Часть 8 «Это твоё»

Спидер остановился у ворот Крепости-17, подняв волны песка, которые застучали по поверхности шлема, как пулемётная очередь. Ханджи свистнула, и ворота со скрипом открылись, пропуская их внутрь. Транспорт въехал в город, остановившись у здания Совета, где уже толпились ополченцы и местные жители, бросавшие на Бондрюда взгляды, в которых смешались страх, уважение и… надежда? — Приехали, ушастый! — хмыкнула Ханджи, выпрыгивая из кабины и грубо вытаскивая за собой женщину, чьи глаза всё ещё смотрели в пустоту. — Не слепой, — проворчал Бондрюд, спрыгивая с кузова. Эн с характерным шлепком приземлился рядом, его магнитные подошвы надежно зафиксировались на песке. — Тебе к Хару, — бросила Ханджи через плечо, уже таща женщину в сторону лазарета. — Отчитаешься. А потом… может, заглянешь к ней. — Она не договорила, полагая что тот догадается сам. Он не ответил, лишь провёл лапой по рукояти меча, чувствуя, как под когтями скрипит обмотка. Повернулся к зданию Совета — массивному сооружению из чёрного базальта, которое казалось чужеродным среди глинобитных хижин. И тут его уши дёрнулись. — Бон! Бон, ты вернулся! Эла выскочила из-за угла, её светлые кудри развевались на ветру, будто распустившийся цветок. Прыня, её крылатый зверёк, неуклюже порхал над головой, роняя капли воды с промокших перепонок. — Смотри! — девочка схватила его за рукав. Бондрюд едва сдержал рык, но пальцы так и не потянулись к оружию. — Прыня опять всё пролила! Теперь я мокрая, как рыбка! Он взглянул на её волосы — действительно, светлые, почти белые, в отличие от тёмных, как песчаная буря, локонов Хару. И черты… другие. Мягче. Будто два разных мира отразились в их лицах. — Ты… — он запнулся, не зная, что сказать. — Не замерзла? Эла рассмеялась, и этот звук странно отозвался где-то в груди. — Конечно нет! Здесь же жарко! — она вдруг замолчала, наклонив голову. — Ты… тоже мокрый? Только сейчас он осознал, что его плащ пропитан потом, а шлем заляпан песком и копотью. — Работа такая, — буркнул он, отводя взгляд. — Заходи в сад потом, — прошептала Эла, — Мне скучно одной. И прежде чем он успел ответить, она убежала, оставив его стоять с странным ощущением, будто в груди застрял осколок чего-то тёплого и колющего одновременно. А Эн уже вошёл в здание. Воздух здесь был прохладным, фильтрованным, но напряжение висело плотнее песка за окном. Хару сидела за столом, её пальцы барабанили по голокарте. — Задача выполнена, — начал Бондрюд, снимая шлем и кладя его на стол с глухим стуком. — Кто был там? Тот… другой. — Хару подняла глаза. Спросила. Без прелюдий, без кивка. Бондрюд почувствовал, как шерсть на загривке встаёт дыбом. Он понял сразу. — Рег. Мой… — он замялся, когти впились в ладони. — Ученик. — Ученик? — её бровь поползла вверх. — Значит, ты всё-таки был кем-то большим, чем просто ситх-изгой. Он не ответил. Не стал говорить про «Цепь Тьмы», про то, как Кассиан ставил их друг против друга, как Рег всегда жаждал занять его место. И уж точно не сказал про маячок — крошечное устройство, которое до сих пор пиликает в трюме «Тайфуна». — Он силён? — спросила Хару. — Достаточно, чтобы швырять грузовики Силой, — усмехнулся Бондрюд. — Но слаб умом. Думает, что власть — это когда тебя боятся. Хару вдруг встала, подошла к окну. За стеклом Эла гоняла с другими детьми за мячом из тряпок, её смех едва долетал сквозь толстое стекло. — Ты считаешь по-другому? Ты понимаешь, что этот принцип — основа власти ситхов? — Бондрюд невольно вздрогнул. Не от страха, от напряжения внутри. Он действительно думал по-другому. И все потому что он понял это в ту роковую ночь. — А что такое власть для тебя теперь? — спросила она тихо. Бондрюд посмотрел на свои лапы — в них не было ни силы, ни уверенности. Только усталость. — Возможность сказать «нет», — пробормотал он. Хару повернулась. В её глазах что-то дрогнуло — может, понимание. Бондрюд уже повернулся к двери, его пальцы сжали рукоять шлема так, что кожаный ремешок затрещал по швам, но вдруг остановился. Что-то грызло его изнутри – не Сила, не интуиция, а какое-то глупое, навязчивое ощущение, что здесь что-то нечисто. Он резко развернулся, и его голос прозвучал резче, чем планировалось: — Ты точно её мать? Тишина. Даже фильтры воздуха, обычно тихо гудящие в стенах, будто замерли. Хару застыла, её пальцы, только что перебиравшие голокарту, сжались в кулаки. Глаза – холодные, как лезвие – сузились. — Что? — Эла. — Бондрюд не отводил взгляда. — У неё волосы светлые. Черты другие. Ты её мать или нет? Он не знал, зачем спрашивает. Не его дело. Но что-то в этом проклятом месте, в этих людях, в этом ребёнке, который смеялся, трогая его уши, заставляло его лезть туда, куда не звали. Хару медленно опустилась в кресло. Её движения были точными, как удар ножом, но в них вдруг появилась какая-то... усталость. — Да. Один слог. Твёрдый. Но Бондрюд не верил. Он видел, как её взгляд дрогнул. — Врешь. — Сэр, согласно базе данных, внешние признаки не являются достоверным показателем родства, — внезапно влез Эн, его жёлтые сенсоры замигали. — Генетические вариации у гуманоидов могут... — Заткнись. — Заткнись. Они сказали это одновременно. Хару и Бондрюд. Дроид замолчал. Бондрюд ждал. Он не знал, чего. Объяснений? Оправданий? Ещё одной лжи? Но Хару просто смотрела в окно, где Эла, смеясь, пыталась поймать Прыню. — Я бесплодна. Тишина. Бондрюд не двинулся. Не моргнул. Даже дыхание замерло где-то в груди, будто его ударили под дых. Хару не поворачивалась. Её голос был ровным, как лезвие, но в нём что-то дрогнуло: — Теперь доволен? Иди в свой душ, ситх. Он не ответил. Развернулся. Шаг. Ещё шаг. Дверь скрипнула, когда он вышел, но он всё ещё слышал эти слова. Я бесплодна. Они висели в воздухе, как дым после взрыва. Он шёл по коридору, и вдруг в груди что-то сжалось – не гнев, не ярость, а что-то другое. Что-то, что не имело названия. Эла – не её кровь. Но она её дочь. И это... Это меняло всё. И хуже всего было то, что он не понимал – почему. Почему его это трогает? Почему ему вообще не всё равно? Он стиснул зубы и шагнул в тень, где его уже ждал «Тайфун», душ и бутылка самого дешёвого виски, какое только найдётся в трюме. ____________________ Битва началась с рассветом — не с первого выстрела, а с того момента, когда Хару раздавила сапогом передатчик синдиката, заглушив их связь. Они шли по каньону, где скалы смыкались, как челюсти, и каждый шаг отдавался эхом, будто сама планета стонала под их тяжестью. — Конвой в двух километрах, — прошептал Рейз, её разведчик, пальцы сжимая бинокль так, что костяшки побелели. — Три грузовика, пять спидеров эскорта. Хару кивнула, не глядя. Она уже видела это в голограмме — слабые точки на карте, которые сейчас превратятся в огонь и кровь. — Берем груз, убиваем охрану. Никаких свидетелей. Они не были жестокими. Просто практичными. На Битризе выживали только те, кто не оставлял ран на спине. Первый взрыв разорвал ночь. Грузовик взлетел на воздух, разбросав обломки, как кости гиганта. Охрана закричала, бластерные залпы прочертили небо зелёными штрихами, но её люди уже бежали вперёд — тихо, как тени. Хару шла последней. Её бластер не дрожал в руке. Она давно перестала считать убитых. Бой длился до утра. К рассвету синдикат отступил, бросив конвой. Её люди, измождённые, но живые, уже рылись в грузовиках, вытаскивая ящики с оружием, медикаментами, кредитами. — Хару! — голос Рейза прозвучал резко, как выстрел. Она подошла, не торопясь. Ноги горели от усталости, но она не позволяла себе слабости. — Что? Рейз стоял у последнего грузовика. Его лицо, обычно каменное, было бледным. — Тут… не только груз. — Спайс? — Нет. Хуже. Хуже. На Битризе не было ничего хуже, чем отсутствие медикаментов и сумасшествие песчаных червей в сезон спаривания. Но она всё же пошла за ним, её сапоги хлюпали в грязи, превратившейся из песка в липкую жижу. Спидер был разворочен — видно, граната взорвалась прямо в кузове. Дверь висела на одной петле, и когда она её откинула, ржавый металл заскрипел, будто стонет. Дверь грузовика была сорвана. Внутри — темнота. И запах. Горелое мясо. Копоть. И что-то сладковатое, тошнотворное — человеческая плоть, сваренная в собственном соку. Хару шагнула вперёд. Сначала она не поняла, что видит. Глазам нужно было время, чтобы привыкнуть к полумраку, а мозгу — чтобы осознать. Тела. Десятки. Они лежали вповалку, как тюки, прикованные к полу цепями. Некоторые ещё дымились — пламя, должно быть, добралось сюда в последние минуты. Лица… У некоторых их не было. Кожа сползла, как расплавленный пластик, обнажая черепа, застывшие в вечном крике. Другие сгорели не до конца — пальцы сцеплены в последней мольбе, рты открыты в беззвучном вопле. Хару застыла. Она видела смерть. Видела, как пустыня забирает людей — медленно, от жажды, или быстро, от выстрела в затылок. Но это… Это было другое. Рейз отвернулся, его плечи дёрнулись. Кто-то за спиной Хару рухнул на колени и захрипел, будто его ударили в живот. Она не шевелилась. Перед её глазами плыли обугленные фигуры. Ребёнок. Маленький. Прижатый к груди женщины, чьи руки обвили его, будто пытаясь защитить даже в смерти. Хару вдруг поняла — они не были грузом. Они были товаром. Рабами. И теперь… Теперь они были ничем. Её пальцы сжались в кулаки. Где-то вдали кто-то закричал — может, её боец, может, эхо в её голове. А потом… Тишина. Только треск догорающего металла. И… Что-то ещё. Что-то, что заставило её сердце остановиться. Слабый звук. Тонкий. Как… Как плач. Хару не сразу поняла, что слышит. Этот звук. Слабый. Прерывистый. Как хриплое дыхание, смешанное с чем-то... неестественным. Она шагнула вперед, сапоги скрипели по обугленному полу. Где-то там, среди обгоревших тел, что-то шевельнулось. — Черт возьми... — прошептал Рейз, его рука дрожала, когда он навел бластер в темноту. И тогда Хару увидела ее. Ребенок. Девочка. Маленькая, хрупкая, лежащая на боку, ее тельце слегка обгорело по краям — рубашка спеклась с кожей на плече, волосы местами опалены. Но самое страшное — ее глаза. Они были широко открыты. Слишком широко. Зрачки — крошечные точки в мутной синеве, уставившиеся в потолок кузова, будто застывшие в вечном ужасе. Ее губы шевелились, но звук, который вырывался из горла, не был плачем. Это был стон. Глухой. Безжизненный. Как будто кто-то вырвал из нее все эмоции и оставил только пустоту, заполненную болью. Ее ручки слабо дергались, пальцы сжимались и разжимались, будто пытаясь ухватиться за что-то невидимое. — Она... она же всю ночь... — голос Рейза сорвался. — Боже, она здесь была, пока мы... Он не договорил. Но Хару поняла. Пока они стреляли. Пока взрывались грузовики. Пока огонь пожирал металл и плоть... Эта девочка лежала здесь. В темноте. В дыму. Рядом с трупами. И она не кричала. Не звала на помощь. Просто... Ждала. Выживала. Рейз вдруг резко поднял бластер. — Хару... — его голос был хриплым. — Посмотри на нее. Она уже... не здесь. Он был прав. В этих глазах не было осознания. Только шок. Глубокий, всепоглощающий. Как будто ее разум просто... отключился. — Ей уже ничего не поможет, — прошептал Рейз, палец дрожал на спусковом крючке. Хару даже не думала. Ее рука рванулась вперед — резко, точно — и выбила бластер из его пальцев. Оружие с грохотом упало на пол. — Ты что, с ума сошел?! — рявкнула она, но тут же замолчала. Потому что девочка вздрогнула от ее голоса. Ее глаза — все еще пустые — медленно, мучительно повернулись в сторону Хару. И тогда... Тогда Хару увидела это. Глубину. Не пустоту. А борьбу. — Нет, — прошептала Хару, опускаясь на колени. — Ты ошибаешься. Она протянула руку, медленно, чтобы не испугать. Девочка не реагировала. Но... Но она дышала. — Она боролась, — сказала Хару, и ее голос вдруг стал твердым. — Всю ночь. В этом аду. В этой копоти. Среди мертвых. Она посмотрела на обгоревшие тела вокруг. — И она выжила. Рейз молчал. Хару не ждала его ответа. Она уже наклонилась, осторожно подхватывая девочку на руки. Тело было легким. Хрупким. Горячим. Но живым. — Мы берем ее, — сказала Хару, даже не оглядываясь. Она уже видела это. Крепость. Врачей. Будущее. Этот ребенок... Он был сильнее всех их. И если она выжила здесь... То Хару сделает все, чтобы она выжила и дальше. Даже если для этого придется пойти против всех. Даже если... Особенно если… ______________ Пыль на сапогах Хару казалась въевшейся навечно, как копоть на стенах шахт. Она несла девочку по коридорам Крепости-17, мимо усталых бойцов и перешептывающихся жителей. Вес ребенка, ничтожный физически, давил на руки тяжестью увиденного. Прямо в казарму. К нему. Бертольд сидел за грубым столом, разбирая разряженные блоки питания от бластеров. Мужчина с мощной грудью, затянутой в потёртый реглановый жилет. Его коренастые волосы, тёмные и вьющиеся, местами выбивались из-под шнурованной кожаной повязки, падая непослушными прядями на плечи. Борода, коротко подстриженная, но густая, скрывала часть лица, но не могла скрыть усталости в глубоко посаженных глазах и резких морщинах у рта. Он поднял взгляд, и мгновение в его карих глазах промелькнуло что-то теплое, знакомое только ей – усталая нежность, припасенная для редких мгновений затишья между боями. Их связь была давней, тихой гаванью в океане войны, выкованной в совместных потерях и редких победах. Он был ее якорем, она – его неукротимым пламенем. Они хотели семьи, но пустыня Битриза и война с "Дюной" оставили лишь шрамы и диагноз врача, о котором знали только они двое: Хару бесплодна. Мечта о ребенке стала тенью, которую они гнали прочь заботой о молодых бойцах в его отрядах и ее – жесткой, требовательной – опекой над подчиненными. — Хару? — Голос Бертольда, обычно басовитый и командный, смягчился. Он встал, отодвигая стул. Его взгляд скользнул с ее закопченного лица на сверток в ее руках. — Что случилось? Рейз доложил про конвой, про груз... Кто это? Хару не села. Она подошла к столу и осторожно, с непривычной бережностью, положила девочку на грубую, но чистую ткань, которой он накрывал ящики с патронами. Ребенок не плакал. Она лежала, уткнувшись лицом в складки ткани Хару, которой ее обернули. Видны были только опаленные волосы на затылке, неестественно вывернутая ручка, застывшая в странном положении, и часть щеки – красная, с волдырями. — Конвой... — начала Хару, голос звучал хрипло, будто она до сих пор дышала гарью. — Оружие, медикаменты... кредиты. Все как планировали. Но... — Она сделала паузу, глотнув воздух, который казался слишком чистым после той вонючей тьмы. — Но был еще груз. Люди. Рабы. В последнем грузовике. Бертольд нахмурился, подошел ближе. Его тень накрыла стол. — Погибли? — Сгорели. Почти все. — Хару резко выдохнула. — Взрыв, пожар... Они были прикованы. Ни шанса. Картина... Ад. Ад настоящий, Берт. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде стоял тот самый ужас. — Обгоревшие, сплавленные... лица... Дети. Он молча положил свою большую, шершавую руку поверх ее зажатого кулака. Молчаливое «я здесь». — А потом... — голос Хару дрогнул, впервые за долгие годы. — Мы услышали... звук. Не плач. Стон. Как... как скрип ржавых петель. — Она кивнула на девочку. — Она. Лежала там. Среди них. Всю ночь. Пока мы вокруг стреляли, взрывали, убивали. В этой жаре, в дыму, в копоти. Рядом с трупами. Бертольд медленно опустился на корточки рядом со столом, стараясь не напугать. Его глаза, привыкшие к жестокости войны, внимательно изучали маленькую фигурку: обожженное плечо, неестественно вывернутую руку, сведенную словно в клешню, застывшее в ужасе выражение на той части лица, что была видна. — Состояние... — начал он тихо. — Критическое. Шок. Глубокий. Рейз... — Хару сжала губы. — Рейз хотел... избавить ее от мучений. Выбила у него бластер. Бертольд резко поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнуло недоверие, потом понимание. Он знал Рейза. Значит, картина была действительно невыносимой. — Почему? — спросил он просто. — Потому что она боролась! — Хару выпрямилась, голос окреп, зазвенел сталью. — Всю ночь в этом аду! Среди мертвых! В огне! И выжила. Чудом. Грязью, болью, страхом – но выжила. — Она ткнула пальцем в сторону девочки, но жест был не грубым, а... указывающим на чудо. — Посмотри на нее, Берт! Посмотри! Она сильнее. Сильнее половины твоих новобранцев. Сильнее многих взрослых, которых я видела ломающихся. Она выжила. Когда вокруг был только ад. Бертольд долго смотрел на девочку. Его тяжелая рука осторожно, одним пальцем, прикоснулась к необожженному участку ее щеки. Кожа была горячей, сухой. Девочка не реагировала. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым. Тишина в казарме стала густой. За окном слышался отдаленный гул генератора и чьи-то шаги. Бертольд поднял глаза на Хару. В его взгляде читалось многое: боль от понимания, где была девочка, уважение к ее немой стойкости, и... щемящее знание. Знание о Хару. О их общей пустоте. — Бесплодна, — прошептала Хару, словно отвечая на его немой вопрос, ее голос внезапно осип. Она не смотрела на него, ее взгляд был прикован к маленькой груди, едва заметно вздымавшейся под тканью. — Я знаю. Ты знаешь. Мы... мечтали по-своему. Ты – о молодых бойцах, которых растишь. Я – о своих... подопечных. Жестко, но... хлопоты. Забота. Бертольд встал во весь рост. Он подошел к Хару, взял ее лицо в свои большие ладони, заставляя посмотреть на себя. В уголках его глаз, обычно таких суровых, дрогнуло что-то влажное. — Да, — сказал он тихо, грубо вытирая сажу с ее щеки большим пальцем. — Мечтали. О семье. Которая не случилась. — Он глубоко вдохнул, его взгляд снова скользнул к неподвижной фигурке на столе. — А эта... эта девочка... она прошла свой ад. И вышла. Живой. Пусть пока... не здесь. — Он отпустил ее лицо, повернулся к столу. Его голос набрал силу, ту самую командирскую, но теперь в ней звучало не приказание, а решение. Твердое. Неоспоримое. — Мы заберем ее. К нам. Сегодня же. Найдем врача. Самого лучшего, какого сможем. Будем выхаживать. Будем... — он запнулся, подбирая слово, которое раньше казалось таким далеким, — ...родителями. Если она захочет. Когда сможет. — Он посмотрел на Хару. — Ты права. Она сильная. И она заслужила шанс. На жизнь. На семью. Нашу. Хару не заплакала. Она закусила губу до крови, сжимая его руку так, что костяшки побелели. В ее глазах, полных усталости, боли и пепла, вспыхнул крошечный огонек. Огонек надежды, зажженный хрупким, обожженным телом, пережившим ад. Она кивнула. Всего один раз. Но в этом кивке было больше, чем в тысяче слов. Согласие. Признание. Начало. Бертольд обнял ее за плечи, крепко, по-своему, и они оба смотрели на свою дочь. __________________ Тихий скрип ложки по жестяной миске был единственным звуком в маленькой комнатке при штабе. Пыль танцевала в луче единственной лампы, освещавшей стол, за которым сидела Эл’Лейн. Ее левая рука, от локтя до кончиков пальцев, была туго забинтована – ожоги и растяжение связок после того кошмара в грузовике. Правая рука уверенно орудовала ложкой, зачерпывая густую похлебку из местных жестких корнеплодов и сушеного мяса скреллера. Она ела. Сосредоточенно. Упорно. Как будто это было важнейшим делом во вселенной. Хару сидела напротив, разбирая аккумуляторы для патруля. Глаза машинально следили за движениями маленьких рук, но мысли были далеко. Шесть месяцев. Всего полгода, как этот хрупкий цветок, сломанный и обожженный, появился в их жизни. Шесть месяцев врачей, перевязок, ночных кошмаров, когда девочка кричала без звука, глаза дико расширенные, глядя в невидимый ужас. Шесть месяцев медленного, мучительного возвращения. И вот она сидела. Ела. Жила. Эл’Лейн вдруг положила ложку. Ее внимание полностью переключилось на забинтованную левую руку. Она уставилась на большой палец, торчащий из бинтов. Морщинка концентрации легла между ее светлых бровей. Она попыталась согнуть его. Палец дрогнул, но остался почти прямым – мышцы и сухожилия, поврежденные огнем и долгим неестественным положением, все еще плохо слушались. Девочка нахмурилась, уперлась. Видно было, как напряглись мышцы щеки, как сжались губы. Еще попытка. Палец дрогнул сильнее. Еще. И вдруг – медленно, с видимым усилием – кончик большого пальца согнулся, прижавшись к бинтуемой ладони. Тихий, но такой искренний смешок сорвался с губ Эл’Лейн. Ее глаза – уже не пустые, а живые, карие, как теплая земля после дождя – сверкнули победой. Она подняла взгляд на Хару, сияя. — Видела? Видела, Хару? Он согнулся! Сам! Хару уронила батарею на стол. Звякнуло. Она не услышала. Она видела только это сияние. Это чудо упорства в маленьком существе, пережившем ад. Дети быстро забывают, — подумала она с горькой горечью и бесконечной благодарностью. Забывают ли? Или просто учатся жить с этим, закапывая ужас глубоко, под слоем новых впечатлений, заботой и... любовью? Ее сердце сжалось. — Видела, — голос Хару прозвучал хрипло. Она улыбнулась, и это было непривычно, почти неловко. — Молодец. Сильная. Эл’Лейн снова взялась за ложку, явно довольная собой. Она с аппетитом уплетала похлебку, будто не ела неделю. Пять лет. Всего пять лет. А сколько боли, страха, потери уже уместилось в этой маленькой жизни? Хару наблюдала за ней, за этими уверенными движениями здоровой руки, за сосредоточенностью на еде. И вдруг вопрос, который давно вертелся где-то на краю сознания, вырвался наружу, тихий, осторожный: — Эл’Лейн... — девочка подняла глаза, ложка замерла на полпути ко рту. — А как тебя звали... раньше? До того... грузовика? Карие глаза расширились. На секунду в них промелькнуло что-то – тень? Воспоминание? Не страх, скорее... задумчивость. Она медленно опустила ложку. — Лунари, — прошептала она. Звук был тихим, словно она боялась спугнуть это имя. — Мама... она говорила... — Эл’Лейн замолчала, ее взгляд стал отсутствующим, будто смотрел куда-то далеко, сквозь стены крепости. — ...что мы жили на другой планете. Там... там была большая луна. Серебристая. А мои волосы... — она невольно потрогала свою светлую прядь, — ...они светились в ее свете. Как... как спутник. Как маленькая луна. Лунари. «Лунари». Имя повисло в воздухе, наполненном запахом похлебки и пыли. Оно было нежным, красивым, как колокольчик из другого мира. Мира без песка и взрывов. Мира, где мама рассказывала сказки про лунный свет в детских волосах. Хару замерла. В ее груди что-то болезненно сжалось. Лунари. Исчезнувшая девочка с другой планеты. Исчезнувшая мама. — Красивое имя, — тихо сказала Хару, глотая комок в горле. Ей вдруг стало страшно. Страшно, что это имя, это воспоминание о другой жизни, о другой маме, уведет девочку от них. В бездну тоски или... обратно, в тот грузовик. Она осторожно, как по минному полю, спросила: — А тебе какое имя больше нравится? Лунари? Или... Эл’Лейн? Эл’Лейн задумалась. Она посмотрела на свою согнувшуюся победоносно забинтованную руку. Потом подняла глаза на Хару. Не на стену, не в пустоту – прямо в глаза. Взгляд был ясным, осознанным. В нем не было ни тоски, ни сомнения. — Эл’Лейн, — ответила она твердо. Потом улыбнулась своей детской, чуть лукавой улыбкой, в которой уже не было и тени прежнего ужаса. — Потому что это ты дала. И Берт. Когда я... проснулась здесь. Это мое имя. Здесь. — Она ткнула ложкой в сторону стола, в миску, в свою забинтованную руку. В свое настоящее. — Это... твое. Хару не смогла сдержаться. Она резко встала, отвернулась к узкому окну, за которым уже спускались сиреневые сумерки Битриза. Грубые ладони с мозолями от оружия схватились за подоконник, костяшки побелели. По щеке, вымазанной в вечной пыли и пороховой копоти, медленно, предательски, скатилась тяжелая, соленая капля. Потом еще одна. Она сжимала зубы, стараясь дышать ровно, но плечи слегка вздрагивали. Это были слезы не горя. Это были слезы невероятного, оглушительного облегчения. Принятия. Любви. «Цветок Пустыни» выбрал свою почву. Выбрал их. Выбрал имя, данное с надеждой среди пепла. Выбрал жизнь. ______________ Пыльный голопадовый проектор жужжал, как раздраженный насекомое, отбрасывая на стену казармы прыгающие, слишком яркие для Битриза цвета. Эл'Лейн сидела на ящике из-под патронов, поджав под себя здоровую ногу, забинтованная рука аккуратно лежала на колене. Ее глаза, широко раскрытые, ловили каждое движение мультипликационной героини – изящного синекожего существа с крыльями бабочки, которое порхало по экзотическому саду. Бертольд сидел за своим походным столом, заваленным голокартами, рапортами и потрепанным планшетом с расчетами предстоящей сделки на Джаббимовом спутнике. Его бородатый подбородок покоился на сцепленных пальцах, взгляд скользил по цифрам – поставки воды, оружия, кредиты на ремонт генераторов. Но краем глаза он все равно следил за дочкой. Видел, как она затаив дыхание смотрела на экран, где мультяшный принц вручал героине огромный, сияющий всеми цветами радуги цветок. Такого Бертольд не видел даже в каталогах с Дендры. Эл'Лейн вдруг вскочила с ящика. Мультик забыт. Она подбежала к узкому, запыленному окну казармы, встав на цыпочки, и прижала нос к теплому стеклу. Ее здоровой ручкой она быстро протерла пыль, чтобы видеть лучше. Взгляд жадно скользил по знакомому пейзажу Крепости-17: глинобитные дома, ржавые балки укреплений, люди в потертой одежде, таскающие воду или чинящие технику. И растения. Только битризские: колючие серо-зеленые кустарники, похожие на скелеты, жилистые ползучие стебли с крошечными, невзрачными желтыми соцветиями, больше похожими на чешую, чем на цветы. Ничего яркого. Ничего нежного. Ничего похожего на тот сияющий подарок с экрана. Она обернулась. Лицо было серьезным, на лбу – морщинка озадаченного недовольства. — Берт? — ее голос прозвучал громко в тишине казармы, перебивая жужжание проектора. — Почему у нас нет таких цветов? — Она ткнула пальцем в сторону улицы, потом – в еще мерцающий голопадовый образ. — Вот таких! Красивых! Бертольд оторвался от планшета. Устало смахнул со лба непослушную прядь волос. — Цветы, малыш? — Он вздохнул, отодвигая стул, чтобы видеть ее. — Здесь... жарко. Очень жарко. И сухо. Вода – на вес золота. Такие нежные штуки... — он кивнул на голопроекцию, которая уже начинала меркнуть, — ...тут просто не выживут. Сгорят за день. Эл'Лейн надула губы. Не капризно, а с видом глубокой убежденности, что взрослый просто не понимает очевидного. — Фу! — фыркнула она. — Не красиво тут без них! И скучно! Все серое и колючее! — Она топнула босой ногой по пыльному полу. — Жара? Жара – это не... не стоп-сигнал! Это вызов! — Она произнесла последнее слово с особой важностью, вероятно, подхватив его от кого-то из ополченцев. Ее карие глаза горели не детским капризом, а внезапным, яростным упорством. Она повернулась к нему полностью, заложив здоровую руку за спину, как маленький оратор. Забинтованная рука непроизвольно подрагивала от напряжения. — Я их выращу! — заявила она, подняв подбородок. Голос звенел, заполняя пространство между картами и оружием. — Много-много! Разных! Чтоб Битриз стал красивым! И чтоб воздух... — она глубоко вдохнула, представляя, — ...пах ими! Сладко! Как в мультике! Бертольд замер. Он смотрел на эту маленькую фигурку, на ее обожженную, но не сломанную руку, на глаза, полные непоколебимой веры в невозможное. Он хотел успокоить. Объяснить еще раз про жару, про песчаные бури, выжигающие все живое, про дефицит воды, про то, что даже выносливые битризские скреллера с трудом выживают. Хотел сказать, что красивые цветы растут только в холодильных витринах богатых планет или в голопадовых сказках. Но слова застряли в горле. Он видел этот взгляд. Не детскую фантазию, а тот же самый огонь, что горел в глазах Хару, когда она принесла полумертвую девочку из пылающего ада грузовика. Огонь борьбы. Огонь вызова самой сути Битриза. «Жара – это вызов». Пятилетняя девочка, пережившая кошмар, о котором его бойцы боялись даже думать, смотрела на пустыню не как на тюрьму, а как на место, которое можно изменить. Украсить. Бертольд медленно опустил планшет на стол. Уголки его губ под тяжелой бородой дрогнули в едва уловимой, теплой улыбке. Грубая ладонь легла на ее светлую голову, осторожно, чтобы не помять волосы. — У тебя получится, Цветочек, — сказал он тихо, но твердо. В его басовитом голосе не было снисходительности. Была абсолютная вера. Вера в ее силу. В ее упрямство. В чудо, которое она уже совершила, просто оставшись живой. — Обязательно получится. Он отпустил ее, и Эл'Лейн, сияя от его слов, побежала обратно к гаснущему голопаду, уже что-то напевая себе под нос про сады и ароматы. Бертольд взял планшет. Его толстый палец привычным движением вызвал список задач к предстоящей сделке. Строгие пункты: «Оружие - калибр 7, партия 3», «Фильтры H2O - 10 комплектов», «Кредиты - подтвердить курс». Его взгляд задержался на последней строке. Он добавил новый пункт. Всего три слова, написанные коряво, но четко: «Семена цветов. Любые.» Он отложил планшет, бросив взгляд на Эл'Лейн, которая теперь пыталась изобразить порхание мультяшной героини по пыльному полу. В голове уже крутились мысли: где на Джаббиме могут торговать семенами? В оранжереях наркобарона? У контрабандистов с Зелло? Рискованно. Бессмысленно, с практической точки зрения. Дорого. Но глядя на ее сосредоточенное личико, на упрямый изгиб губ, Бертольд знал – это будет самая важная часть сделки. Самая бессмысленная и самая необходимая. ______________ Гул системы воздухопровода гудел над головой Эна, когда тот мягко ступал магнитными подошвами по металлическому полу. Тихо и не оставляя следов. Капитанская каюта давно осталась позади, и дроиду необходимо было проверить системы после продолжительного отсутствия на борту. Бондрюд находился в душе. Слышно было лишь хлюпанье воды о кафель и редкие проклятия, когда тот намыливал старый синяк. Эн остановился перед развешенным на крюке плащом. Ткань, некогда чёрная, теперь отливала бурыми разводами от высохшей грязи, пятнами пота и ржавыми подтёками, которые его сенсоры безошибочно идентифицировали как кровь. — Наблюдение: уровень загрязнения превышает допустимый на 87%, — пробормотал дроид, аккуратно снимая плащ. — Рекомендация: стирка. Но прежде чем отнести вещь в очиститель, Эн методично проверил карманы. Его тонкие металлические пальцы выудили бумажник с потрёпанными кредитами и жалкими остатками тугрутов, смятую обёртку от энергетического батончика, голопад с треснутым экраном и... документы. Он развернул потрёпанный лист. — Сканирование: идентификационные данные. Имя: Бон. Сенсоры задержались на дате рождения, сверили с текущей датой. — Вычисление: возраст на момент оформления — 18 стандартных лет. Эн замолчал. В его базе данных уже была информация о Бондрюде — Дарте Бондрюде, бывшем ученике Кассиана, ситхе-изгое. Но эти документы... они были старше. Моложе. Дроид сложил пластик аккуратно, отнёс их в каюту капитана и положил на стол рядом с недопитой бутылкой дешёвого виски. Плащ он забрал с собой. — Дополнительная задача: стирка, — констатировал он, направляясь к очистителю. Из душевой донёсся очередной поток ругательств — Бондрюд, видимо, снова задел синяк. Эн на секунду замер, его процессоры обрабатывали данные. — Анализ: документация указывает на несоответствие текущего психологического состояния с заявленными ранее параметрами. Он бросил плащ в очиститель, нажал кнопку и добавил про себя, никому не вслух: — Рекомендация: не сообщать основному пользователю о найденных материалах. Причина: возможная эмоциональная нестабильность. Душ захлопнулся с глухим стуком через двадцать минут, оставив в узком коридоре только запах дешевого мыла и пара. Бондрюд, намотав потрепанное полотенце на бедра, шагнул в полумрак, шерсть на загривке взъерошена от воды. Глаза, желтые и уставшие, метнулись по пустому проходу. — Эн? Ты куда, блядь, упёр? — рявкнул он, голос хриплый, как наждак по ржавчине. Рука инстинктивно рванулась к месту, где висел плащ… и схватила воздух. Крюк был пуст. — Вот же сука… — прошипел лепи, когти впились в полотенце. Он рванул вперед, босые ступни шлепали по холодному металлу, направляясь к каюте экипажа – последнему логову железной занозы. Дверь в подсобку была приоткрыта. Внутри царил полумрак, освещенный только тусклым аварийным фонарем над блоком очистителя. Эн стоял спиной, его металлический корпус мерцал в синеве лампы. В длинных пальцах он держал… плащ. Чистый. Неестественно чистый. Ткань, еще недавно пропитанная кровью, пылью и потом, теперь казалась почти новой, темной, без бурых разводов и ржавых подтеков. От нее исходил слабый, но отчетливый химический запах – резкий, как соляная кислота, смешанная с ароматизатором. — Основной пользователь, — повернулся дроид, его желтые сенсоры сузились, сканируя мокрую фигуру в дверях. — Оптимизация завершена. Ваш верхний предмет одежды подвергнут процедуре глубокой очистки. Масса уменьшена на 27% за счет удаления твердых загрязнений и избыточной влаги. — Он протянул плащ, движение точное, как у хирурга. Бондрюд не брал. Он втянул носом воздух, морща морду. — Эн… — голос его стал опасным, тихим. — Этот… аромат. Знакомый. Очень знакомый. Ты… — он ткнул когтем в сторону плаща, — …этим самым поганым зельем его обработал? Которым ты весь трюм от сажи отдраил после того проклятого рейса на Нар Шаддаа? Этой химической… — Его взгляд нашел то злополучное ведро. Эн наклонил голову на 15 градусов. — Подтверждение: использован резервный запас. Его химическая формула наиболее эффективна против сложных органических и неорганических загрязнений, включая засохшую кровь, битумные производные и следы плазменных выхлопов. Стандартное средство для тканей отсутствовало. Логика диктовала применение имеющегося ресурса с максимальным КПД. — КПД?! — Бондрюд зарычал, срывая плащ из металлических пальцев дроида. Он судорожно понюхал ткань и тут же отвел голову, скривившись. — Блять, Эн! Он же теперь воняет, как задница гаморреанца после десятка кружек рому! Или как эта твоя химозная блевотина! Я в этом щас пойду к Хару?! Она меня этим запахом с ног собьет раньше, чем синдикат! — Замечание: запах является временным побочным эффектом активных чистящих агентов. Он рассеется в течение 3,7 стандартных часов при контакте с атмосферным кислородом, — невозмутимо парировал Эн. — Кроме того, я подготовил питание для восстановления ваших физиологических показателей после стрессовой ситуации. Он указал на небольшой столик у стены. Там стояли: Миска с серовато-коричневой массой, отдаленно напоминающей сублимированное мясо из трюмных запасов. Парка от нее не было. Грязный стакан, наполовину заполненный мутной, подозрительно фиолетовой жидкостью. На дне виднелся осадок. Рядом – кристально чистый стакан с водой. Капли конденсата стекали по стенкам. — Компоненты: — продолжил Эн, — Сублимированный белковый концентрат «Галакто-Мясо» , смешанный с местным соком плодов Дак’куна для повышения витаминной ценности и… — он сделал микро-паузу, — …нейтрализации излишней горечи концентрата. А также вода – как нейтральный гидрант. Рекомендую употребить для восстановления электролитного баланса и купирования возможных симптомов дегидратации, усугубленных употреблением этанола. — Он кивнул на пустующую бутылку виски на столе. Бондрюд уставился на «обед». Потом на плащ. Потом на Эна. Его уши медленно прижались к голове, шерсть на плечах встала дыбом. Он глубоко, с шипением вдохнул, ощущая в ноздрях едкий химический дух чистого плаща и сладковато-кислый запах «коктейля» из Дак’куна. — Эн. — Да, сэр? — Если ты когда-нибудь… — Бондрюд говорил медленно, когти впились в сверкающую ткань плаща, — …СМЕШЕШЬ МОЙ ВИСКИ С ЭТОЙ БЛЯДСКОЙ МЕСТНОЙ БУРДОЙ ИЛИ ТРОНЕШЬ МОИ ЗАПАСЫ ЧИСТОГО СПИРТА… — его голос набрал громкость, — …Я РАЗБЕРУ ТЕБЯ НА ЗАПЧАСТИ И ПРОДАМ КАК ЛОМ НА САМОЙ ГРЯЗНОЙ СВАЛКЕ БИТРИЗА! ПОНЯЛ, ЖЕЛЕЗНАЯ ПРОБКА?! Эн замигал сенсорами. — Угроза зарегистрирована. Вероятность реализации: 12,3% при условии вашего стабильного психоэмоционального состояния. В текущий момент рекомендую успокоиться и принять пищу. Температура оптимальна. — Он повернулся и зашагал к выходу, оставляя Бондрюда одного с воняющим плащом, подозрительным «мясом» и фиолетовым пойлом. Лепи швырнул плащ на пол, схватил стакан с водой и залпом выпил. Холодная влага обожгла горло. Он посмотрел на стакан с «коктейлем». Потом на дверь, куда скрылся Эн. Потом снова на коктейль. Громкое, сочное ругательство сорвалось с его губ и эхом разнеслось по пустому коридору корабля. Ему предстоял долгий вечер. И плащ пах так, что впору было снова лезть в душ.