Глава 2. Отче, я согрешила... ещё раз

Лотти лежала в остывающей воде, когда за дверью раздались шаги матери. "Одевайся. Мы идем к отцу Антонио", — сквозь дерево прозвучал голос, в котором Лотти услышала нечто новое — не ярость, а странную, почти ритуальную отрешенность. "Почему именно к нему?" — могла бы спросить Лотти. Но она знала ответ. Отец Антонио восемь лет был духовником их семьи — он крестил ее, принимал первое покаяние, благословлял перед операцией, когда ей удаляли аппендицит. Для родителей он оставался воплощением святости — в отличие от молодого викария отца Марка, которого мать называла "слишком либеральным". Вечерний воздух был густым от запаха нагретого за день асфальта и скошенной травы. Лотти шла между родителями, чувствуя, как каждое их движение отдаётся в ней глухим эхом. Мать держала себя неестественно прямо, будто стараясь не прикасаться к дочери даже случайно, её пальцы судорожно сжимали потрёпанный молитвенник. Отец шагал тяжело, его рабочие ботинки (следы столярного клея всё ещё виднелись на шнурках) стучали по тротуару, как молоток по гвоздям. "Они ведь знают", — думала Лотти, глядя на свои туфли. "Знают, что я не просто целовалась за сараем. Знают, что пустила его дальше..." Её язык прилип к нёбу, когда они проходили мимо того самого сарая. Доски, выкрашенные когда-то в зелёный цвет, теперь облезли, обнажив серую, трухлявую древесину. В щели между ними всё ещё можно было разглядеть тот самый угол, где... Но почему-то сейчас, вместо воспоминаний о грубых руках того парня, в голове всплыло другое. — Лотти, ты опять не слушаешь проповедь? — Антонио улыбался, но в глазах читалось раздражение. Она тогда сидела на последней скамье, рисовала что-то на полях молитвенника. — Мне скучно, отец. Вы говорите одно и то же каждую неделю. — А ты думала, вера — это развлечение? — Он наклонился, будто поправляя рясу, но его пальцы скользнули по её колену, сжали. — Иногда нужно терпеть скуку ради высшей цели. — А какая у вас цель? — она дерзко подняла бровь. — Спасать такие вот заблудшие души, — его голос стал тише, — особенно когда они так красиво заблуждаются. И тогда она впервые почувствовала это — странное, липкое возбуждение от того, как он смотрит на неё. Не как на прихожанку. Не как на ребёнка. А как на... Церковь Святого Михаила возвышалась перед ними, белокаменная и невозмутимая. Витражи, освещённые изнутри, бросали на ступени разноцветные блики — кроваво-красный свет падал прямо на её скрещенные руки. "Сколько раз я здесь была?" — Лотти потеряла счёт. Крестины, первое причастие, исповедь после того, как в семь лет украла монетку из папиного кошелька... Но сегодня всё было иначе. Дверь скрипнула, как старый сундук с секретами. Внутри пахло воском, ладаном и чем-то ещё — древним, въевшимся в эти стены за столетия. Запах её детских страхов. Отец Антонио стоял у алтаря, его профиль был освещён дрожащим пламенем свечей. Он что-то писал в большой книге (список прихожан?), и свет играл на его каштановых кудрях, делая их почти золотыми. Когда он поднял голову и увидел их, Лотти почувствовала, как что-то горячее и тяжёлое перекатывается у неё в животе. — Семья Карвер, — его голос прозвучал мягко, но в нём была та самая власть, от которой по спине пробегали мурашки. — Что привело вас в этот час? Отец вытолкнул Лотти вперёд. — Моя дочь... нуждается в исповеди, — он произнёс это так, будто признавался в убийстве. Антонио медленно опустил перо. Его глаза — тёмные, слишком проницательные — изучали Лотти, будто смотрели сквозь кожу, прямо в душу. В ту самую испорченную часть, которая прямо сейчас предательски пульсировала между ног. Лотти стояла, опустив голову, но глаза её исподлобья следили за тем, как родители уводят Антонио в тень колонн. "Он всегда умел казаться святым", — думала она, глядя, как он внимательно склоняет голову к её матери. Вспомнилось, как год назад он вёл урок катехизиса для подростков. Все девочки перешёптывались, глядя на его руки — длинные пальцы, которыми он так выразительно перебирал страницы Библии. — Грех — это не просто действие, дети мои, — говорил он тогда, медленно прохаживаясь между рядами. — Это искушение, живущее в вас. И иногда... — его рука легла на плечо Лотти, задержалась чуть дольше, чем нужно, — ...иногда борьба с ним только разжигает пламя. Потом, после урока, он задержал её под предлогом "обсудить духовные сомнения". — Ты слишком яркая для этого места, Лотти, — сказал он, закрывая дверь кабинета. — Такие, как ты, либо сгорают, либо... научаются получать удовольствие от огня. И тогда он впервые поцеловал её. Не как священник. Не как наставник. А как мужчина, который знает, что ему всё сойдёт с рук. В церковном дворе их встретила сцена, заставившая Лотти замедлить шаг. Антонио в полном облачении строго отчитывал группу подростков: — Три дня поста и "Отче наш" пятьдесят раз, — его голос гремел, как органная труба. — И если я еще раз увижу вас курящими у часовни... Он заметил семью Карвер и мгновенно преобразился. Суровые складки вокруг рта смягчились, взгляд наполнился отеческой заботой: — Ах, семья Карвер! Как своевременно вы пришли. — Он благословил их, и мать тут же опустилась на колени, целуя его перстень. — Я как раз закончил с этими... заблудшими овечками. Лотти видела, как пальцы Антонио впиваются в плечо рыжего подростка — того самого, что месяц назад застал их с Антонио в ризнице. Но когда священник повернулся к ее родителям, на его лице уже сияла добродетельная улыбка. — Ваша дочь в надежных руках, — сказал он отцу, и Лотти заметила, как ее отец — обычно гордый, несгибаемый человек — беспомощно опустил плечи, словно с него сняли невидимый груз. — Разве не я наставлял ее с тех пор, как она впервые переступила порог храма? Мать нервно сжимала молитвенник. "Мы знаем, батюшка, что никто лучше вас... — ее голос дрожал. — После всего, что вы для нас сделали... в тот год, когда урожай погиб..." Лотти вдруг осознала страшную правду: ее родители не просто доверяли Антонио — они были обязаны ему. Он поддерживал их материально, когда отец болел, доставал дефицитные лекарства. Теперь они приводили к нему свою "испорченную" дочь как десятину — плату за старые долги. — Она... она совсем от рук отбилась, батюшка, — голос матери дрожал, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости. — Мы воспитывали её в строгости, в вере... А теперь весь город... Она не договорила, лишь махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. Отец Антонио слушал, слегка наклонив голову, его длинные пальцы медленно перебирали чётки. Лотти видела, как его взгляд скользнул в её сторону — оценивающий, проницательный. — Вы правильно сделали, что привели её сюда, — его голос был тёплым, как мёд, но в нём чувствовалась стальная основа. — Господь милостив к кающимся. Отец Лотти наконец разжал губы: — Я не знаю, где мы упустили её... — его голос звучал глухо, будто из глубины колодца. — Может, слишком мягки были... Может, слишком заняты… Лотти сжала кулаки, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее и колючее. "Они говорят обо мне, как о сломанной вещи", — думала она, глядя на их склонённые головы. "Как о чём-то, что нужно починить". Мать вдруг резко повернулась к ней, её глаза блестели в полумраке церкви: — И скажи, Лотти, скажи честно... Это правда, что ты... что ты... Она не могла выговорить это слово. Оно висело между ними — грязное, жирное, неприличное. Лотти почувствовала, как её губы сами растягиваются в улыбке — кривой, вызывающей: — Что я шлюха, мама? Да. Правда. Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной. Даже свечи, казалось, перестали трепетать. Отец Антонио первым нарушил молчание: — Оставьте нас, — мягко сказал он родителям. — Дитя нуждается в исповеди. Наедине. И когда шаги родителей затихли в глубине церкви, он подошёл к Лотти ближе. Слишком близко. Его сутана пахла ладаном и чем-то ещё — тёплым, мужским. — Ну что, дитя моё, — прошептал он, и его губы едва дрогнули. — Давай поговорим о твоих... грехах. Лотти почувствовала, как её сердце забилось чаще. Но теперь это было не только от страха. Лотти вошла в исповедальню, и дверь с глухим стуком захлопнулась за ней. Узкое пространство было залито багровым светом — витраж с изображением Страшного Суда отбрасывал кровавые блики на её дрожащие руки. Запах старого дерева, воска и чего-то ещё — тёплого, мускусного — ударил в ноздри. Она опустилась на жёсткую скамью, чувствуя, как дерево впивается в бёдра сквозь тонкую ткань платья. Сквозь резную решётку виднелся лишь смутный силуэт — тень его профиля, блеск глаз во мраке. — Благословите, отче... — её голос сорвался на шёпот. — Говори, чадо грешное, — его бархатный баритон обволок её, как дым кадила. — Не утаивай ни единой скверны. Лотти глубоко вдохнула, улавливая в воздухе смесь ладана и его собственного запаха — тёплого, пряного. — Он... он прижал меня к стене сарая, — начала она, чувствуя, как между ног предательски теплеет. — Его руки были грубыми... пахли машинным маслом. Когда он задрал мою юбку, я... я раздвинула ноги сама. — За решёткой раздался едва слышный стон. — Он лизал меня, — Лотти прикусила губу, чувствуя, как влага проступает на внутренней стороне бёдер. — Долго. Пока я не закричала. А потом вошёл так резко, что я почувствовала, как рвусь изнутри. — Тишина. Потом — резкий вдох. — Кончила ли ты? — голос Антонио звучал неестественно хрипло. Лотти закрыла глаза, представляя тот момент: — Да... да, отче. Я кричала и кончала, а он... он называл меня шлюхой и бил по заднице. — За решёткой что-то упало с глухим стуком. — После... — её пальцы сами собой скользнули по бёдрам. — Я трогала себя каждый день. Засовывала два пальца внутрь и представляла... — Что представляла, дитя? — Ваши руки, отче, — она выдохнула, чувствуя, как живот сжимается от возбуждения. — Ваши длинные пальцы. Как вы держите меня за волосы и шепчете, какая я грешница... Внезапно его рука просунулась через решётку и схватила её за запястье. — Ты мастурбировала в церкви? — его дыхание стало горячим и неровным. Лотти задрожала: — Да... в прошлое воскресенье. В туалете. Я... я кончила три раза, представляя, как вы застаёте меня. — Его пальцы впились в её кожу. — Ты пробовала свою смазку? — он почти зарычал. — Да... она была солёная, как... как святая вода, — её голос сорвался. Раздался резкий звук — Антонио вскочил, опрокинув стул. Лотти замерла, чувствуя, как его дыхание становится горячим и неровным. Сквозь резную решетку исповедальни его глаза — обычно такие спокойные, такие святые — горели темным огнем, который она узнавала слишком хорошо. — Ты помнишь, как впервые исповедовалась у меня? — его голос был мягким, почти ласковым, но в нем дрожала та самая опасная нота, от которой у нее сводило живот. — Ты тогда сказала, что украла у отца монетку. Такая испуганная. Такая… прелестная. — Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей бегут мурашки. Она помнила. Помнила, как он тогда не стал ругать ее, а погладил по голове, его пальцы задержались в ее волосах чуть дольше, чем нужно. — Вы… вы всегда были ко мне добрее, чем к другим, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Потому что ты особенная, — он наклонился ближе, и сквозь щели решетки она увидела его улыбку — теплую снаружи, холодную внутри. — Ты всегда понимала меня лучше остальных. Чувствовала, чего я хочу… еще до того, как я сам это осознавал. — Его пальцы скользнули сквозь перегородку, коснулись ее подбородка, заставили поднять голову. — Ты думала, я не замечал, как ты смотришь на меня во время службы? Как краснеешь, когда я подхожу слишком близко? — Лотти почувствовала, как сердце бьется так сильно, что, кажется, он слышит его даже через дерево исповедальни. — Я… — — Не лги, — он прижал палец к ее губам. — Я знаю тебя. Лучше, чем ты сама. Знаю, что ты мечтаешь обо мне. Знаю, что трогаешь себя по ночам, представляя мои руки на своей шее… — Она ахнула, но не отстранилась. Не смогла. — Приходи завтра, — его голос стал низким, густым, как мед, в котором тонет муха. — После вечерни. В ризницу. Я покажу тебе… насколько ты на самом деле грешна. — Его рука скользнула ниже, на мгновение коснувшись ее горла — нежно, почти любовно. — И мы наконец доведем твою исповедь до конца. — Родители стояли в притворе, освещённые неровным светом догорающих свечей. Мать сжала в руках распятие так крепко, что белели костяшки пальцев. Отец стоял, опустив голову, его мощные плечи — обычно такие гордые — теперь казались сломленными. — Батюшка... — голос отца звучал глухо, как стук земли о крышку гроба. — Сможете ли вы... спасти её? Антонио медленно поднял руку для благословения. Его лицо озарилось тем самым выражением святой скорби, перед которым преклонялись все в приходе. Но Лотти видела другое — как тень в его глазах сгущается, когда он смотрит на неё. — Я отдам ей всё своё время, — произнёс он, и в голосе его прозвучала странная нота — не священника, а человека, который слишком многое потерял. — Всё своё внимание. Он сделал шаг вперёд, будто случайно, и его пальцы коснулись её запястья — мимолётно, почти неосязаемо. Но она почувствовала. — Ведь Лотти... — его голос стал тише, только для неё, — ...всегда была моей самой чистой молитвой. И в этом взгляде, который он бросил ей, не было святости. Но была любовь. Изломанная. Грешная. Опаляющая, как пламя адского огня — но любовь.