Глава 1.5

"— Берёшь, чего не клал, и жнёшь, чего не сеял." [Лк.19,21]

* * *

      Умиротворённый вечер был одномоментно столь далёким и столь недавним. Тот, что принёс трагедию в счастливый дом и пошатнул крепкий его фундамент. Тот, что обернулся началом конца.       Младые родители предали своё чадо дрёме, перекинулись тёплыми улыбками. Муж приобнял свою супругу. Вышли они вместе, как и прибыли в детскую. Всё делали вместе, и с такой мягкостью, нежностью. В их небольшом мире понятия "горе" не водилось. Его попросту не могло существовать опосля столь долгого ожидания, переживания. Она здесь — их плоть, их кровь, их дражайшая дочь.       Они в дом свой никого не звали, справлялись силами своими, превозмогали невзгоды рука об руку. Никто, однако, не зовёт беду по воле своей. Приходит она сама всегда.       Лишь закрывается дверь за молодыми родителями, как сгущаются в углу комнаты тени, собираясь в единый плотный ком, что бдил всё это время стражем на своём посту. И к колыбели гость незваный движется нечеловеческой поступью. "Беда". Самозванец. Злоумышленник.       "Шестой."       Малышка в колыбели мирно спит, пока над ней степенно нависает тёмный образ. Лицо различимо едва в ночной тиши. И взгляд его не мечется, вглядывается в черты детские, ждёт в молчании и медлит.       Очи детские распахиваются, приветствуя гостя полуночного, и на лице заместо горечи и страха зарождается улыбка. Чистая, как ключ родниковый, и светлая, словно лик ангельский. Знала она это бледное щербатое лицо, будто недугом искажённое, и не пугалась как незнакомца. Но можно ли винить столь юное дитя за неспособность отличить лицо родное от того, что вторглось незваным гостем?       Тихий смех её разрезает тишину, стоит холодным рукам альтернатива поднять её из тёплой колыбели, и так же утихает, внемля Шестому, прикладывающему к губам своим указательный перст. Её спокойствие подкрепляется мирным убаюкиванием неординарного знакомого. Потягаться мог он с родной матушкой дитя в этом деле, пусть и не было дано альтернативу хоть когда-то познать такие простые человеческие радости. Не надобен был сей аспект тому, чью волю нёс в руках своих Шестой.       Такая чистая, неопороченная душа. В мире этом выжидали её бы бесконечные невзгоды, печаль и боль. С их же помощью взросла она бы белой лилией: самой яркой среди ухоженной клумбы. Познала бы и счастье в том простом человеческом, непостижимом тому, кто по-матерински держит её в своих руках. Первый друг. Первая любовь. Судьба её была соткана вперёд на года, вплоть до дряхлой старости, окружённой близкими любящими и товарищами немногочисленными, но верными.       И тонкий шёлк её счастливой жизни надрезан был столь осторожным мановением руки, что ни один из смертных разглядеть бы не сумел. Ни матушка, ни батюшка, ни самый искусный лекарь не в состоянии предвидеть вмешательство столь варварское.       Недолго медлит злоумышленник, отягощённый моралью давно позабытой. Шагом лёгким с комнаты выходит и минует родительскую так, что ни один из взрослых не поворачивается в сторону осветлённого едва коридора. Готовились ко сну они, дабы присоединиться к чаду своему во Царствии Морфея. Лишь матушка касается краем глаза приоткрытой двери. Привиделось ей, должно, как белая пелёнка проплывает мимо прохода, скрываясь в черноте ночи.       Ярким пятном вспыхивает экран отключенного телевизора в гостиной — в месте сбора семейного. Сопровождаются помехи на экране шумом белым, слух резавшим, что пугает малышку на чужих руках. И плач никто её не уймёт, и страх последним будет ощущением в семейном доме, покуда не утихнет навеки. Лишь крик надрывистый в последний раз пробежится в коридоре горьким эхо, навеки застывшим в ушах тех, кто сберечь не смог своё сокровище.       Останется на месте только хладный ветер, опустошающий и чуждый, дающий место лишь печали горестной.