарь, то завтра 8 марта. — Если подарки дарят седьмого, ты любовница. Восьмого — любимая женщина, — она приподняла бровь, цитируя дурацкий мем из, прости господи, ВКонтакте, что заполонил ленту в последние дни. — А если вообще не дарят, то вы жена, — захохотал Макс и тут же осекся. — Спасибо, что напомнил, — голос у нее был сухой, как само вино. Макс застыл на пару секунд и с невозмутимым видом уткнулся в экран телефона, что-то быстро печатая. — Кстати, в Кении сегодня День кактуса. Твой день, колючка. Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом и все-таки кивнула, меняя гнев на милость. — Ладно. Наливай. Только немного. Левин откупорил бутылку, налил в бокал и протянул ей с нарочитой важностью. — За кактусы. Самые выносливые. — Ну да. Красивые, живучие… и всегда найдется кто-то, кто решит потрогать. А потом «ой», — она пожала плечами. — Ладно, кактус, ты ешь или так и будешь философствовать? — Уже, — отозвалась она, падая на стул. Отломила кусочек хлеба, макнула в ароматное масло. — Что за мясо? — Томленая говядина. Та, что с розмарином. Тебе в прошлый раз зашла, — он протянул ей салфетку. — Ты запоминаешь странные вещи, — Ангелина отправила в рот кусочек мяса, наслаждаясь вкусом. — Просто не хочу, чтобы ты опять поковырялась и осталась голодная. Пара минут — только тихий звук посуды и негромкая музыка. Все на своих местах. — Вино село, — сказала она, делая глоток. — Еда тоже, вроде. Значит, угадал. Она кивнула. — В этот раз — да. Макс ел молча, не торопясь. Ангелина вдруг подумала, как странно: с ним спокойно. Даже если все сложно. Даже если все давно неправильно. Иногда ей казалось, что он все еще тянет за какую-то невидимую нитку. Не специально, просто держит по привычке, а у нее внутри отзывается. Она не знала, когда это началось — до ритуала или после. Она помнила только ту уверенность, с которой он обвязывал их руки, делая выбор за двоих, и тот огонь, что запылал в ней в ту ночь, как будто был частью обряда. Или наказанием за него. Он просто молчал. А она ела, стараясь не думать, что не умеет быть рядом "наполовину".

***

Ночник отбрасывал на стены мягкие пятна, будто кто-то разлил мед по обоям. В середине комнаты стояла большая кровать, застеленная пушистым пледом. Шкаф во всю стену с зеркальными дверцами отражал лампу, кровать и ее — в накинутом на плечи темно-синем халате, с распущенными мокрыми волосами, утомленную после тяжелой недели. На тумбочке свеча в стеклянной банке, пучок полыни, тонкая льняная нить, намотанная на веретено. Все лежало аккуратно, по местам. Над креслом у окна висел крючок с сушеными травами. В комнате было тихо, и ничто не выглядело чужим. Ангелина стояла у зеркала, всматриваясь в свое отражение с тем вниманием, которое редко идет на пользу. Мокрые после душа волосы ложились на плечи непослушными волнами, обрамляя бледное лицо с точеными скулами. Зеленые глаза казались бы ярче на этом фоне, если бы не усталость. В зеркале отражалась не ведьма, не любовница, не директор ломбарда. Просто женщина, которая слишком давно не высыпалась. С припухшими веками, парой новых морщинок в уголках глаз, тяжелой грудью, крутыми бедрами, светлой кожей с едва заметными растяжками на талии и боках. Живот, чуть выпирающий под тонкой тканью, не бросался в глаза, просто был частью нее, живой и привычной. Обычное тело взрослой женщины с опытом, с памятью прикосновений, с правом на желание. Просто тело. Просто женщина. Все как обычно. И все не так. Она вздохнула, не дожидаясь насмешки из зеркала, и машинально запахнула халат, как будто пыталась собрать себя по шву. Бывают такие моменты, когда вдруг накрывает не вовремя и не к месту. Ее жизнь, ее роли и ее выбор казались особенно нелепыми. Днем — сын, мама, работа, списки, отчеты. А ночью — свечи, травы, веретено и чужой муж в ее постели. Отражение в зеркале усмехнулось. — С тобой явно что-то не так, раз тебя все устраивает, — шепчет оно, глядя прямо в глаза, чуть иронично, чуть с жалостью. — Привыкла не ждать большего? Или решила, что это и есть любовь? Отражение не дождалось ответа. Ангелина провела рукой по волосам, стряхивая капельки влаги. За спиной мягко хлопнула дверь ванной. Макс подошел как всегда тихо, без лишних слов. Обнял сзади, уткнувшись лицом в ее шею, прижался разгоряченным после душа телом. Запах мыла и лосьона после бритья заполнил легкие, сбил дыхание. Знакомый до мельчайших нот, такой, от которого что-то перехватывало внутри. — Если бы ты знала, как ты сейчас выглядишь, — пробормотал он, легко целуя ее в щеку. — Босая, злая, красивая до безобразия. Ангелина прикрыла глаза, медленно выдыхая. Мысли, как рой, рассыпались и стихли. Все, что кололо внутри, стало чуть дальше. Подумаю об этом завтра. Или никогда. Рука Макса лениво путешествовала по гладкой темно-синей материи, повторяя плавные рельефы — от бедер, по животу, к плечам. Он потянулся к поясу, не спеша поддел его пальцами и медленно развязал, будто распечатывал подарок. Прохладный шелк заструился по коже и упал у ее ног темным пятном на светлом ковре. — Открой глаза, — приказал он. Голос у него низкий, близко, прямо в ухо. — Хочу, чтобы ты смотрела. Чтобы ты видела то, что вижу я. Она послушалась. Возражать ей совсем не хотелось, не в такой момент. Ей хотелось знать. В зеркале отразился знакомый взгляд, показавшийся вдруг чужим. Не тот, что был пять минут назад, когда она придирчиво изучала себя. Зеленые глаза светились в полумраке, отражая тепло и непривычную ей покорность. Изгибы, формы, линии — все было знакомо, привычно. Но что-то в том, как он смотрел, как она стояла, как падал свет, делало это тело другим. Будто впервые увиденным. Горячая ладонь легла на ключицы, скользнула вдоль яремной впадинки и коснулась мягкой и трепетной груди, отзывающейся на каждое прикосновение. Соски напряглись, стоило только пальцам скользнуть по краю и сжать чувствительную горошину. Макс знал и чувствовал ее реакции еще до того, как она сама их осознает. Его прикосновения отзывались глубоко внутри, вызывая дрожь в ногах. Первый, едва слышный стон вырвался неосознанно, почти как вздох. Ладонь обняла грудь плотнее, чуть сжала, и в ответ она надрывно выдохнула, позволяя себе, наконец, расслабиться в его объятиях. Он скользил по ее телу от боков к ребрам, медленно, будто читая знакомую карту. Ниже по животу, к тяжелым, податливым бедрам, отзывающимся на каждое прикосновение. Она прогнулась, почти незаметно подаваясь вперед, и он слегка улыбнулся, уловив это движение. В зеркале отражались их силуэты: ее голова, откинутая к его плечу, грудь, приподнятая дыханием, бедра, едва заметно движущиеся в такт ласкающим кожу пальцам. Одна рука оставалась наверху, гладя и сжимая, вторая же задержалась внизу, чуть надавливая на напряженный живот. Он не спешил. Не рвался дальше. Просто исследовал, гладил, сжимал, наращивая жар тем же ритмом, каким билось под ее кожей сердце. — Ты очень красивая, Ангел, — выдохнул он в ее шею, едва касаясь губами. — И моя. Ангелина осторожно сделала глубокий вдох, стараясь удержать контроль над своим телом, хотя точно знала, что не сможет — ни в этот раз, ни в любой другой. Она реагировала на него, как кипящее масло на стакан воды — всего одно неосторожное движение могло спровоцировать взрыв, после которого не останется ничего, кроме жара и шума в ушах. Это было ее тело, но ей казалось, что она видит его впервые. Он смотрел на нее иначе, не так, как она привыкла. В его взгляде не было претензий или сомнений, но было желание и уверенность, от которых ей было некуда спрятаться, и от этого внутри становилось жарко и неспокойно. Распахнуто. Живо и по-настоящему. Все ее естество было как согласие. И как дом. — Кажется, ты зря это надела, — пальцы уже были под тонкой тканью белья и стягивали его вниз, дразняще оголяя кожу и оставляя за собой приятное тепло. — Ни к чему прятаться. Все мое, — белье соскользнуло по бедрам под его рукой, чуть задело внутреннюю сторону и упало к ногам. Макс не наклонялся, не прерывал ни ее ожидание, ни свое прикосновение. Дыхание участилось, низ живота сводило сладко и тягуче. Лицо горело, грудь отзывалась тянущей, почти томящей чувствительностью, а в горле стоял тугой ком нетерпения, сводящего с ума разгоряченную женщину. Хотелось стонать, хныкать и умолять, но она молчала, позволяя Максу неторопливо и с паузами вести ее по этой узкой тропинке мучительного удовольствия, превращая каждую секунду в вечность, а каждое касание — в выбор, от которого нельзя отказаться. — Продолжим? — чуть насмешливо и надменно спросил он, словно ее ответ мог бы что-то изменить. Она прогнулась, прикусив губу, и с нетерпением потерлась о него, давая понять, что слова тут лишние. Ей нужны действия. Он продолжил свой путь вниз, осторожно, но уверенно коснулся влажных складочек, проникая глубже, в мягкое, податливое тепло, где все внутри вздрогнуло, как от легкого разряда. С ее губ сорвался протяжный, хриплый стон, который она так долго сдерживала, и Ангелина чуть подалась вперед, отзываясь движениям уверенных пальцев, подстраиваясь под их ритм. Макс продолжал медленную пытку удовольствием, окутывая ее своим жаром со всех сторон — левая рука вырисовывала витиеватые узоры на пышной груди, сжимала, проводила по округлости медленно, будто втирала тепло в кожу, запоминала ее форму, вес, упругость. Правая — настойчивая и нежная, исследовала горячее, влажное лоно. Пальцы играли с ней, скользили от чувствительного, пульсирующего клитора ко входу и обратно, не задерживаясь, лишь раззадоривали. — Пожалуйста, — раздается выдох, почти всхлип. Макс улыбается уголком губ, как хищник, знающий, что она уже на грани. — Не могу… не могу больше. Он молча поцеловал ее в шею, словно пробовал на вкус нечто запретное и давно желанное, и уверенно повел дальше. Мягкое нажатие, круговое движение, снова вглубь. Внутри все сжалось, отзываясь на его прикосновения. Ее сильное, живое тело дрожало в его руках, постепенно подчиняясь. Он умел подвести ее к грани и не переходить ее, растягивая желание до боли. — Терпи, ведьма, — прошептал он в самое ухо, едва касаясь губами. — Я тебе покажу, как бывает. По-настоящему. Ангелина сжала бедра, чуть похныкивая от напряжения, что росло внутри и не находило выхода. Макс мягко развел их, поддевая сзади коленом — аккуратно и без грубости, но так, чтобы она больше не могла спрятаться. Она поддалась, позволила, и тело, теряя границы, начало отзываться. Она стояла, прогнувшись, с запрокинутой головой и рассыпавшимися по спине волосами, опираясь ладонью о холодную зеркальную поверхность. Его тепло за спиной, рука между ее ног, движение — чуть медленнее, чем она хотела бы, и ровно настолько точное, насколько невыносимое. Они стали единым пульсом. Кожа отзывалась даже на воздух, бедра дрожали в его ладонях, дыхание срывалось, но она удерживала его в себе. В этой позе было что-то обреченное и прекрасное, как у статуи: она застыла — вся внимание, вся тело, вся желание. Вся — как открытая рана. И как молитва. — Ангел, — его голос вырывает ее из транса. — Смотри в зеркало. Макс хотел, чтобы она видела все: его руки, свои реакции, ту женщину, в которую превращалась под ним. Не отворачивалась, не пряталась, только смотрела и принимала. Ангелина послушалась, приоткрыла веки не спеша, будто из-под воды, и взгляд ее невольно метнулся в зеркало. В отражении вспыхнули затуманенные, с влажной поволокой глаза. Малахит и золото. Она смотрела и не узнавала себя — зеркало отражало то, что видел он. Лицо ее светилось: изогнутые брови были чуть сдвинуты, густые ресницы подчеркивали глубину взгляда, а четкие, заостренные скулы будто были вырезаны искусным мастером по дереву. Влажные, искусанные губы приоткрыты, мокрые пряди спадали на ключицы, прилипая к вискам. Она видела тело, вылепленное из той же плотной, теплой материи: грудь, налитая тяжестью и жаром; живот, едва подрагивающий от рваного дыхания; отзывчивые бедра, дрожащие под его рукой. Все в ней было живое, наполненное, дикое и неземное, словно созданное из света и огня. Ее красота обжигала, и не было в ней больше той покорности, которую излучали ее глаза всего несколько минут назад. Она горела, требовала и жаждала, и этот огонь манил так же сильно, как грозил сжечь. Движения ускорились, стали настойчивее, концентрируясь в самом чувствительном месте и разнося по телу горячие волны, которые обещали поглотить ее целиком. Она отзывалась на каждое из них и в ней было больше просьбы, чем сопротивления — еще, сильнее, быстрее. — Терпи, — над ее ухом раздался властный шепот. — Я скажу, когда можно. И она терпела. Все внутри сжалось в плотный горячий ком, напряжение тянулось от низа живота к позвоночнику и поднималось выше, рассыпаясь мелкими искорками. Казалось, он дразнит само дыхание, ломает ритм пульса и управляет ею изнутри, как опытный кукловод. Ангелина держалась из последних сил и с каждой секундой все ярче ощущала томление, боль, жажду и невозможность добраться до того единственного прикосновения, которое принесет облегчение. Он держал ее на самом краю, не позволяя сделать тот самый шаг через границу, за которой находилась ее желанная разрядка. — Сейчас, — произнес Макс негромко. — Можно. Он разрешил — и мир взорвался. Ее накрыла резкая и ослепляющая вспышка. Все тело сжалось, выгнулось сильнее и с губ сорвался дикий и рваный крик, в котором смешались боль, восторг и невыносимое облегчение. Она растворялась, умирала и рождалась снова, пока его руки держали ее, как якорь. Колени подогнулись, сдаваясь окончательно, и Макс легко подхватил ее под локти, шаг за шагом подводя ее к кровати. Откинул плед, помог опуститься, придерживая под спину. Прохладные простыни коснулись разгоряченного тела, голова безвольно откинулась на подушку и Ангелина зажмурилась до звездочек в глазах, позволяя себе утонуть в этой прохладе, пока сердце все еще выбивало бешеный, неровный ритм. Мужская рука осторожно коснулась влажных волос, убирая со лба прилипшую прядку. Сухие, жесткие губы начали покрывать лицо поцелуями — щеки, нос, глаза, уголки губ, растянутые в легкой, расслабленной улыбке. Он не спеша продолжал свои незатейливые ласки, одной рукой сжимая грудь, а второй раздвигая подрагивающие бедра, чтобы устроиться между них, нависая над ней, как коршун. Ангелина открыла глаза, встречаясь с ним взглядом — полусонная уставшая зелень столкнулась с горящей бесноватым огнем чернотой, которая затягивала и лишала воли, как омут, которому бесполезно сопротивляться. Как привязь, которую она сама выбрала и теперь не могла, да и не хотела снять. — Расслабься. Я все сделаю сам, — в его тоне не было приказа, но не было и просьбы, и внутри что-то сжалось, да только у нее не хватило сил понять, что именно, и она позволила себе не думать об этом, не спорить и не разбирать. Тонкий холодок сомнения растаял, не успев окрепнуть. Он вошел резко — сильнее, чем ей хотелось бы в тот момент — утомленной нежностью, разомлевшей от ласки. Она втянула воздух сквозь зубы и прикусила губу, морщась от внезапного контраста. — Прости, — он наклонился ближе, невесомо касаясь губами ее виска. — Не представляешь, как ты на меня действуешь. Она не успела ответить, его горячий и требовательный рот накрыл ее губы, а настойчивый язык скользнул внутрь, раздвигая и подчиняя. Поцелуй был жестким, глубоким, с усилием, в том же ритме, в каком он двигался в ней. Каждый толчок отзывался внутри тяжелой пульсацией, пока губы сливались с дыханием, а дыхание превращалось в стон. Он управлял ею легко, как куклой — подхватил колено и уложил ногу себе на плечо, входя все быстрее и резче. Вес его тела вдавливал ее в матрас, заставляя принимать глубже и прижиматься крепче. Каждый импульс проходил от позвоночника до горла, не оставляя ни единого шанса спрятаться или закрыться. Она зажмурилась, впиваясь пальцами в простыню, но не отстранилась, наоборот, подалась навстречу, прося большего. Каждая клетка в ней отзывалась с новой готовностью, жар пульсировал под кожей, внизу живота набухало что-то тягучее и нетерпеливое, готовое сорваться. Он ускорялся с каждой секундой, его дыхание стало громче, сбивчивее, пальцы сильнее вжимались в бедро, держа ее крепко, не оставляя пространства для бегства. Все тело напряглось, как перед прыжком, и через миг он замер, вдавившись в нее с низким, сдавленным рычанием, позволяя короткому, но мощному оргазму накрыть его с головой. Ангелина ощущала вес его тела на ней, свою дрожь и возобновившийся, неудовлетворенный трепет, что ждал продолжения, но он лежал на ней, не двигаясь, и хотел только одного — убедиться, что она никуда не делась. Слиться, раствориться и запомнить ее такой — теплой, разнеженной, наполненной им до самого края. Макс медленно выдохнул, приподнимаясь, ласково провел рукой от ее груди до бедра и обратно, вверх, погладил по щеке, коснулся волос. Укрыл пледом и поцеловал в плечо, ставя точку. То, что поднялось в ней с новой силой, осталось незамеченным. Ангелина не шевелилась. Лежала с открытыми глазами и прислушивалась к ноющему покалыванию под кожей и послевкусию этого вечера. Внутри все покачивалось, как в море, когда шторм уже прошел, и волны еще накатывают, но уже не пугают. Она подумала, что, может, этого достаточно. Ни слов, ни обещаний, ни объяснений — только тепло, касания, ощущение, что пока он рядом, ей можно никуда не бежать. Мысли путались, ускользали, растворялись, как сахар в горячей воде, и она не была уверена, нравится ли ей это. — Спи, ведьма, — прошептал он, почти касаясь губами уха. — И ни о чем не думай. Глаза сами собой закрылись. Он еще секунду стоял над ней, смотрел, как она дышит, а потом щелкнул выключателем. Свет погас.

***

Прибой звучал тихо и размеренно, как сердечный ритм. В стороне раздался пронзительный крик чайки, воздух знакомо и вкусно пах солью, тиной и мокрым песком, и было в этом что-то особенно трогательное. Ангелина стояла на берегу Финского, такого непривычно спокойного и безлюдного, словно застывшего во времени. Босые ноги утопали в теплом песке, а длинное белое платье намокло по краю, цепляясь за щиколотки и тяжелея от соленых капель. Это место она узнала бы даже с завязанными глазами, по одному только звуку, по вязкому песку и легкому шуму ветвей редких деревьев вдоль воды. Пляж в Комарово, куда она каждое лето приезжала с родителями еще маленькой девочкой. Носилась по берегу, пугая чаек, строила замки из песка, зарывала в него свои куклы, а потом забывала, где спрятала. Отец смеялся, мама звала есть вареную кукурузу, волосы липли к щекам от морской воды, и все казалось настоящим и простым. — Привет, мышка. Слишком знакомый голос. Глаза обожгло накатившими вдруг слезами, в горле встал тугой ком, сердце захолонуло. Она осторожно обернулась, боясь прогнать излишней спешкой внезапного гостя. — Папа, — на выдохе. Он стоял перед ней, как будто и не уходил. Все та же широкая улыбка, паутинка морщин вокруг смешливых, пронзительных, совсем как у нее, зеленых глаз, теплая загорелая кожа, седые волосы, любимая клетчатая рубашка, выцветшая от солнца и стирок. — Погуляем? — он протянул ей руку. Она вцепилась в нее с жадностью ребенка, крепко сжимая теплую, чуть шершавую ладонь. Прямо как в детстве. Они медленно пошли вдоль берега, не глядя друг на друга, словно это самый обычный день в самом обычно лете. Ветер играл подолом ее платья, шуршал травой, а под ногами похрустывал песок. Где-то вдалеке снова крикнула чайка и она почти улыбнулась, вспоминая детство. — Я так скучаю, — сдавленно прошептала Ангелина, пытаясь вдохнуть сквозь слезы. Она утерла глаза, шмыгая носом, попыталась усмирить голос, но он все равно дрожал. — Безумно. — Отставить сырость! — засмеялся отец, останавливаясь, и большими пальцами стер мокрые дорожки со щек дочери. — Я всегда за тобой, ты только оборачивайся почаще. Она не выдержала и шагнула к нему, обхватывая его обеими руками и утыкаясь носом в теплую шею. Объятие вышло неуклюжим, почти детским, но он сразу обнял ее в ответ так же крепко, как в детстве, словно мог защитить ее от всего даже сейчас. От него пахло солью, солнцем и каким-то старым, знакомым летом, в котором ей снова восемь, и все не страшно, потому что папа рядом. Живой, настоящий, родной. Она стояла, уткнувшись в его плечо, вдыхая сновиденный, но такой настоящий запах, цепляясь за тепло, оставшееся вопреки. Не хотелось отпускать. Но он погладил по спине, так, как делал в детстве — и все стало немного легче. Ей хотелось многое сказать ему, но слова не шли. Все, что рвалось наружу, рассыпалось до того, как оформлялось в мысль. Хотелось извиниться за молчание, за опоздание, за все, что осталось несказанным. Сказать, что давно его простила и ни в чем не винит. Рассказать про Яшку и про маму, как она живет, как бережет все, чему он ее учил, как иногда ловит себя на том, что слышит его голос, когда поджигает свечу, сушит травы, пишет заговор. Как будто он все еще рядом — только тише, изнутри. — Знаю, все знаю, все вижу и слышу, — он отозвался раньше, чем она успела открыть рот. — Поэтому и пришел. Ангелина отстранилась и посмотрела на него внимательно, прикусив губу. Глаза еще блестели от слез, щеки были мокрыми, дыхание сбивалось. — Помнишь, как ты в детстве влезла в крапиву по пояс, потому что думала, что там клад закопан? Отец улыбнулся, но взгляд его остался таким же пристальным и тревожным. — Я тогда тоже не стал отговаривать. Просто бинтовал ноги. Пояснений ей не нужно — она все поняла. Не о крапиве речь, не о детских шалостях. Он не будет спорить с ее выбором, как тогда не стал спорить с поисками клада. Он будет рядом, с поддержкой и теплой ладонью, в которой можно упрятать свою. Она вздыхает. — Думаешь, не стоило?.. — Нотаций читать не буду. Ты просто береги себя. Головой думай. Я научил тебя всему, чему только мог. Ты сильная, Ангелок. И умная. Не позволяй никому затмевать свой свет. — Он меня тоже учит, — ответила она, пытаясь вложить в эту реплику толику гордости за Макса. — И я его. Тому, что знаю, тому, что ты мне передал. — Вижу, — отец кивнул, сжимая ее ладошку. — Рад, что вы учитесь друг у друга, но… Знаешь, не всякая сила дается просто так. За одними стоит опыт, за другими — долг, а за третьими… Как бы тебе объяснить… — Да говори уж, как есть, — вздохнула она, понимая, что папа прочтет лекцию, даже если не планировал. — …за некоторыми стоит что-то, что держит за горло, пусть и ласково, — продолжил он, опуская взгляд. — Присматривайся к тому, как ты дышишь рядом с ним. Становишься сильнее или тише. Настоящая сила не должна глушить твой голос. Сердце защемило, и сомнения, что она старалась затолкать подальше, обрели голос. — Он меня любит, — сказала она и сама поморщилась, словно не поверила своим собственным словам. Старик улыбнулся, внимательно наблюдая за дочерью. — Дщерь моя, давай-ка по-честному, как люди, которым нечего друг от друга скрывать. И незачем. Я был женат 4 раза. Каждый раз — по любви, искренне, с чистого листа. И каждый раз уходил. Я всех любил, но просто… не мог остаться. Он говорил спокойно, с легкой насмешкой, не пытаясь оправдаться или извиниться. Просто рассказывал историю своей жизни. Просто делился своим опытом. — Мужчина может любить и предавать. Одновременно. Может смотреть в глаза и говорить правду, даже верить в нее, а потом все равно делать по-своему. Мы такие. Не потому что злые, а потому что слабые. Или жадные. Или вечно ищем то, чего не хватает внутри. Он замолчал на мгновение, отпустил ее руку и скрестил пальцы за спиной. — Я не знаю, кто твой Макс. Но знаю, что ты заслуживаешь любви, которая держит, но не сжимает. Не ломает. Не превращает силу в повод контролировать. Я верю, что ты справишься, но не забывай — быть любимой и быть целой — не всегда одно и то же. Ангелина молчала и слушала — губа прикушена, глаза не отводит. Слова отца ложились ровно, без давления, но между ними звенела насыщенная недосказанностью тишина. — А ритуал?.. — все же вырвалось. Тихо, почти не слышно. Больше себе, чем ему. Он посмотрел на нее без удивления и медленно кивнул, словно ждал именно этого вопроса. — Ты сама все понимаешь, правда? — голос все такой же спокойный, с той старой привычкой к рассуждению, которая у него всегда была. — Я не стану говорить, что можно, а что нельзя. Не в этом моя роль. Он сделал паузу и шагнул чуть в сторону, будто собираясь сказать что-то другое, но передумал. — Это не приворот, если ты об этом. Вне всяких сомнений — это связь, но не та, что ломает волю… Ты ведь что-то чувствовала уже тогда? — Да, «что-то» из смеси влюбленности, восторга и жуткого нежелания уводить мужика из семьи, — она усмехнулась. — У нас в семье такие роли уже заняты. Но, видимо, чему быть — того не миновать. — Ангелок, вот ты вроде взрослая, а такую чушь городишь — хоть святых выноси. Мужчина — не собака, чтоб его на поводок, и повела. Это был его выбор. А ритуал бы просто не сработал, не будь у тебя чувств. — На кой ляд он тогда нужен был? — прищурилась она, уже зная ответ, но словно ждущая подтверждения из его уст. — Дочь, ты себя со стороны-то давно видела? Тебе палец в рот не клади — по локоть откусишь и соль попросишь. Отказа он боялся. — Сам же и воспитал, — хмыкнула она, но губы все же дрогнули в самодовольной ухмылке. — Помню, как бежала — семь километров до Зеленогорска, семь обратно… Солдата ты вылепил, папуля, а вовсе не ангела. — И до сих пор горжусь, — отрезал он без тени шутки. — Так что теперь с ритуалом? Раз чувства были — это просто… жест? Красивая упаковка? — Ангелина нахмурилась, не глядя, скребанула ногтем по внутренней стороне запястья. Мысль не давала покоя. Юрий Андреевич выдохнул и, не говоря ни слова, костяшкой согнутого пальца аккуратно постучал по ее лбу. — Ай! — она отшатнулась, скривившись, потерла лоб. — Мозги включаем. Я помню, где они у тебя лежат. И ты вспомни. Что происходит с тем, что уже родилось, если вмешаться снаружи? — Ну… смотря как вмешаться, — отвела взгляд, задумалась. — Не уходи в теорию. Ты же не лекцию читаешь, а про себя думаешь. Связал он не только судьбы, но и…? — Чувства. Связал, как в янтарь залил. Застрянут, расти не будут. То, что должно было течь, меняться — останавливается, — с сомнением ответила она. — Дошло-таки. Ритуал зафиксировал то, с чего вы начали. То, что было у тебя внутри тогда — не зрелую любовь, а то первое, хрупкое. Влюбленность, восторг, жертвенность, идеализация. — И чувство вины, — пробормотала она. — И страх потери. — Вот и получили. Слиток эмоций, запаянный снаружи. Взгляд его из тревожного стал грустным, но, к ее тихой радости, осуждения она не встретила. — Ритуал красивый, не спорю. Но слишком сильный для такого начала. И… не совсем честный. — Ну, допустим. А делать-то что? — Вечные вопросы — «кто виноват» и «что делать»… Это уже не ко мне, — печально ответил он. — Ты теперь сама за штурвалом. Старик повернулся к заливу, смотря вдаль, как будто там, за серой полосой горизонта, был ответ. Или хотя бы спокойствие. Ангелина молчала, размышляя о сказанном. Все, что сказал отец, отзывалось внутри тихим, знакомым сомнением, которое она уже научилась отодвигать. Не сейчас. Не об этом. Она не хотела разрушать то, что у них есть, даже мыслями. Потому что они вместе. Потому что он с ней. И если в этой связи что-то пошло не так — они справятся. Он же держит ее за руку, он же смотрит, как будто никто другой на свете не имеет значения. Он просто не знал, как иначе. Да, немного увлекся, перестарался. Но разве не потому, что чувствовал? Разве не потому, что хотел, чтобы это было по-настоящему? Сомнения она снова спрятала туда, где им давно было привычно. Где уже лежали недосказанности, обиды, страхи. Она не из тех, кто отступает. Не из тех, кто ломает то, что еще можно спасти. — Пап, — она окликнула его тихо, почти шепотом. — Ты приходи почаще. — Я всегда рядом, мышка. Всегда. Солнце на безлюдном пляже медленно опускалось за горизонт, растекаясь по воде мягким, теплым светом. Ветер шевелил прибрежные травы, трепал края белого платья, приносил с залива запах соли и песка. На фоне мерцающего заката — двое: мужчина кружил на руках девочку, легкую, смеющуюся, раскинувшую руки, будто летящая птица. Он подбрасывал ее вверх, ловил и прижимал к себе, а она смеялась — звонко, светло, словно ничего не было важнее этого мгновения. Море дышало размеренно, чайки кричали где-то вдали, и все вокруг замирало — в тепле, в движении, в памяти.