Глава 5. Agnus Dei

Дождь застал её у старой ограды кладбища — тонкий, назойливый, как воспоминания, от которых невозможно избавиться. Лотти стояла, впиваясь пальцами в ржавые прутья, и наблюдала, как капли стекают по мраморным ангелам, оставляя тёмные следы на их каменных щеках. В кармане её платья лежала записка — мятая, отсыревшая, с неровными буквами, выведенными дрожащей рукой. Ян. Всегда Ян. Она закрыла глаза, и перед ней всплыл образ: библиотека год назад, тот же запах плесени и ладана, скрип половиц под чьими-то осторожными шагами. Тогда дождь тоже барабанил по витражам, расплываясь синими бликами на страницах раскрытой перед ней книги. Она читала — или делала вид, что читает, — когда дверь распахнулась, и на пороге возник он: рыжий, веснушчатый Ян, с мокрыми от дождя вихрами и странным, напряжённым выражением лица. За руку он вёл маленькую девочку — свою сестру, Марию, — в слишком коротком платьице и белых гольфах, уже слегка запачканных дорожной грязью. — Батюшка... — голос Яна дрожал, но не от страха. В нём было что-то другое — какое-то странное, лихорадочное возбуждение. — Она... она не помнит молитву перед исповедью. Антонио поднял голову от бумаг. Лотти видела, как его глаза скользнули по фигурке девочки, как пальцы сами собой поправили складки сутаны. — Подойди, дитя, — сказал он мягко, и в его голосе была та самая интонация, которую Лотти узнавала даже сквозь сон. Девочка сделала робкий шаг вперёд. Антонио усадил её рядом с собой, и его рука — большая, с длинными пальцами, привыкшими бережно держать чашу с причастием, — легла ей на плечо. — «Боже... — начал он, и Лотти видела, как его большой палец медленно водит по оголённой детской ключице, — в милости Твоей прости мне прегрешения мои...» Ян стоял неподвижно. Но Лотти заметила, как его пальцы сжимаются в кулаки, как капли дождя стекают по его шее под воротник рубашки. Она знала этот взгляд. Знала это напряжение в плечах. Это была не просто злость — это была ревность. Теперь же, в часовне, Ян стоял перед ней — мокрый, дрожащий, но всё такой же наглый. Его глаза блестели в полумраке, как тогда, в библиотеке, когда он схватил её за руку после ухода сестры: — Если ты кому-то скажешь... — И что? — тогда она рассмеялась ему в лицо. — Ты расскажешь про меня и Антонио? Он покраснел, но не отступил. Его пальцы впились в её запястье так сильно, что наутро остались синяки. — Ты сумасшедшая, — прошипел он. Но Лотти видела правду в его глазах. Видела то же самое, что видела в зеркале каждое утро. — Ну что, шлюшка церковная, — Ян швырнул окурок на пол часовни, и тот рассыпался искрами. — Где твой святой папочка? Тени зашевелились. Антонио вышел из-за колонны — не в сутане, а в простой чёрной рубашке, отчего казался чужим, почти светским. Но глаза... глаза были прежними. — Ты хотел стать ближе к нам, Ян? — спросил он тихо, и в его голосе звучала та же мягкость, что и тогда, в библиотеке. Ян замер. Лотти видела, как его глотка содрогнулась — он глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Фото... — прохрипел он. — У меня есть фото... Антонио улыбнулся. — Покажи. Когда Ян полез в карман, Лотти заметила, как дрожат его пальцы. Он протянул телефон, и на экране мелькнуло размытое изображение — она, на коленях в ризнице, её губы, его рука в её волосах... — Хороший снимок, — сказал Антонио спокойно и бросил телефон в ведро с водой. Ян ахнул и бросился вперёд, но Антонио был быстрее. Его руки сомкнулись на горле мальчика, как венок из колючей проволоки. — Ты помнишь свою сестру, Ян? — прошептал он, прижимая его к полу. — Как ты привёл её ко мне? Ян забился, его ноги дёргались, как у подвешенного за ногу кролика. — Ты... ты... — Я что? — Антонио наклонился ближе. — Сделал то, о чём ты сам мечтал? Лотти стояла неподвижно. Она чувствовала, как что-то тёплое и липкое поднимается по её горлу — не страх, не отвращение, а что-то другое. Что-то давно забытое. — Лотти, — Антонио протянул ей нож. — Ты должна закончить. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Ян закатил глаза, увидев его, и Лотти вдруг вспомнила, как он смотрел на неё тогда, в школьном коридоре, после первой исповеди Марии. "Ты тоже хочешь его, да?" Она взяла нож. — Прости, Ян, — прошептала она и вонзила лезвие ему в горло. Кровь хлынула тёплым ручьём, заливая её пальцы. Антонио что-то говорил, но она не слышала — она смотрела, как свет в глазах Яна медленно гаснет, и думала о том, что теперь они действительно связаны навеки. — Аминь, — сказал Антонио, окуная пальцы в кровь и рисуя крест на её лбу. Где-то за стенами часовни запел соловей, как будто ничего не произошло. Лотти наблюдала, как кровь Яна медленно смешивается с вином в чаше для причастия. Алый ручеек образовывал причудливые узоры, напоминающие ей те самые витиеватые буквы в средневековых манускриптах, которые она когда-то рассматривала в церковной библиотеке. "Это красиво," — подумала она с неожиданной ясностью. "Как чернила на пергаменте. Мы пишем новое Евангелие, где каждое пятно крови — это буква, а каждый стон — гласный звук." Антонио, будто угадав её мысли, протянул чашу: — Читай меня, как ты читала Августина в четырнадцать лет. Только теперь буквы будут состоять из плоти. Его слова пробудили в ней странное интеллектуальное возбуждение, похожее на то, что она испытывала, когда впервые разгадала скрытый смысл в притчах. Она взяла чашу, чувствуя её вес — не только физический, но и метафизический. "Он не просто убийца. Он теолог тьмы, создающий новую систему мира, где Бог — это палач, а грех — единственная истина." — Ты понимаешь, почему именно Ян? — спросил Антонио, наблюдая, как она рассматривает кровавую смесь. — Он был идеальным агнцем. Не потому что невинен, а потому что жаждал этого, даже не осознавая. Как ты. Лотти кивнула. Она вспомнила, как Ян смотрел на Антонио в библиотеке — с ненавистью и обожанием одновременно. "Мы все — текст, который он переписывает. Я — его любимый псалом, Ян — вырванная страница, его сестра — сноска на полях." — Ты хочешь создать новую религию, — сказала она вслух, не как вопрос, а как констатацию факта. Антонио улыбнулся той улыбкой, которая когда-то заставляла её сомневаться в существовании Бога: — Религии уже созданы. Я пишу антилитургию. Где вместо "возлюби ближнего" будет "познай ближнего через боль". Где исповедь станет не очищением, а погружением в грех. И ты, Лотти... Он провёл окровавленным пальцем по её губам: — Ты будешь моей Магдалиной. Не той, что омыла ноги Христу, а той, что напилась его крови. Лотти закрыла глаза, ощущая вкус металла на языке. В этот момент она поняла страшную истину — их связь глубже секса, глубже насилия. Они соавторы. Он — пишущий кровью, она — читающая по ранам. "Мы как Августин и его мать Моника. Только вместо Бога между нами — пустота, принимающая любые формы." Когда они вышли из часовни, неся части Яна, как святые дары, Лотти вдруг засмеялась: — А что, если Бог действительно существует? И наблюдает за нами прямо сейчас? Антонио остановился и посмотрел на звёзды: — Тем лучше. Пусть видит, как его творение научилось творить лучше него. В этот момент Лотти осознала, что любит его — не как мужчину, не как священника, а как единственного человека, понявшего, что все священные тексты мира — это просто чернильные пятна на бумаге. И только кровь — настоящие чернила. И они будут писать. Строку за строкой. Жертву за жертвой. Пока вся книга не будет завершена.