Глава 1. Сарай. Очередной

Лотти лежала на спине, ощущая, как грубые доски сарая впиваются в обнажённую кожу. Где-то над головой, сквозь щели в крыше, пробивались лучи закатного солнца, рисующие золотые полосы на её потном теле. Воздух был густым — смесь сена, мужского пота и её собственного возбуждения. — Ты такая... мягкая, — прошептал он, его горячее дыхание обжигало шею. Его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — сжимали её бёдра так сильно, что завтра останутся синяки. Лотти закинула голову назад, глядя в потолок, где паутина колыхалась в такт их движениям. Она думала, что это будет романтично. Как в тех глупых книгах, что она тайком читала под одеялом. Но было больно, неловко, и пахло дешёвым пивом, которое он выпил "для храбрости". Когда всё закончилось (так быстро, что она даже не успела понять), он отстранился, лицо его было странно пустым. — Эй, это не значит, что мы теперь типа вместе, — он уже застёгивал джинсы, избегая её взгляда. Лотти приподнялась, её губы растянулись в медленной, неестественно спокойной улыбке. В глазах — ни капли стыда, только странное, мутное любопытство, будто она наблюдала за реакцией в научном эксперименте. — Как трогательно, — её голос звучал сладко, как испорченный мёд. — Ты ведь специально выбрал этот грязный сарай? Чтобы было проще потом сказать, будто я сама тебя заманила, да? Она провела пальцем по собственному бедру, собирая каплю влаги, затем внимательно рассмотрела её на кончике пальца. — Интересно... сколько таких же девочек уже слышали от тебя эту фразу? Его лицо исказилось — не раскаянием, а раздражением, будто его уличили в плохо разыгранной роли. Именно этого она и ждала — момента, когда маска "крутого парня" даст трещину. Слухи расползались как черви по гнилому яблоку. На следующий день школа смотрела на Лотти иначе. Девочки из её класса - те самые, что ещё вчера клянчили списать домашку, - теперь шептались за её спиной, прикрывая накрашенные губы ладонями с блестящим лаком. "Видела её вчера с тем типом? За сараем..." "Говорят, она даже не сопротивлялась..." "Ну конечно, она же..." Слово "шлюха" висело в воздухе, неозвученное, но от этого ещё более осязаемое. Лотти шла по коридору, нарочито медленно, чувствуя, как взгляды липнут к её короткой юбке. Она поймала себя на мысли, что ей... почти нравится это внимание. Грязное, но всё же внимание. "Эй, Лотти!" — кто-то крикнул ей вслед. — "Сколько стоит час?" Она обернулась, медленно улыбаясь: — Больше, чем твоя мама берёт за ночь. Смешки. Шёпот. Но когда звонок прозвенел, и коридоры опустели, она заперлась в туалетной кабинке, кусая кулак, чтобы не зарыдать. Дома всё ещё пахло корицей и детством. Когда Лотти вернулась, мать пекла пирог. Старая радиола играла какую-то сентиментальную мелодию, солнечный свет падал на выцветшие занавески. — Как школа? — спросила мать, даже не оборачиваясь. Лотти смотрела на её спину — на выцветшее ситцевое платье, на седые волосы, собранные в небрежный пучок. — Нормально, — солгала она, чувствуя, как между ног всё ещё ноет. В тот вечер она приняла самый долгий душ в своей жизни, скребя кожу мочалкой, пока не появились красные полосы. Но чувство грязи не уходило. Лотти лежала в ванне, вода уже остыла, превратившись в мутноватую жижу, но она не могла заставить себя выйти. Пальцы скользили по животу, чуть ниже пупка, где всё ещё пульсировало странное, назойливое тепло. "Я должна раскаиваться", — думала она, глядя на потолок, где плесень образовывала причудливые узоры. Но вместо молитв в голове всплывали воспоминания: грубые доски сарая, впивающиеся в спину, его потные ладони на её бёдрах, резкий запах дешёвого одеколона, смешанный с пивом. И самое мерзкое — то, что её тело, предательское, глупое тело, отозвалось на это. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. "Я ненавижу его. Ненавижу", — повторяла про себя, но между ног по-прежнему было тепло, влажно, и это сводило её с ума. Лотти знала, что родители скоро всё узнают. В этом проклятом городке всё становилось известно — особенно то, что должно было остаться тайной. Она знала, как это будет. Мать сначала замрет на пороге кухни, ее пальцы разожмутся, и любимая кружка с клубничным узором (та самая, из сервиза, который достался ей от бабушки) гулко ударится о кафель. Но не разобьется — нет, она лишь покатится по полу, оставляя за собой мокрую дорожку от недопитого чая, пока не упрется в плинтус. И тогда наступит та самая тишина — густая, давящая, в которой слышно, как где-то за стеной капает кран. Отец не шелохнется. Он продолжит сидеть за столом, его рабочие руки (всегда чуть шершавые от столярного клея) будут неподвижно лежать по обе стороны от тарелки с недоеденным пирогом. Но Лотти увидит, как его взгляд медленно поднимется от еды к матери, потом — к ней. И в этих глазах не будет ни гнева, ни разочарования. Только усталая покорность, словно он всегда знал, что его дочь окажется именно такой. — Надень синее платье, — скажет он наконец, и его голос будет похож на скрип несмазанной двери. — Мы идем к отцу Антонио. И они пойдут. Как в тот раз, когда она украла конфеты в лавке. Как тогда, когда солгала о прогулах в школе. Как всегда — молча, плечом к плечу, по дороге, вымощенной невысказанными упреками. Только теперь между ними будет лежать нечто большее, чем детские провинности. Теперь будет это. И Лотти, глядя на затылок отца, уже представляла, как пахнет в церкви ладаном, как шуршит сутана Антонио, когда он наклоняется к решетке исповедальни... И самое страшное — ее тело, предательское, глупое тело, сжалось в животе не от страха, а от чего-то другого. Чего-то, в чем она боялась себе признаться даже в самых темных уголках своих ночных фантазий... Антонио. Она знала его с детства. Каждое воскресенье, каждую исповедь, каждое причастие. Его голос — низкий, бархатистый, будто тёплый мёд, льющийся прямо в уши. Его руки — большие, с длинными пальцами, которые так бережно держали чашу с причастием. Его глаза — тёмные, глубокие, как колодец, в который хочется заглянуть, даже если знаешь, что на дне может быть что-то страшное. Лотти сжала бёдра, чувствуя, как по животу разливается знакомое тепло. "Это грех. Грех. Грех", — шептала она, но пальцы уже скользили вниз, к тому месту, которое так предательски пульсировало. Она вспоминала, как однажды, во время исповеди, его палец случайно коснулся её ладони, когда он передавал ей молитвенник. Это длилось всего секунду, но её кожа запомнила это прикосновение на весь день. "Батюшка, я согрешила..." — прошептала она в пустоту ванной комнаты, представляя, как стоит на коленях в исповедальне, а он сидит за решёткой, его дыхание ровное, спокойное. Но в её фантазиях он не оставался за решёткой. Она видела, как его рука протягивается через деревянную перегородку, как пальцы скользят по её щеке, как он наклоняется ближе, и его губы почти касаются её уха: "Расскажи мне о своих грехах, дитя... подробнее..." Лотти закусила губу, пальцы двигались быстрее, вода плескалась вокруг её бёдер. Она представляла, как он выходит из исповедальни, как его сутана шуршит по каменному полу, как он становится перед ней на колени, его руки твёрдо сжимают её бёдра. "Ты должна покаяться... но сначала... ты должна понять, в чём именно согрешила..." Её дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась, соски напряглись от прикосновения прохладного воздуха. "Я... я думала о тебе, батюшка..." — выдохнула она в своей фантазии, и в этот момент волна удовольствия накрыла её, заставив выгнуться в воде. Когда она пришла в себя, вода была совсем холодной, а чувство стыда — ещё более острым, чем прежде. Лотти медленно поднялась, вода стекала с её тела, оставляя мурашки на коже. Она знала, что скоро ей придётся стоять перед ним на самом деле — не в фантазиях, а в реальной исповедальне, с реальными грехами на душе. И самое страшное было то, что часть её — та самая, грязная, испорченная часть — ждала этого момента. "Боже, прости меня..." — прошептала она, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Но отражение не отвечало. Оно просто смотрело на неё — с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, с губами, всё ещё припухшими от поцелуев в сарае. И где-то в глубине этих глаз всё ещё тлел тот самый огонь — грешный, голодный, ненасытный.