Глава 4. Corpus Christi

(Исповедь Антонио) Кровь Христова липнет к пальцам, когда я разливаю вино по чашам. Солнечный свет, пробиваясь через витраж с Распятием, бросает алые пятна на белую скатерть — будто сам алтарь истекает. Лотти сидит в первом ряду, её колени расставлены чуть шире, чем приличествует доброй христианке. Под юбкой — те самые чулки, что я сорвал с неё в ризнице. Она знает, что я вижу. — Corpus Christi, — произношу я, и язык прилипает к нёбу. Вчера эти же губы шептали ей: — Кончи, как на исповеди. Прихожане тянутся к чаше с благочестивым трепетом. Какие жалкие слепцы. Они ищут Бога в глотке вина, а Он давно сбежал из этой церкви. Остался только я — Антонио-пастырь, Антонио-волк, Антонио-труп, ещё не осознавший, что умер. Лотти подходит последней. Её ладонь, принимающая облатку, влажная. — Аминь, — говорит она, и язык скользит по моему пальцу. Её мать, стоящая рядом, крестится, не замечая, как дочь сжимает в кулаке ключ от исповедальни. Ночью я пишу проповедь о целомудрии. Чернила растекаются, как грех по пергаменту. В ящике стола — локон Лотти, отрезанный год назад, когда она "случайно" жевала его во время мессы. Рядом — газетная вырезка: "Священник из Сент-Клэр спас семью от голода". Я смеюсь. Это я. Тот самый святой, что кормил Карверов, пока их дочь училась различать вкус миро и спермы. Зеркало в углу отражает моё лицо — искажённое, как на фресках Страшного суда. Иногда мне кажется, что за спиной стоит тот семинарист, что прижимал меня к койке в Риме, приговаривая: — Это и есть благодать, мальчик. Я бросаю в зеркало молитвенник. Оно не бьётся. Родители Лотти приходят вечером. Отец — с деньгами "на ремонт крыши", мать — с пирогом "вы так худы, батюшка". Их глаза пусты, как дароносица после причастия. — Она стала спокойнее, — шепчет мать, будто боится сглазить. Я улыбаюсь, поправляя крест на груди. Их доверие — дешёвый хлеб, которым я кормлю свою гиену. Когда они уходят, я открываю шкатулку с "реликвиями": — Платок с её смазкой (первая исповедь после сарая). — Записка от рыжего мальчика: "Я всё видел". Его глаза, такие же жадные, как у Лотти в тот первый раз, когда она украдкой смотрела на меня во время проповеди. — Флакон с её слезами, смешанными с ладаном. — Sanctus, sanctus, sanctus, — бормочу я, вдыхая этот адский аромат... Лотти приходит без звонка. Её губы пахнут моим грехом. — Ты сегодня назвал меня "чадом" перед всеми, — она давит на грудь, заставляя упасть на кресло. — Мне понравилось. Её пальцы развязывают пояс сутаны. Я не сопротивляюсь. — Ты же хотел научить меня молиться? — Она опускается на колени, но не для покаяния. Я закрываю глаза. В голове — обрывки латыни, смешанные с её стонами. — Pater noster... — её зубы зажимают мой палец. — ...qui es in caelis... — язык скользит по ладони. — А теперь скажи, что я твоя маленькая грешница, — шепчет она, и я чувствую, как ключ внутри неё холодом отзывается в моей глотке. Я говорю. Потом каюсь. Потом делаю это снова. Утром я стою перед алтарём. Лотти рисует крестики на своём голом колене, прячась за спинами прихожан. — Блаженны чистые сердцем, — читаю я, и она закусывает губу, чтобы не рассмеяться. Рыжий мальчик смотрит на нас из последнего ряда. Я подмигиваю ему, как подмигивал в семинарии тем, кто знал правду. После службы нахожу в ризнице записку: "Я расскажу". Я сжигаю её в пламени свечи. Пепел падает на раскрытую Библию — прямо на строку: "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его". Ложь. Тьма восторжествовала. И мне нравится её вкус. — Боже, прости меня, — пишу я в дневнике. Потом зачёркиваю. Пишу: "Боже, я сделаю это снова". И подписываюсь: "Твой верный раб". Лотти оставляет на странице отпечаток губной помады. Это и есть моё причастие.