Глава 2

"— Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает. [Мф.12,30]"

* * *

"— ...и питье мое растворяю слезами, от гнева Твоего и негодования Твоего, ибо Ты вознес меня и низверг меня."       Голос из-за двери закрытой приглушен был и низведён до шума капель дождевых, моросящих по крыше в ночь эту. Должно быть, немало изменилось с дня, когда вернулся на место преступления своего виновник. И взор, затуманенный болезнью, не без труда мог различить разруху, поселившуюся в каждом закутке и уголке, не намедни себя явившую. "— Открой дверь, дорогая, дорогая. Я наговорил лишнего. Можем мы поговорить, родная? Об этом, родная?"       В моменты взываний она затихала, дрожь прерывая во всём теле расходящуюся. Природа голоса её супруга не была доподлинно ясна ей и тем вгоняла в терпкий ужас. Уж месяц как родной покинул ту, не видя света в глазах потускневших и отчаявшихся, да не созерцая толики надежды, её спасти способной. И ровно месяц как являлся ей его спокойный голос. За ночью ночь её он увещевал навстречу выйти, принять его, простить. Одно лишь сердце ей подсказывало продолжать мольбу Всевышнему, не откликаясь на лукавые речи того, кто смеет надевать себе на лик маску её мужа.       Наждачкой огрубевшие пальцы вбирают с секретера пыли слой и оставляют за собой четыре полосы. По "эту" сторону двери всё также вьются обездоленные: голосовые связки их, не ровня человеческим, выкручиваются да выламываются с целью единой. Упорно и неустанно ищут они ту точку в юной матери, что проложит путь им вовнутрь, дверь отопрёт и даст возможность стать единым. Стать ближе к роду человеческому на единый шаг. Лицо. Её лицо столь миловидно и неповторимо, борьба шла за него средь званых ею же гостей. И только один из них не рвался к комнате с замком. Он отряхнёт пальцы свои от собранного слоя пыли, окинет взглядом тех, кто обитает здесь давно. Остаётся только созерцать ему, ведомому целью высшей, нежели он сам.       Ни странно как, но ум его был занят думами нелёгкими. На этот раз они, а не мольба, воззвали сюда его. Над колыбелью тень альтернатива нависает, прямо как тогда. Здесь, только в этой комнате, остался отголосок позабытого покоя, и только здесь осталось счастье с горечи привкусом. Истинный ли собственная вера его выкладывает путь и стоят ли страдания чужие той цены, что платят за ЕГО амбиции другие? Что ожидает в том конце пути его — альтернатива — уж если люди отдают столь немалую уплату?

* * *

"— То что взносим на алтарь мы, не будет позабыто никогда. И ни единая душа, отдавшая себя во славу нашей пастве во времени не растворится никогда. Уж в этом будь спокоен. Мы сохраняем их в себе как собственную нашу часть."

Вещал ОН полушёпотом, и речь его шла не к ушам, а напрямую к разуму — туда, где все сомнения вьют своё гнездо. В те года Шестой хранил в себе человечности отголосок, запрятанный за тем, чем он переродился после встречи с ангелом. Пускала та корни, пыталась пробиться сквозь пелену тумана, обволакивающую её, да скрывающую лестными речами праведника света.

"— Что даёт нам гарантию, Гавриил?"

В противовес давящему спокойствию архангела за мягким голосом Шестого не скрывался змей, готовый на выпад. Верил он тогда, верит он и ныне, но те ростки желают пробудить в нём то, что было тщательно запечатано.

Праведник не меняет своего лица и долго вопрошающему смотрит во глаза, как будто ожидая в них увидеть нежеланный проблеск. Терять альтернатива столь неординарного должно обозвать расточительством. Лишь после этого святой раскрытой ладонью указывает подле себя, предлагая присесть, и тут же складывает в молебном жесте нежные, не знавшие тяжёлого труда руки.

Альтернатив садится рядом, на скамью. Позвольте...То было в церкви, много лет назад.

"— Дóлжно, беспокоишься о душах, не приобретших знаний тех, что ты, я прав?"

* * *

      Нет. Совсем не то гложило душу его. Отчасти, может ОН и угадал тогда, сумел унять, прижечь один росток гвоздики белой, но не заметил остальных, отчаянно скрывавшихся от взгляда цепкого. Там, за закрытой дверью, сквозь слёзы взывала к Богу мать. Быть может, грешна она была во чём-то. Но почему тогда за грехи её отплачивает душа невинного младенца? Что это значит лично для него — Шестого? Он инструмент? Он грешник? Что будет с ним, лишь стоит крыльям ангельским расправиться чуть шире? Всё то же, что он слышит прямо здесь? Мольбы тому, кто отвернётся от него, лишь стоит завершить свою работу и приблизить ангела на шаг к исходу, что он так жаждет?       Тяжёлая ноша плечи альтернатива обременяла с каждым уходящим днём и с каждой приходящей ночью. Он хочет верить. И подле хочет быть. Хотел бы, если бы его спросили. Откуда страх тогда, коль будущее матери его не ждёт?       Быть может так, что неизвестность — страх, что способны поделить альтернатив с обычным человеком меж собой.