Глава 9 «Другой папа»

Бондрюд спускался по узкой лестнице, вырубленной прямо в скальном грунте Битриза. Каменные ступени, стертые тысячами шагов, были холодными даже сквозь подошвы сапог. Внизу мерцал голубоватый свет — знакомые лампы, которые Эл’Лейн выпросила у Хару для своего подземного сада. Тень от его фигуры скользила по стенам, становясь все длиннее по мере спуска. В нос ударил запах — не привычная гарь и пыль Битриза, а что-то другое. Влажная земля. Зелень. Жизнь, упрямо пробивающаяся сквозь мертвый камень благодаря упрямству юного создания. Он замер в проеме, оглядывая круглое помещение. Пусто. Никого. Только ряды ящиков с растениями, тянущихся к искусственному свету. Некоторые чахлые, с пожелтевшими листьями. Другие — Зеленые и упрямые, будто бросающие вызов самой природе этой проклятой планеты. «Спасибо дроиду», — мысленно пробормотал Бондрюд, вдыхая странно-приятный аромат. Эн, видимо, действительно сотворил чудо из остатков кореллианского рома и бог знает чего еще. Химическая вонь с плаща почти исчезла, оставив после себя что-то отдаленно напоминающее цветочный запах. Почти. Шагнув внутрь, он присел на корточки перед одним из ростков. Уши непроизвольно подрагивали, улавливая тишину подземелья. Глаза, желтые и привыкшие замечать только угрозы, теперь изучали хрупкий зеленый стебелек, пробивающийся сквозь грубую битризскую почву. Он не знал названия этого растения. Не знал, будет ли оно цвести, и если да, то каким цветом. Это не имело значения. «Мы ведь не помним названия цветов, которые растаптываем». Мысль ударила неожиданно, как удар виброклинка между ребер. Глаза Бондрюда расширились, веки судорожно сомкнулись. Из горла вырвался хриплый, гортанный возглас на коушелевском диалекте — проклятие, которое он не произносил со времен шахт. Эл’Лейн. Ее наивная, казалось бы бессмысленная борьба — поливать эти ростки, верить, что на Битризе может быть что-то красивое… В ней было больше смысла, чем во всей его мести. Он разрушал. Она создавала. Они были невиновны. Но и она была невиновна. И это… Резкий вдох наполнил легкие влажным воздухом подземелья. Он открыл глаза и увидел ее. — Пришел! Бондрюд вздрогнул всем телом, когда маленькое теплое существо впилось в него. Мышцы спины напряглись в готовности к броску, лапа инстинктивно метнулась к рукояти меча — привычный ответ на внезапный контакт, выкованный годами опасностей и предательств. Но движение замерло на полпути. Ее прикосновение… Оно было таким же, как тогда, когда ее пальцы осторожно касались его уха. Не для удара. Не для захвата. Просто потому что нравилось. Потому что… мягко. Он замер, дыхание сперлось где-то под ребрами, ощущая эту хрупкую тяжесть на своей шее. — А Прыня спит ещё! — прошептала она ему в грудь, потом отстранилась, ее карие глаза сияли. Маленький пальчик ткнул в темный угол, куда голубоватый свет ламп не дотягивался, цепляясь лишь за пыльные паутины, мерцавшие как призрачная изморось. — Тише. Не буди его. Крылышко у него еще побаливает после вчерашней глупости. — Существо действительно было едва различимо — темный комочек в самой гуще теней. Бондрюд слегка кивнул, словно принимая боевую задачу высочайшей секретности, и осторожно поднялся с корточек, чувствуя, как занемели мышцы бедер. Его тень, огромная и угловатая, заколебалась на стенах сада. Он стоял, не зная, куда деть руки, чувствуя себя нелепо громоздким в этом хрупком мире ростков и надежды. — Как… Как твои дела? — Слова вырвались из горла хрипло, с усилием, будто он тащил их клещами по ржавой трубе. Примитивный вопрос. Простой. До жути человеческий. И от этого — невыносимо живой, чужой на его языке, привыкшем к ругани и приказам. Она сияюще улыбнулась, пропуская мимо ушей его скрипучий тон, и указала на цветок, притаившийся между ящиками с более чахлыми собратьями. Он рос не в каменном горшке, а в чем-то куда более символичном — в выщербленном, заляпанном старой грязью шлеме штурмовика времен давно павшей Республики. Бутон горбился на вытянутом, упрямом стебле, а плотно сжатые лепестки, даже в полумраке, переливали тончайшими оттенками слоновой кости и солнечно-желтого. — Что это? — Голос Бондрюда звучал тише, непроизвольно смягчившись. Он снова наклонился, опираясь ладонями о колени, втягивая слабый, едва уловимый аромат, пробивавшийся сквозь запах земли и камня. — Гай’Сунлу, — ответила Эл’Лейн просто, как о чем-то само собой разумеющемся. Гордость светилась на ее лице, смешиваясь с легкой поволокой усталости под глазами. — Из сектора Кадма. Семена были такие маленькие, а теперь… — Она развела ручками, показывая размер. — Я растила! Он вырос, Бон! Самый настоящий цветок! Смотри! Бондрюд почувствовал, как что-то незнакомое и теплое растеклось у него внутри. Уголки губ, вопреки воле, дрогнули, потянувшись вверх в непривычной, почти забытой гримасе. Не улыбка воина. Улыбка человека. — Молодец… — пробормотал он, и его шершавая лапа, привыкшая сжимать рукоять меча или спусковой крючок, сама потянулась к ее светлой голове. Он коснулся макушки, ощутив под когтями шелковистую путаницу волос. Потом, почти неслышно, провел ладонью по ним, от макушки к затылку, движение неловкое, но на удивление нежное. Как бы опасаясь сломать. Она замерла. Совсем. Даже дыхание, казалось, остановилось. Потом из ее груди вырвался тихий, прерывистый звук — не плач, не смех. Что-то вроде ах… — Папа… — прошептала она, глядя куда-то сквозь него, в воспоминания. Голос был тонким, как паутинка. — Папа так же… гладил… Слово ударило Бондрюда. Весь воздух вырвался из легких одним резким, беззвучным выдохом. Он застыл. Не просто остановился — окаменел. Ладонь, только что лежавшая на ее волосах, зависла в воздухе, будто обожженная. Внутри все сжалось в ледяной, панический комок. Папа? Ужас, холодный и липкий, пополз по позвоночнику. Он не отец. Он разрушитель. Тень. Человек, чьи руки знают только боль и смерть. Испуг — слишком мягкое слово. Это был ужас перед самой возможностью такого сравнения, перед этой чудовищной, нелепой ошибкой. Его желтые глаза, широко раскрытые, уставились на девочку, не видя ее, видя лишь бездну собственной непригодности. Он… Тишина в подземном саду стала густой, как смола. Слово «папа» висело между ними невидимой, раскаленной гирей. Бондрюд чувствовал, как его лапа, только что касавшаяся шелковистых волос, теперь замерла в воздухе, обожженная этим простым слогом. Мышцы руки одеревенели. — Т-ты… — звук вырвался из него беззвучным выдохом, больше похожим на стон раненого зверя. Лапа медленно, преодолевая невидимое сопротивление, соскользнула с ее головы, но не упала бессильно — застыла на уровне груди, сжатая в немой кулак. — Папа? — Повторил он чуть громче, и это прозвучало как обвинение самому себе. В голове метались обрывки мыслей. Хару бесплодна. Это факт. Значит… отец? Не Хару. Кто-то другой. Кто-то, кто был рядом. Почему она не сказала? Потому что… это не его дело. Чертовски верно. Он здесь чужой. Временщик. Тень. — Расскажи о своем… папе? — Слова дались нелегко. Они вязли в горле, как комья песка. Его уши, обычно настороженно торчащие, слегка прижались к черепу, будто прячась, боясь потревожить что-то хрупкое и страшное в ее воспоминаниях. Он не знал правил этой игры. Не знал, как спрашивать о боли. Эла замерла. Ее сияние, только что озарявшее сад, померкло. Карие глаза стали большими, темными, как колодцы, куда упал камень. Она смотрела не на Бондрюда, а куда-то сквозь него, в тусклый каменный угол, где спала Прыня. — Берт, — выдохнула она, и это имя прозвучало как пароль в другой, закрытый мир. — Папа-Берт. Бондрюд медленно, словно каждое движение требовало огромных усилий, опустился на пол. Пыльный камень холодил сквозь ткань брюк. Он сидел напротив нее, его высокая фигура теперь была на одном уровне с маленькой девочкой, но пропасть между ними казалась бездонной. — Он твой… биологический отец? — Спросил он. Эла резко, почти отчаянно, замотала головой. Светлые волосы хлестнули по щекам. — Нет! — Отрезала она, и в голосе зазвенела сталь, удивительная для ее возраста. — Настоящий! Его глаза расширились. В голове, привыкшей вычислять угрозы и слабые места, заработал механизм догадок. Берт. Мужское имя. Хару. Женщина, несущая тяжесть командования, но сберегающая детские рисунки. Значит, был мужчина. Рядом. Возможно, погибший? Или… ушедший? Отец. Настоящий. Не по крови, а по… чему? По заботе? По праву того, кто гладил по голове? — Расскажи? — Он не приказал. Не мог. Это была просьба. Тихое, неуверенное рычание, почти мольба, вырвавшаяся из глубины. Он наклонился чуть вперед, уши все еще прижаты, весь его вид выражал осторожность человека, приближающегося к мине. О его собственном отце не было воспоминаний — только запах пота, пыли и страх в шахтах. О матери — только колыбельная и… красный свет шокера надсмотрщика. Он хотел знать. Хотел понять этот кусо чек ее мира, где было место слову «папа», сказанному с такой теплотой. — Берт… — Эла замялась на секунду, её пальцы бессознательно сжали край грязного комбинезона. — Большой был! И бородатый! И добрый ещё! — Глаза её вспыхнули, но тут же померкли. — Меня называл «Цветочком», и семена давал, и… — Она замолчала, губы дрогнули, будто пойманное слово оказалось колючим. — …А когда я ложилась спать, он мне шептал на ухо сказки. Короткие. А после гладил по голове! Как ты сейчас! Бондрюд просто сидел на холодном камне, впитывая этот детский поток, такой яркий и такой пронзительно грустный. Каждое слово «большой», «бородатый», «добрый» било по чему-то глубинному, по темной пустоте, где у него не было таких воспоминаний. Только шахты. Страх. И красный клинок, ставший ответом. Он медленно приподнялся, не в силах выдержать вес её взгляда, и обратился к «Лунному Лотосу». Стебель был тонким, почти призрачным, с едва заметными голубыми прожилками, которые пульсировали под лампой слабым, но упрямым светом, будто в них текла не вода, а сама жизнь, вырванная у пустыни. Бутон, все еще сжатый, переливал перламутром и холодным сиянием звёздной пыли, казался хрупким чудом, сотканным из утреннего тумана над чужим миром. Чудом, которое она выхаживала вместо отца. — А где он? — Вопрос сорвался с губ сам, низкий и грубый, повис в сыром воздухе подземелья тяжёлым, нелепым грузом. Он тут же пожалел, увидев, как девочка резко отвела взгляд в сторону, к спящей Прыне, как её маленькие плечи напряглись под тонкой тканью. — Мама сказала… — голос Эл’Лейн стал тихим, плоским, — …что он улетел в другой сектор. У него дела там. С повстанцами. Важные. Лепи слегка нахмурился, шерсть на переносице сдвинулась. Что-то резало слух. Битриз был не сектором — он был дырой на краю галактики, тюрьмой без решеток. Сюда не прилетали по делам. Сюда падали. Здесь умирали медленно или быстро. Уехать? Оставив Хару? Оставив её? Его когти непроизвольно впились в колени сквозь ткань брюк. Эта ложь была слишком прозрачной, слишком жестокой в своей попытке защитить. — Он не вернётся. — Эла внезапно оборвала тягостное молчание, её слова прозвучали не по-детски тихо и с ледяной ясностью. Она не смотрела на него, уставившись на свои стоптанные сандалии. — Я не глупая. Фраза сбила Бондрюда сильнее любого удара Силой. Она все понимала. Проносила эту горькую истину сквозь себя каждый день, каждую ночь, когда шершавая ладонь больше не ложилась на её волосы, когда сказки заменила тишина. В её голосе не было слёз — только выстраданное, горькое знание. Не думая, движимый чем-то глубже разума, Бондрюд снова протянул лапу. Шершавая, в шрамах от старых боев, она осторожно легла на её светлую голову. Не погладила — просто легла, как щит, как молчаливое «я здесь, сейчас». Эл’Лейн медленно подняла на него глаза. В них не было прежнего сияния, только глубокая усталость и что-то неуловимо взрослое. Но уголки её губ дрогнули в слабой, хрупкой улыбке. — Твоя лапа даже… мягче, — прошептала она, и в этом шепоте была капля неожиданного тепла. Её взгляд скользнул к его глазам, скрытыми в тени но, видимо, различимыми в тусклом свете. — И глаза у тебя красивые. Как у бутона. Лавандовые. Он замер. Совсем. Весь мир сжался до точки. Воздух перестал поступать в легкие. Лавандовые? Не желтые? Не ситхские, хищные, как у Рега или… Кассиана? Его собственные глаза? Он никогда не думал о них так. Они были инструментом наблюдения, частью маски, знаком опасности. Красивые? Это слово звучало абсурдно, чуждо, как инопланетная речь. Глаза расширились от чистого, животного недоумения, смешанного с чем-то, что заставило сердце бешено колотиться где-то в горле. — Ч… что? — хриплый шепот вырвался наружу, больше похожий на предсмертный хрип. Он не видел своего отражения, но чувствовал, как по лицу расползается маска абсолютного, оглушающего потрясения. Лавандовые? Как… Бондрюд отпрянул от нее, будто коснулся раскаленного металла. Его спина ударилась о край каменной грядки, рассыпав комья сухой земли. — Мне нужно к… Ханджи! Да! — Голос сорвался на хриплый, неровный выдох. Он уже шагал к узкому проходу, спиной к девочке, к саду, к этому невыносимому теплу и пониманию. — Удачи тебе с цветами. — Фраза прозвучала чужим, деревянным эхом в сыром подземелье. Эла осталась сидеть на полу. Она моргнула, растерянность затуманила ее карие глаза. Маленькая ручка непроизвольно потянулась к его удаляющейся спине, замерла в воздухе — немой, недоуменный жест. Щелчок сапог по камню стих, поглощенный гулом вентиляции. Бондрюд вырвался на поверхность, в колючий воздух Битриза, пахнущий гарью и пылью. Солнце било в глаза, но он не зажмурился. Дрожащей лапой он выдернул из внутреннего кармана плаща потрепанный голопад. Глянцевый экран, покрытый сетью трещин, тускло блеснул в свете. Он поднес его к лицу, вглядываясь в свое отражение, искаженное паутиной сколов. Глаза. Не желтые. Не горящие ненавистью, как у Рега, не холодные, как у Кассиана. В тусклом отражении, сквозь паутину трещин, глядели на него… его глаза. Фиалковые. Лавандовые. Чистые, странно глубокие, как горные озера на забытых голограммах. Нормальные. Его. Девайс выскользнул из ослабевших пальцев и глухо шлепнулся на рыжий песок. — Не может быть… — Шепот застрял в пересохшем горле. Он стоял, недвижимый столб, посреди пустынного двора Крепости -17, ощущая, как почва уходит из-под ног. Он… искупился? Нет, просто он не в гневе. но глаза… Почему так быстро? Почему тьма, всегда цепкая, как смола, не сопротивлялась? Почему не шептала на ухо сладкие обещания силы, мщения, власти? Где привычный гул ненависти в крови? И тогда его осенило. Мысль ударила резко, болезненно, как разряд электрошокера в солнечное сплетение, вырвавшаяся из глубины той роковой ночи, когда он сбежал от Кассиана: «Я не такой». Правда. Он осознал ее тогда, но поздно. Слишком поздно. Он не убийца в душе. Не злодей по природе. Но он успел… О, как много он успел. Руки, которые только что гладили детские волосы, были по локоть в крови. Но глаза… Вот почему Ханджи, Райнер, даже Хару перестали смотреть на него только со страхом. Они видели. Видели, как он менялся на их глазах. Как тьма потихоньку смывалась, как ржавчина под упорным дождем, обнажая что-то иное. Лечение? Искупление? Он не знал слова. Если бы Эл’Лейн знала… Если бы она хоть на миг представила, что натворили эти лапы, этот разум, прежде чем они коснулись ее цветка… Она бы отшатнулась с криком ужаса. Слава всем звездам галактики, что она не знает. Что ее мир пока ограничен садом, Прыней и ушедшим Папой-Бертом. Он нагнулся, подобрал голопад, стряхнул с него колкие песчинки, впивающиеся в трещины экрана. Засунул обратно в карман плаща, глубокий, как тайна. Что ему делать дальше? Он не ситх — это ясно. Но и не джедай — джедаи не матерились такими сочными оборотами, не глушили дешевый виски и уж точно не сочиняли в пьяном угаре абсурдные баллады про Йоду и его зеленую мочалку. Он был… никем. Ничем. Заблудшим в пространстве между светом и тьмой. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был песок Битриза, горечь виски и усталость. Но сквозь все это пробивалось другое — вибрирующее, холодное напоминание. Сила Рега. Темная. Приближающаяся. Как ядовитый туман. Он здесь. Где-то в песках, в тени скал. И пока он здесь, все они — Хару, Ханджи, Райнер, Эн… Эл’Лейн — были мишенями. Разменной монетой в его больной игре. Бондрюд резко зажмурился, пытаясь отогнать навязчивые картины — Рег, швыряющий грузовик в Ханджи, Рег, наводящий бластер на смеющуюся Эл’Лейн… Нет. Рег не мог его победить. Он сильнее. Физически. Знает его слабости, но он сильнее. Но почему тогда внутри сжималось так… страшно? Может… Может, потому что страх был уже не за себя? Грохот опрокинутого ящика за углом прозвучал как взрыв в звенящей тишине после разговора с Эл’Лейн. Бондрюд вздрогнул всем телом, лапа снова метнулась к рукояти меча — рефлекс, въевшийся в плоть. Из-за угла донесся хриплый, сдавленный вскрик. Не плач — звук боли и испуга, резкий, как выстрел бластера по металлу. Бондрюд сделал два шага вперед, высунув оголенную морду из-под плаща в узкий переулок. Глаза, еще недавно расширенные от детских слов, теперь сузились, сканируя полумрак. Послышался всхлип — короткий, подавленный. — Эй, кто там? — Голос прозвучал нарочито грубо, с хрипотцой — попытка прикрыть остатки дрожи внутри. Все еще отходил от шока. В густой тени, куда не добиралось полуденное солнце, его взгляд выхватил пару глаз. Больших, темных, неестественно блестящих от слез, в обрамлении ресниц, слипшихся от влаги. Они принадлежали мальчишке лет восьми-девяти, забившемуся в нишу между глинобитными стенами. На нем болтался потертый оранжевый комбинезон, явно детского размера, но уже тесноватый на плечах, с заплатами на коленях. Лицо перепачкано пылью и следами грязных пальцев. Взгляд Бондрюда, привыкший видеть угрозу или расчет, невольно смягчился на долю секунды, прежде чем снова натянулась привычная маска недовольства. — Чего ревешь? — Он вышел в переулок полностью, его темная фигура в плаще заполнила узкое пространство, отбрасывая длинную тень на мальчишку. — Чего тут сопли размазывать? Мальчик испуганно втянул голову в плечи, будто ожидая удара. Потом сглотнул, комок под кадыком заметно дернулся. Его взгляд, полный слез и пыли, внезапно стал осознанным, цепким. — Это… вы?! — выдохнул он, и в этом вопросе не было страха перед незнакомцем. Было узнавание. Не по слухам, не по описанию страшного «ушастого», а по личному, прямому контакту. Прямое. Напрямую. Бондрюд замер. Ледяная игла пробежала по позвоночнику. Он перебрал в памяти лица — шахты, ситхи, бойцы сопротивления, контрабандисты. Этот малец? Ничего. Пустота. — Я… — начал он, голос потерял грубость, стал просто хриплым. — А ты… откуда меня знаешь? Мальчик медленно поднялся с земли, отряхивая ладонью пыль с комбинезона. Он вытер лицо грязным рукавом, оставив полосу чистой кожи под глазом, шмыгнул носом. В его движениях была детская неуклюжесть, но взгляд оставался не по годам серьезным. — Меня ваш дроид напугал, — сказал он просто, как о само собой разумеющемся факте. — Тот, с желтыми глазами. Когда вы прилетели. Он тогда на крыше корабля что-то ковырял. Глаза Бондрюда расширились. Картина всплыла с кристальной ясностью. Тот самый мальчуган, что потянулся к энергомодулю Эна на «Тайфуне». Тот, кого дроид огорошил цифрами вольтажа. Вот откуда это «узнавание». Не он сам — его железный кошмар. — А… ты… — Бондрюд сделал неожиданный шаг вперед, сократив дистанцию. Тень от него накрыла мальчишку. — …Не ответил на мой первый вопрос. Чего ревел-то? Мальчик вздрогнул, как заяц перед выстрелом, и отпрянул назад, прижимаясь спиной к шершавой стене. Испуг в его глазах вспыхнул с новой силой — теперь это был страх не от падения, а от того, кто стоял перед ним. От того, кто владел той самой непонятной силой, о которой шептались взрослые. — Я… я… — начал он, запинаясь, пальцы вцепились в край комбинезона. — Ящик нес. Маме. В Совет. Он… тяжелый был. — Он показал на опрокинутый деревянный ящик, из-под которого высыпались какие-то корнеплоды, похожие на скрюченные пальцы. — Поскользнулся… Упал. И ящик, и я. — Он протянул руку, показав свежий, довольно крупный синяк на запястье, где кожа была содрана, проступала алая царапина. — Ударился. Бондрюд тяжело вздохнул. Воздух свистел в его горле, как в пробитом радиаторе. Он прикрыл глаза на мгновение, почувствовав внезапную усталость, тяжелее любого ящика. Шершавой лапой потер виски, будто пытаясь стереть навязчив ые образы — испуганные глаза Эл’Лейн, ее слова про «папу», и теперь вот этот синяк. — И в какую сторону ты его, этот ящик проклятый, тащил? — спросил он, открыв глаза. Желтые? Лавандовые? Он уже сам не знал. Мальчик поднял на него взгляд, удивленный вопросом. Пальцем ткнул в конец переулка, туда, где виднелся угол массивного здания Совета. — Туда. В Совет. Мама там ждет. В подсобке. Интересно. в Совете? Значит, Хару усыновила еще одного птенца? Просто совпадение? Или Битриз — такая дыра, что все дороги ведут к Хару и ее проблемам? Бондрюд почувствовал знакомое раздражение, смешанное с чем-то еще — обязанностью? Досадой? — К черту, — пробормотал он себе под нос, но громко, чтобы малец услышал. — По пути. Идем. — Он резко развернулся, плащ взметнулся, как крыло нетопыря, и вышел на пыльную улицу, залитую слепящим светом. Не оглядываясь. За его спиной опрокинутый ящик вдруг дрогнул. Потом медленно, беззвучно, оторвался от земли. Пыль с него осыпалась вниз. Он завис в воздухе на уровне пояса Бондрюда, покачиваясь, как невероятно уродливый воздушный шар. Гнилые доски, ржавые гвозди — все это плыло по воздуху. Глаза мальчишки расширились до невероятных размеров. Челюсть отвисла. Он замер, словно его тоже подняли невидимые силы. Шок. Чистый, немой шок от увиденного чуда, которое противоречило всему, что он знал о мире. Потом, не сводя глаз с плывущего ящика, он рванулся вперед, догоняя удаляющуюся темную фигуру, его сандалии зашлепали по рыжему песку. Они шли по пыльной улице, мальчишка семенил рядом, то отставая, то подбегая ближе, словно боялся упустить момент, когда этот странный ушастый передумает и исчезнет. Его глаза, все еще красные от слез, теперь горели любопытством. Он косился на летающий ящик, который плыл за Бондрюдом, как привязанный невидимой нитью, и на самогот Бондрюда — его плащ, шрамы, длинные уши, торчащие из-под капюшона. — Ты… ты ситх? — выпалил он наконец, голос дрожал между страхом и восторгом. Бондрюд не замедлил шаг, только слегка повернул голову, бросив на мальчишку взгляд из-под капюшона. — Был. — А… а почему ты не злой? Тот фыркнул, будто вопрос был настолько глуп, что даже не заслуживал ответа. Но мальчишка не отставал, топал рядом, путаясь в собственных сандалиях. — Потому что зло — это работа, а мне лень. Мальчишка задумался, переваривая ответ, потом рискнул еще раз. — А ящик… это Сила? — Нет, это магия. Я утром заколдовал его, чтобы он летал за мной, как щенок. Мальчик замолчал, но не от обиды — от осознания, что его водят за нос. Бондрюд почувствовал его взгляд, упершийся в бок, и скрипя зубами добавил: — Да, Сила. Теперь заткнись. Мальчик замолчал, переваривая это. Прохожие останавливались, провожая их взглядами — кто-то с опаской, кто-то с удивлением. Летающий ящик вызывал шепотки, но никто не решался подойти ближе. — А… а что ты тогда? — не унимался мальчишка. — Усталый. — А почему… — Заткнись. Мальчик заткнулся. Здание Совета выросло перед ними. Цивилизованное. Бондрюд резко опустил руку, и ящик с глухим стуком приземлился у ног мальчишки. — Тащи сам. — А вы… не зайдете? Мама, может, вас чаем угостит… Бондрюд прищурился. — Кто у тебя мамка-то? — Ханджи. Ящик, который только что стоял на земле, снова подпрыгнул и грохнулся обратно, как будто его ударили невидимым молотом. Бондрюд медленно повернулся, капюшон съехал, открыв морду — шрамы, глаза, которые сейчас были не то лавандовыми, не то желтыми, в зависимости от того, как падал свет. — Она? — голос стал тише. Он пригляделся. Да, в этом сопляке было что-то от Ханджи — тот же упрямый подбородок, тот же взгляд, который не отводил, даже когда страшно. Бондрюд резко развернулся и ушел, не дожидаясь благодарностей. Первая попавшаяся забегаловка встретила его запахом пережаренного масла и дешевого спирта. Он плюхнулся на табурет, бросил на стойку монету. — Пить. Побольше. Напиток принесли почти сразу — мутная жидкость с резким запахом, от которого глаза начинали слезиться. Он залпом опрокинул первую рюмку, ощущая, как огонь растекается по пищеводу. Голопад в кармане завибрировал. Райнер. «Эй, ушастый, как морковка? Не сожрали тебя еще?» Бондрюд закатил глаза, набрал ответ одной рукой, не отрываясь от второй рюмки. «Не вовремя.» — Через секунду задумался и добавил, как бы для галочки — «Как дела?» Ответ пришел через пару секунд: «Неплохо. С девчонкой тусуюсь. Ты бы видел, какая…» Он не стал читать дальше. Резко вырубил голопад, сунул его обратно в карман и заказал еще одну рюмку. Пить. Надо было просто пить. _________________ 16 лет назад _________________ Темнота космической станции «Граница-26» была пронизана мерцанием голубых индикаторов, отбрасывающих холодные блики на полированные панели управления. Воздух пахло озоном от перегруженных контуров и слабым металлическим душком рециркулируемого кислорода. Зидан Эльбенхарт сидел в кресле командирского мостика, его пальцы в тонких черных перчатках перебирали рапорты на голопаде. За иллюминатором медленно проплывала туманная полоса Пояса Астероидов, подсвеченная далеким солнцем. Он вздохнул, потер переносицу. Смена тянулась уже четырнадцать часов. В углу мостика дремал младший лейтенант Вейс, склонившись над консолью навигации. Его дыхание было ровным, почти неслышным под монотонным гулом двигателей. — Эльбенхарт. Голос раздался из динамиков. Зидан вздрогнул, автоматич ески выпрямив спину. — Да, командующий. — Ваш патруль задержал грузовое судно «Каллисто». Осмотр? Он щелкнул переключателем, выводя на экран данные. — Контрабанда. Оружие, запрещенные стимуляторы. Экипаж сопротивлялся. — Потери? — Один раненый с нашей стороны. У них — двое убитых. Пауза. Потом сухое: — Хорошая работа. Передайте груз на склад «Альфа». Связь прервалась. Зидан откинулся в кресле, почувствовав тяжесть в плечах. Он не любил перестрелки. Не любил, когда приходилось стрелять. Но это была работа. Дверь в мостик скрипнула. Вейс проснулся, моргая. — Капитан? — Ничего, Вейс. Иди поспи в казарме. Тот кивнул, и, пошатываясь, вышел. Зидан остался один. Он потянулся к термосу, стоявшему у кресла, налил себе кофе. Напиток был холодным, горьким. Как всегда. За иллюминатором мерцали звезды. ____________ Городок спал под мерцающим светом уличных фонарей, отбрасывающих длинные тени на выщербленные тротуары. В окнах жилых секторов лишь изредка мелькали желтые прямоугольники — кто-то не спал, кто-то ждал. Воздух был пропитан запахом перегретого металла от дневной работы фабричных машин и сладковатым душком цветущих в кадках голубых люминесцентных лиан — единственного украшения этого унылого военного поселения. Зидан шагал по пустынной улице, его сапоги глухо стучали по пористому бетону. На плечах лежала тяжесть смены, но он не ускорял шаг. Сегодня был особый день — Лейле исполнился месяц. В кармане его форменного плаща лежала маленькая коробочка — серебряный медальон с гравировкой в виде созвездия, под которым она родилась. Он поднялся на третий этаж жилого блока, где их квартира занимала скромные пятьдесят квадратных метров. Дверь открылась с характерным скрипом. Петли давно требовали смазки, но руки всё не доходили. В прихожей пахло жареным маслом и чем-то молочным. Элли, должно быть, пекла те самые пирожки с вишней, которые любила со времен их студенчества на Корусанте. — Ты опять забыл снять сапоги в коридоре — раздался из кухни голос. Не упрек, просто констатация факта. Голос ровный, чуть хрипловатый от утреннего кашля, который никак не проходил. Зидан замер на пороге, наблюдая за женой. Элли стояла у плиты, ее стройная фигура окутанная дымкой пара от кипящего чайника. Она носила просторную домашнюю тунику неопределенного серого цвета, но даже этот бесформенный балахон не мог скрыть изящества ее движений. Ее волосы — густые, цвета воронова крыла с рыжеватым отливом — были собраны в небрежный узел, из которого выбивались отдельные пряди, прилипшие к влажному лбу. На запястье поблескивал тонкий браслет — подарок на их первую годовщину, единственная драгоценность, которую она позволяла себе носить в быту. — Я купил тебе новые перчатки, — сказал он, доставая из сумки упаковку. — Твои старые совсем истрепались. Элли обернулась, вытирая руки о передник. Ее лицо — узкое, с высокими скулами и чуть тяжеловатым подбородком — озарилось мимолетной улыбкой. Глаза — зеленовато-серые, как мутное стекло — скользнули по упаковке. — Спасибо. Хотя мог бы взять черные. Эти бежевые быстро запачкаются. — В магазине только такие были. Он подошел ближе, ощущая знакомый аромат ее духов — что-то древесное с нотками цитруса. Дешевый парфюм с базара, но на ее коже он пах иначе, чем в флаконе. Как будто смешивался с чем-то глубоко личным, что было только у нее. Из соседней комнаты донесся слабый звук. Лейла проснулась. Элли вздохнула, сняла передник. — Я схожу. Ты мой руки? Ужин почти готов. Зидан кивнул, наблюдая, как она исчезает в коридоре. Ее походка всегда была особенной — не кошачьей грацией аристократок с внутренних планет, а чем-то более земным, устойчивым. Как будто каждый шаг она делала осознанно, точно зная, куда ставит ногу. В умывальнике вода была едва теплой — подогрев опять барахлил. Он тщательно намылил руки, смывая следы гарнизонной пыли. В зеркале над раковиной отражалось его лицо — узкое, с резкими чертами, которые за четыре года брака стали еще резче. Темные волосы, коротко подстриженные по уставу, уже серебрились у висков. Глубоко посаженные глаза — серые, почти стальные — смотрели устало, но без озлобления. На подбородке — шрам от давней стычки с контрабандистами, белесый и гладкий на загорелой коже. Из спальни донеслось бормотание. Элли разговаривала с дочерью. Он знал этот голос — мягкий, певучий, совсем не тот, каким она говорила с ним или соседями. Голос, который она, казалось, хранила специально для этих моментов. На кухне кипел суп — что-то овощное, с плавающими кусочками местных корнеплодов. Он помешал его, вдыхая пар. На столе уже стояли тарелки — их свадебный сервиз, из которого уцелело всего три предмета. Рядом графин с компотом из сухофруктов, который Элли варила каждую неделю, утверждая, что это полезнее синтетических витаминов. Он налил себе воды, почувствовав, как пересохло в горле. Сквозь приоткрытую дверь спальни виделось зеркало, в котором отражалась Элли, склонившаяся над кроваткой. Ее руки. Длиннопалые, с коротко остриженными ногтями — бережно поднимали Лейлу. В отражении мелькнуло крошечное личико дочери, такое же узкое, как у матери. — Она опять не спит, — сказала Элли, появляясь в дверях с ребенком на руках. Лейла была завернута в голубое одеяльце — подарок от сослуживцев. Ее глазки — пока неопределенного серо-голубого цвета — широко раскрыты, крошечные кулачки сжимались и разжимались. — Давай я, — протянул руки Зидан. Элли осторожно передала ему дочь. Лейла сморщилась, зашевелилась, но не заплакала. Он прижал ее к груди, ощущая тепло маленького тельца сквозь ткань рубашки. Пахло молоком и чем-то неуловимо детским. — Сегодня у нее нос твой, — заметила Элли, поправляя одеяльце. — Вот смотри — эта ямочка на кончике. Он наклонился, рассматривая. Да, было что-то общее. Лейла зевнула, ее крошечные пальцы ухватились за его большой. — Говорила с матерью сегодня, — сказала Элли, возвращаясь к плите. — Она предлагает приехать помочь. Говорит, я слишком худая после родов. Зидан покачал головой, медленно раскачиваясь с ребенком на руках. — Ты прекрасно выглядишь. — Лжец, — она фыркнула, но уголки ее губ дрогнули. — Я знаю, что похожа на вымотанную тень. Но ничего, откормлюсь. Он наблюдал, как она разливает суп по тарелкам, как ловко управляется одной рукой, другой поправляя выбившуюся прядь. Как всегда точные, экономичные движения — ни одного лишнего жеста. Элли никогда не суетилась, даже когда торопилась. Это он всегда ценил в ней эту собранность, эту… завершенность каждого действия. Лейла начала засыпать у него на руках, ее дыхание становилось ровнее. Он осторожно передал ее Элли, которая уложила дочь обратно в кроватку, накрыв легким покрывалом с вышитыми звездами. За ужином они говорили мало — о новых назначениях в гарнизоне, о письме от его сестры с Кашии, о том, что завтра нужно будет сходить на рынок за новой лампой в детскую. Обычные разговоры обычных людей. Но в тишине между фразами, в том, как их руки иногда касались над хлебной корзинкой, в том, как Элли автоматически отодвигала ему свою порцию, когда он доедал свою — во всем этом была та самая жизнь, ради которой стоило возвращаться с патрулей, стоило терпеть усталость и скуку гарнизонной службы. Когда они ложились спать, Элли долго ворочалась, прежде чем устроиться поудобнее. Он лежал на спине, слушая ее дыхание и сквозь стену — тихое сопение Лейлы. В темноте их спальни, освещенной только тусклым светом уличного фонаря за окном, он различал очертания их вещей на комоде — его бритва рядом с ее расческой, их общее фото с выпускного, потрескавшееся по углам, пустая чашка, из которой она пила вечерний чай. _______________ 4 года спустя _______________ Лифт скрипел и дергался, поднимаясь на их этаж. Зидан стоял, прислонившись к металлической стенке, чувствуя, как усталость просачивается в кости после двойной смены. В правом кармане плаща лежал сверток — новая кукла для Лейлы, которую он выменял у торговца с Внешнего кольца за пачку качественных сигарет. Левая рука непроизвольно тянулась к виску, где начинала пульсировать головная боль. Дверь квартиры открылась с привычным скрипом. В прихожей пахло пылью и чем-то сладким — возможно, Лейла опять разлила сироп, который он привез на прошлой неделе. — Папа? — тонкий голосок донесся из гостиной. Он снял плащ, повесил на крючок, уже замечая, что второй крючок пуст — Элли не было дома. — Здесь, зайка. Лейла выскочила из комнаты, ее босые ноги шлепали по пластиковому полу. Она выросла за эти четыре года — из сморщенного комочка превратилась в долговязую девчушку с двумя хвостиками на голове и вечно разбитыми коленками. — Мама ушла к тете Сире, сказала, что вернется к ужину, — сообщила она, уже хватая его за руку и таща в комнату. — Смотри, что я нарисовала! Он позволил себя увести, устало улыбаясь. Комната Лейлы была маленьким хаосом — на полу валялись куклы, на стене висел криво наклеенный рисунок солнца с улыбающимся лицом, на подоконнике стояли в ряд его подарки — камешки, ракушки, маленький фонарик с мерцающим светом. — Это мы с мамой, а это ты, а это дядя Кернер, — она ткнула пальцем в свежий рисунок, где четыре фигурки держались за руки. Зидан замер. — Дядя Кернер? — Да! Он вчера приходил, принес мне шоколадные звезды! Мама сказала, что он теперь наш друг! Он медленно опустился на край кровати, чувствуя, как что-то холодное ползет по спине. — Пап, а ты что принес? — Кукла. Потом посмотрим. — А можно сейчас? — Чуть позже, зайка. Папе нужно… найти кое-что. Он вышел в коридор, оставив Лейлу разглядывать подарок. Голова болела сильнее. Адмирал Кернер. Его непосредственный начальник. Человек, который последние три месяца вдруг стал проявлять к нему необъяснимый интерес, приглашать на совещания, хвалить перед командованием. Но нужно было найти бумаги в ящике перед проверкой гарнизона. Спальня была пуста. Постель заправлена с армейской аккуратностью. Элли всегда следила за этим. На туалетном столике — ее духи, расческа, пара сережек. И ящик. Тот самый, который она всегда запирала. Ключ лежал рядом. Случайно? Нарочно? Он не знал. Зидан наклонился, поднял ключ. Взгляд упал на тумбочку у кровати — ту самую, с запертым ящиком. «Личные вещи», как говорила Элли. Косметика, письма от подруг, женские мелочи. Он никогда не лез. Но сегодня ключ был в его руке. А странное, тяжёлое предчувствие давило на голову. Ящик открылся с легким скрипом. Внутри — пачки бумаг, несколько конвертов, маленькая шкатулка. И на самом дне — медицинская карта Лейлы. Он достал ее, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Карта была новой, не той, что он видел в роддоме. Открыл наугад. Группа крови. Вторая положительная. Он перечитал. Перевернул страницу. Снова. Потом нашел свою старую медкарту в другом ящике. Третья отрицательная. Элли — первая положительная. Он помнил это со времен ее операции после выкидыша, который случился до Лейлы. Комната вдруг стала очень тихой. Где-то вдалеке Лейла что-то напевала. Он сидел на краю кровати, держа в руках два документа, которые не должны были существовать вместе. В голове медленно складывалась картина. Нечастые, но регулярные командировки Элли «к матери». ее внезапное спокойствие, когда он задерживался на службе, странные подарки, которые появлялись у Лейлы без объяснений. Зидан аккуратно положил карты назад, закрыл ящик. Встал. Пошел на кухню. Налил себе воды. Выпил. Поставил стакан на стол. Из комнаты Лейлы донесся смех. А он стоял у окна, глядя на серые корпуса гарнизона, и ждал, когда вернется жена. ___________ Стол был накрыт с обычной экономной аккуратностью — две тарелки с простым фарфоровым узором, потертые по краям от многолетнего использования, дешевые металлические приборы, слегка погнутые в местах соединения. В центре стояла миска с тушеными овощами — бледная морковь с гарнизонных гидропонных ферм, картофель с восковым налетом консервантов, несколько кусочков синтетического мяса, плавающих в мутноватом соусе. Запах стоял терпкий, с легкой химической ноткой. Элли разливала суп, ее движения были отработаны до автоматизма — ложка не стучала о край тарелки, порции отмерялись на глаз с точностью до грамма. Она сегодня надела свое синее платье — то самое, что брала для визитов в штаб, с высоким воротником и узкими манжетами. Волосы были убраны в тугой узел, на шее поблескивала новая цепочка — тонкая, серебристая, которой не было утром. Лейла копошилась на своем стульчике, стуча ложкой по столу, оставляя мелкие капли супа на пластиковой поверхности. — Папа, смотри! — она подняла ложку с нанизанной на нее морковкой, — Это ракета; Зидан сидел прямо, его спина не касалась спинки стула, как будто он все еще находился на мостике корабля. Руки лежали на коленях, сжатые в кулаки, ногти впивались в ладони сквозь ткань брюк. Он смотрел на тарелку, где остывал суп, на мутную поверхность бульона, в котором медленно тонули кружочки моркови. — Ты не ешь, — сказала Элли, не глядя на него, подкладывая Лейле еще ложку овощей. — Опять проблемы с двигателями? Он поднял глаза. Ее профиль был освещен тусклой кухонной лампой — прямой нос, чуть тяжеловатый подбородок, тонкие брови. Ничего не изменилось за эти четыре года. И все изменилось полностью. — Где ты была сегодня? — его голос звучал ровно, слишком ровно, как на докладе перед командованием. Элли на секунду замерла, затем продолжила кормить Лейлу. — Я говорила — у Сиры. У нее опять проблемы с сантехникой. — А до этого? В прошлый вторник? И позапрошлый четверг? Ложка в ее руке слегка дрогнула, оставив каплю супа на скатерти. — Что за допрос? Ты же знаешь — я помогаю Сире с детьми, хожу на рынок… — С Кернером тоже на рынок ходишь? Тишина повисла тяжелым одеялом. Даже Лейла замолчала, чувствуя напряжение, ее большие глаза перебегали с отца на мать. Элли медленно поставила ложку на стол. — Что ты хочешь сказать? Зидан разжал кулаки, достал из кармана сложенный листок — копию медкарты. Положил на стол между тарелками. — Объясни это. Она посмотрела на бумагу, и что-то мелькнуло в ее глазах — не страх, нет, скорее досада, как когда обнаруживаешь, что забыла выключить свет в ванной. — Ты рылся в моих вещах. — Ответь на вопрос. — Это ошибка, — она потянулась за салфеткой, вытерла Лейле рот. — В гарнизонной поликлинике вечно все путают. — Три анализа. В трех разных местах. Все одинаковые. — Его пальцы постукивали по столу, ритмично, как метроном. — Лейла — не моя дочь. Элли вдруг рассмеялась — резко, неестественно. — Ты с ума сошел? Из-за какой-то бумажки? Ты же видишь — она вся в тебя! — Она повернула Лейлу лицом к нему. — Посмотри на ее подбородок, на разрез глаз! — Группа крови не совпадает, — он говорил медленно, разделяя слова, как будто объяснял что-то туповатому кадету. — Это невозможно. Тишина снова заполнила кухню. Лейла начала хныкать, дергая Элли за рукав. — Мама, я доела… Элли встала, подняла дочь со стула. — Иди поиграй в комнате, мама с папой нужно п оговорить. — Она поцеловала ее в лоб, шлепнула по попке в направлении детской. Дверь закрылась с мягким щелчком. Она вернулась к столу, села, взяла в руки свою ложку, покрутила ее. — Ну и что теперь? — Это правда? — О чем? О группе крови? О Кернере? — Она бросила ложку на стол, металл звонко стукнул по керамике. — Да. Да, это правда. Доволен? Он ожидал всего — криков, слез, оправданий. Но не этой холодной ярости, этого взгляда, полного презрения. — Почему? — это было все, что он смог выдавить из себя. — Почему? — она передразнила его, скривив губы. — Ты серьезно спрашиваешь? Посмотри вокруг! — Она махнула рукой вокруг кухни. — Эта конура, эта еда, эти вечные твои смены! Ты думаешь, я мечтала так жить? — Ты могла сказать… — Сказать?! — ее голос сорвался на хрип. — Я говорила! Каждый раз, когда просила перевестись в центральные сектора, когда умоляла найти работу получше! Ты только кивал и шел на свою службу, к своим драгоценным патрулям! Он сидел, как парализованный, слушая, как рушится все, что он считал своей жизнью. — А Лейла… — Лейла счастлива! У нее есть все — игрушки, одежда, внимание. Кернер дает ей то, чего не можешь ты. Дверь детской приоткрылась, показалась испуганная мордашка. — Мама… папа… вы ругаетесь? Зидан встал, подошел к дочери — не своей дочери. Опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Лейла… ты любишь папу? Она задумалась на секунду, потом улыбнулась. — Я люблю другого папу! Дядя Кернер! Он мне шоколадные звезды приносит и обещал свозить на настоящем звездолете! Он замер, глядя в эти глаза — такие же серые, как у него, с той же ямочкой на подбородке. Его черты. Чужая кровь. За его спиной Элли засмеялась — горько, зло. — Ну что, герой? Доволен проверкой? Гул системы вентиляции внезапно стал оглушительно громким. Зидан ощутил, как пальцы сами собой потянулись к кобуре у бедра. Металл бластера был холодным, шершавым под подушечками пальцев — старый DC-17, подарок от отца при выпуске из академии. — Ты четыре года лгала мне, — прошептал он. Губы почти не двигались, зубы были стиснуты так, что челюсти свело судорогой. — Четыре года заставляла меня верить, что я счастлив. Что я все делаю не напрасно… Кухня замерла в ледяной тишине. Ложка, выскользнувшая из пальцев Элли, глухо стукнула о пластиковую скатерть. Ее глаза, такие уверенные еще мгновение назад, расширились, зрачки стали огромными черными дырами, вбирающими весь свет тусклой кухонной лампы. — Ты… ты с ума сошел… — ее голос превратился в хриплый шепот, губы побелели, обнажая сцепленные зубы. Зидан не слышал. Его пальцы сами нашли бластер на поясе, холодный металл рукояти впился в ладонь. Механический щелчок снятия с предохранителя прозвучал, как взрыв в этой тишине. Он поднял оружие. Дуло смотрело прямо в переносицу Элли. — Четыре года… — его голос был чужим, низким, как скрежет камней под прессом. — Четыре года я… Лейла застыла у двери, ее маленькое личико исказилось от ужаса. Она не плакала — просто стояла, сжимая в руках тряпичного зайца, которого он подарил ей на третий день рождения. Элли откинулась на спинку стула, ее пальцы впились в пластик подлокотников. — Зидан… — ее голос дрожал, слюна брызнула на подбородок. — Зидан, подумай… Он видел, как ее зрачки сузились до точек, как капли пота выступили на лбу, как дрожь пробежала по ее рукам. Видел все — и не видел ничего. Палец на спусковом крючке напрягся. — Папа, не надо! — Лейла вцепилась ему в руку, пытаясь оттянуть бластер. Ее слезы капали на его рукав, оставляя темные пятна. Он повернул голову. Дочь смотрела на него. С ужасом. Не с ненавистью. С недоумением. Как будто не понимала, почему ее папа, тот самый, что качал ее на коленях и рассказывал сказки про звездных рыцарей, вдруг превратился в это… в это чудище с бластером. Дрожь прошла по его руке. — Вон. — он опустил бластер, но не убрал его. — Возьми свои вещи. И убирайся. С ней. Элли не двигалась. — СЕЙЧАС! — его рев потряс стены, посуда в шкафах звякнула. Она вскочила, схватила Лейлу на руки, побежала в спальню. Слышался грохот выдвигаемых ящиков, шуршание сумок. Зидан стоял посреди кухни, бластер все еще в руке, и смотрел на тарелку с остывшим супом. На плавающие в нем кусочки моркови. На ложку Элли, брошенную на стол. Через десять минут дверь квартиры распахнулась. Элли вышла, таща за руку Лейлу. На плече — перекинута сумка с вещами. — Ты пожалеешь об этом, — прошипела она. Он не ответил. Дверь захлопнулась. Тишина. Только где-то на полу валялась кукла, оставшаяся от Лейлы. Зидан опустился на колени, поднял её Потом разрядил бластер в потолок, оставив черную дыру в пластиковой панели. И зарычал. Как раненый зверь. Как преданный муж. Как дурак, поверивший в сказку. _____________ Столовая гудела как улей, наполненная запахом дешевого синтетического кофе и пережаренного мяса. Зидан сидел в углу, механически перебирая вилкой остывающую яичницу. Его форма, всегда безупречно отглаженная, теперь имела помятые рукава и пятно на груди, которое он даже не пытался вывести. — Эльбенхарт, ты как мертвец выглядишь, — бросил лейтенант Вейс, опускаясь напротив с подносом. Его глаза скользнули по небритым щекам Зидана, по трем недопитым кружкам кофе, выстроившимся в ряд. — Спишь вообще? — Доклады заканчивал, — пробормотал Зидан, отодвигая тарелку. Его пальцы дрожали — не от усталости, а от того, что он третий день не мог заставить себя поесть нормально. Вейс хмыкнул, но не стал допытываться. Все в отряде заметили перемены. Где был тот педантичный капитан, который проверял каждую запятую в рапортах? Теперь он подписывал бумаги, едва глядя, приходил на смены с опозданием, а вчера вообще забыл про плановый осмотр грузового дока. Сигнал комлинка разорвал воздух. Зидан вздрогнул, вытаскивая устройство. Сообщение от начальства. Срочный вызов в штаб. Кабинет начальника гарнизона пахло дорогим кожаным креслом и свежим полиролем. Адмирал Кернер сидел за массивным столом, его мундир с золотыми нашивками идеально сидел на широких плечах. — Капитан Эльбенхарт, — его голос был гладким, как масло. — Вы понимаете, зачем вас вызвали? Зидан стоял по стойке смирно, глядя куда-то поверх головы адмирала. — Нет, сэр. — Конвой с вооружением для сектора Д-15. Пропал. Вместе с экипажем из пяти человек. Кернер выдвинул голопадовский экран. — Ваша подпись на маршрутных листах. Ваше подтверждение на загрузку. Ваш код доступа в системе слежения. Ледяная волна прокатилась по спине Зидана. Он наклонился ближе, вглядываясь в документы. Его подпись. Его код. Но он не… — Это невозможно. Я не… — Не что? — Кернер поднял бровь. — Не подписывал? Система говорит обратное. Биометрика совпадает. В голове Зидана что-то щелкнуло. Те внезапные вызовы в штаб на сверку данных. Технический осмотр с п олным сканированием отпечатков. Он поднял глаза. Кернер смотрел на него с едва уловимой усмешкой. — Я… я разберусь, — прошептал Зидан. — Очень поздно, капитан. Ущерб оценивается в триста тысяч кредитов. Ваше имущество арестовано. Дверь кабинета захлопнулась за ним с мягким щелчком. В коридоре Зидан прислонился к стене, вдруг осознав, что не может дышать. Его квартира. Его сбережения. Все, что он копил годами. Голопад завибрировал в кармане. Уведомление из суда — Элли подала на развод. И взыскание алиментов. На ребенка, который не был его. ____________ Торговый док №13 гудел как раненый зверь. Зидан втаскивал ящики с грузового корабля, его спина горела, а руки покрылись волдырями. Ночная смена. Восемь часов каторжного труда за гроши. Но других вариантов не было — долг надо было возвращать. — Эй, осторожнее там! — крикнул надсмотрщик, когда ящик с медикаментами грохнулся на пол. Зидан даже не обернулся. Он просто поднял ящик и потащил дальше, капли пота падая на грязный пол. Где-то там, озможно, Кернер ужинал в дорогом ресторане. С Элли. С Лейлой. С его… нет, не его жизнью. А потом от Вейса он узнал, что Тренер женился. И ему даже не требовалось вопроса: «на ком?» В тот вечер он впервые за месяц напился. Дешевый виски жег горло, но не мог сжечь образ, вставший перед глазами — Элли в белом платье, ведущая за руку Лейлу к новому мужу. К тому, кто украл все. _____________ Ресторан «Звездная Роза» сверкал хрусталем и серебром. Там, в главном зале, за столом, уставленным деликатесами, сидели они. Кернер в парадном мундире, его рука лежала на плече Элли. Она смеялась, сверкая новым кольцом. А между ними Лейла, в розовом платьице, которого он никогда бы не смог ей купить. — Опасная женщина, — Кернер хлопнул Элли по плечу, поднимая бокал. — Такого мужа под нож — и даже глазом не моргнула. Элли улыбнулась, ее губы блестели от дорогой помады. — Неудачникам так и надо. Моим детям нужны лучшие гены. Она повернулась к Лейле: — Правда, солнышко? Девочка кивнула, сжимая в руках новую куклу — такую, о которой она всегда мечтала. _________________ Коридор был пуст в этот поздний час, освещен лишь тусклыми аварийными лампами, отбрасывающими мертвенные синие блики на полированные стены. Шаги Зидана звучали глухо, его тень, вытянутая и угловатая, скользила перед ним по полу, как преданный пес. В правом кармане плаща лежал бластер. Служебный. Его пальцы время от времени касались холодного металла, проверяя, на месте ли он. Дверь кабинета Кернера была слегка приоткрыта, из щели лился теплый желтый свет. Голос адмирала доносился изнутри — он говорил по комлинку, чему-то смеясь. Он вошел без стука. Кернер сидел за широким дубовым столом, его новый адмиральский мундир с золотым шитьем блестел в свете настольной лампы. Увидев Зидана, он сначала улыбнулся — привычной ухмылкой победителя — но потом что-то прочитал в его глазах, и улыбка медленно сползла с его лица. — Эльбенхарт? Что ты… Зидан вытащил бластер. Движение было отработано до автоматизма за годы службы — рывок, захват, прицеливание. Кернер даже не успел вскочить со стула. Первый выстрел ударил ему в правое колено. Костлявый щелчок раздробленной коленной чашечки смешался с его воплем. Тело адмирала дернулось, руки вцепились в разорванную плоть. — Ты… ты сумасшедший! — он захлебывался собственной слюной, глаза вылезали из орбит. — Охрана! Охра… Второй выстрел попал в поясницу. Кернер сложился пополам, как марионетка с перерезанными нитями, и рухнул на пол. Его крик превратился в хриплый вой, пальцы скребли по полированному полу, оставляя кровавые полосы. Зидан стоял над ним, бластер теперь был направлен в затылок. Его рука не дрожала. Третий выстрел решил бы все. Но… — Живи, — прошипел он. — Живи калекой. Как я. Тревожная сирена взревела, заливая коридоры кроваво-красным светом. Где-то хлопали двери, кричали голоса. Зидан развернулся и вышел — не спеша, как будто просто заканчивал обычный рапорт. Первые штурмовики появились в конце коридора. Он выстрелил не целясь — луч прожёг плечо одного, заставив всю группу шарахнуться за угол. Это дало ему несколько драгоценных секунд. Лестница вниз. Еще выстрел — на этот раз в потолок, осыпавший бегущих за ним осколками пластика. Чей-то крик: — Он вооружен! — Гул бегущих ног. Наружный выход был заблокирован. Зидан разрядил весь магазин в смотровое окно — стекло, обработанное против осколков, покрылось паутиной трещин, но не разбилось. Тогда он выхватил гранату — ту самую, что украл со склада три дня назад. Взрыв разорвал тишину гарнизона. Ударная волна швырнула его на землю, горячие осколки впились в левую руку — он даже не почувствовал боли, только тепло, растекающееся по рукаву. Двор. Белые фигуры штурмовиков. Лучи бластеров прочерчивали ночь зелеными черточками. Один попал ему в плечо — он споткнулся, но не упал, продолжая бежать к воротам. Последний рывок — и он на улице, в лабиринте портовых складов. Кровь текла по пальцам, капала на брусчатку. Где-то позади кричали: — Он там! Грузовой док. Звездолет «Бродяга» — ржавое корыто, купленное за последние кредиты. Двигатель заурчал еще до того, как он захлопнул за собой люк. Взлет был не по уставу — без разрешения, без проверки курса. Лучи наземных орудий прошили ночное небо, но «Бродяга» уже нырнул в облака. Зидан сидел в кресле пилота, одной рукой управляя кораблем, другой зажимая рану на плече. На экране радара мигали тревожные метки — перехватчики. Но он знал эти маршруты лучше их всех. «Бродяга» вошел в гиперпространство с ревом перегруженных двигателей. Последнее, что видел Зидан перед прыжком — это огни родной планеты, медленно исчезающие в черноте космоса. _______________ Гиперпространство раскрылось, как гниющая рана, выплюнув корабль на окраине системы Битриз. Зидан сидел в потрескавшемся кресле пилота, ощущая каждую кость в своем теле. Три недели бегства. Три недели, когда каждый скачок мог оказаться последним. Двигатели стонали, перегретые до предела, а в трюме текло топливо, оставляя за кораблем едва заметный шлейф, как кровавый след раненого зверя. Битриз. Даже через закопченное стекло кабины было видно, насколько уродлива эта планета. Ржаво-бурая, без признаков зелени или воды, она висела в космосе, словно запекшаяся корка старой раны. Города здесь были не городами, а скоплением металлических наростов на теле планеты — трущобы из обшивки кораблей, ржавых контейнеров и всего, что можно было украсть, найти или выменять. «Бродяга» вошел в атмосферу с пронзительным визгом, трясясь, как лихорадочный больной. Дарин сжал штурвал, чувствуя, как перегретые системы корабля дрожат под его руками. Посадка была жесткой. Шасси скрипело, протестуя, а когда люк открылся, его ударил в лицо запах — смесь гари, испарений от перерабатывающих заводов и чего-то кислого, как пот и ржавчина. Он спустился по трапу, его сапоги утонули в рыжем песке. Зидан верил в закон. В порядок. В то, что если делать все правильно, мир ответит тебе тем же. Зидан был дураком. Он достал голопад и всмотрелся в треснутый экран. В отражении смотрел на него не офицер Республики, а человек с пустыми глазами и стиснутыми челюстями. Завтра он найдет работу. Завтра он начнет новую жизнь. Но не как герой. Не как жертва. А как человек, который наконец-то понял правила этой игры. Не Зидан больше — Он умер в тот день. Нет, на Битризе не важны старые имена. Дарин. И больше не собирался проигрывать.