Глава 1.1: Перерождение

      Я никогда не боялся смерти. Но бывают моменты, когда сердце забывает, как биться правильно. Сейчас — именно такой момент.       Сирена бьёт по ушам. Я дышу запахом антисептика и пота, сжимаю в кулаке шприц с адреналином. Леонид — наш пациент — еле тянет воздух, кожа побелела. Даня у носилок, тихо чертыхается, поправляя катетер. Александр жмёт на газ: машина рывками обходит поток. Тряска сбивает ритм, но я не могу позволить себе панику. Всего пара минут — и либо спасём, либо потеряем.       Леонид… Тот самый. Человек, которого боятся и боготворят, лежит передо мной, и я не знаю, что страшнее — потерять его или успеть его спасти.. Я смотрю на едва заметное дыхание и понимаю: если он умрёт, рухнет всё, что он построил. Давление снижается. Грудь слабо поднимается. — Макс, показатели? — Пульс скачет, давление ниже нормы. — Ставим адреналин? — Уже ставлю.       Даня тихо ругается, крепче зажимает шприц. Я слышу, как в его голосе проскальзывает дрожь. — Если он умрёт... — он замолкает, сжимая губы. — Не умрёт. Не дадим.       Леонид рывком приоткрывает глаза. С трудом дышит, но всё-таки шепчет: — Я... не могу... уйти сейчас. Ещё не закончил.       Я наклоняюсь ближе, стараясь уловить каждое слово. Он выдавливает: — Слишком много... на кону.       Сердце колотится, будто готово выскочить из груди. Его желание жить — это моя последняя точка опоры.       Александр бьёт ладонью по рулю: — Пробка! Дорогу перекрыли.       Даня ругается вполголоса и бросает: — Всегда что-то идёт не так… Классика жизни.       Я напрягаюсь — мы теряем время.       Сирена орёт, пульс Леонида на грани, а у меня в голове всплывает странная мысль: мы с Даней собирались после смены заскочить в игровой клуб, поиграть в игры, выпить пиво. Вспоминаю его радостную ухмылку: «Макс, я там всех завалю!» — и вдруг понимаю, как далеко сейчас всё это. На кону жизнь, а я думаю о развлечениях и выпивке. Мой мозг ищет спасения в обычных радостях. — Поедем в объезд, — бросает Александр и крутит руль так резко, что меня швыряет к стенке. Даня выдыхает сквозь зубы, проверяя, не сбилась ли капельница. Я вижу его взгляд: напряжённый, но собранный. А в зеркале отражается упрямая решимость Александра — он не сдастся, пока не дотащит нас до больницы.       Он принимает решение на лету — резкий поворот, и я впечатался коленом в короб. Он не боится рисковать. Я смотрю на сжатые костяшки его пальцев и понимаю: это всё его военный опыт. Он привык действовать, а не ждать. И сейчас мне не страшно, что он выбрал самый отчаянный путь. Я верю в его решимость.       Леонид сипло тянет воздух. Я слышу, как его дыхание сбивается в короткие судорожные вздохи. Даня проверяет его пульс, шепчет под нос что-то об очередном падении давления. Я склоняюсь ближе. — Леонид, слышите меня? — …д-да, — еле выдавливает он, пытаясь сфокусировать взгляд.       У меня ощущение, что ещё чуть-чуть — и он сорвётся в пустоту. Я жестом прошу Даню ввести ещё один препарат. Тот кивает, прочищая горло. — Держись, — тихо бросаю Леониду. — Ещё немного, и всё будет позади.       Он едва заметно кивает, сжимая кулаки, словно пытается зацепиться за нашу веру.       Внезапно — рывок и резкая остановка. Меня швыряет вперёд, Даня чуть не вылетает из сиденья. Александр, весь на взводе, выламывается из окна кабины и орёт на дорожных рабочих, которые втиснулись на проезжую часть со своим ремонтом. — Вы, блять, издеваетесь?! — Его голос рвётся наружу. — Нельзя сделать один раз нормально?! Что вы перебираете этот асфальт по сто раз за год?!       Гул сирены сливается с возмущёнными криками, а я задыхаюсь от бессилия — Леониду нельзя терять ни секунды.       Я успеваю услышать, как Александр орёт на рабочих: «Уберите эти грёбаные конусы!». Его голос звенит над сиреной, над стуком моего сердца. Но в тот же миг всё перекрывает другой звук — оглушительный гудок. Я вздрагиваю, оборачиваюсь на вспышку света в задних окнах. Огромный грузовик несётся прямо на нас. — Даня! — кричу, обхватывая носилки, чтобы Леонид не слетел.       Александр жмёт на газ, ломая какую-то перекладину, пытаясь сдвинуть скорую вперёд, но рёв двигателя заглушает его мат. Мне кажется, что кабина дрожит от предчувствия удара. Всё внутри меня сжимается: в секунду одна опасность сменяется другой, и я не знаю, справимся ли мы на этот раз.       Всё словно в замедленном кадре. Я вижу, как Даня хватает ручку носилок, его губы приоткрыты, но крик застревает в горле. Александр с силой выкручивает руль, скрип зубов слышен даже через завывание сирены. Леонид дёргается от очередного толчка, из груди вырывается стон. Я чувствую, как каждый из нас за доли секунды понимает: всё кончено.       Перед глазами встают лица родителей, недосказанные слова, недоделанные дела. Сколько раз я откладывал встречу с матерью, думал: «Успею ещё». И вот, в миг, когда грузовик мчится на нас, я отчаянно хочу вернуться к тем простым моментам: смех за семейным столом, тихие вечера. Я слишком молод, чтобы умирать вот так — в ревущей скорой, пытаясь спасти чужую жизнь. Но выбора нет. Я вцепился в поручень. Всё сузилось до одной мысли — будет больно.       Мир начинает трескаться. Всё вокруг искажается, как будто я смотрю в разбитое зеркало. Лица коллег, дорожные огни, даже воздух — всё расщепляется на миллионы отражений. Не могу понять, реально ли это, или я умираю, предаваясь галлюцинациям. Каждый звук, каждая тень превращаются в зловещие осколки. Всё будто растворяется и снова собирается, но уже не таким, каким я его помню. Мой взгляд ловит мерцающие образы, и я теряюсь между реальностью и иллюзией.       Удар. В один миг мир разлетается. Свет исчезает, оставляя лишь густую темноту. Всё вокруг затихает, и я ощущаю, как реальность растворяется, погружая меня в бесконечную пустоту.       Сознание вспыхивает внезапно, резким толчком выбрасывая меня.       Я существую, но что-то не так. Нет дыхания, нет веса, нет привычного ощущения тела. Не чувствую, как сердце бьётся в груди. Нет холода, нет тепла. Как будто я просто точка в бесконечности, сознание, оторванное от всего, что раньше казалось неизменным.       Я вспоминаю.       Сирена, мелькание огней, напряжённые пальцы, сжимающие шприц. Машина, мокрый асфальт, голос Дани, ругань Александра. Запах антисептика, гулкий стук собственного сердца, вспышка фар, удар.       Я умер. Осознание приходит спокойно, без истерики, без паники. Логично. Я видел достаточно смертей, чтобы понять, когда приходит конец. И этот момент был слишком очевиден, слишком ясен, чтобы в нём сомневаться.       Значит, вот оно. Что теперь? Что будет дальше?       Перед глазами нет тоннеля со светом в конце. Никаких ангелов, никаких демонов. Ничего, только пустота. Бесконечная, глухая, вязкая. Как долго я здесь? Секунда? Час? День? Время не ощущается, его просто нет.       Я не знаю, чего жду. Но если смерть — это просто пустота, если вот так выглядит вечность… тогда что-то внутри начинает сжиматься в холодном страхе.       Всё должно было кончиться. Но я всё ещё здесь. Я действительно умер? Или застрял?       Но затем что-то меняется.       Я не сразу это понимаю. Поначалу это всего лишь ощущение, будто в пустоте появилось что-то ещё. Почти неощутимое, на грани восприятия, но оно есть. Я знаю это так же точно, как знал, что умер.       Где-то на краю сознания мерцает отблеск света, слабый, но реальный.       Ага, а теперь — свет. Ну конечно, базовый набор загробных эффектов. Что дальше — голос с небес?       — Это поможет тебе.       Голос звучит не громко, не резко, не зловеще. Он просто есть. Без эха, без тембра, без эмоций. Как чужая мысль, вложенная прямо в голову.       Что поможет? Ты кто вообще?       Я пытаюсь сказать хоть что-то, но осознаю, что не могу. Нет голоса, нет воздуха, нет даже ощущения, что у меня когда-то был рот.       А потом приходит ощущение — что-то касается меня. Я пытаюсь пошевелиться, но у меня нет тела.       Прикосновение длится мгновение или вечность, я не могу понять. Сначала оно тёплое, как солнечный свет на коже, почти живое, затем ледяное, как порыв зимнего воздуха, от которого внутри всё сжимается. На миг пространство вокруг кажется хрупким, как тонкий лёд, готовый треснуть под ногами.       Давление растёт, словно меня вдавливает в несуществующую землю. Давит, гнетёт, заполняет изнутри, как если бы воздух вдруг стал осязаемым и обрёл вес.       В груди что-то пробегает искрой, словно незримые пути прокладываются внутри меня. Сначала мягко, почти осторожно, а затем вспышка. Жар пронзает всё существо, вспыхивает внутри, пробежавшись огненными волнами по сознанию. Я не сгорел, но на миг мне показалось, что горю.       Тишина. Я думаю, что это конец. Но — снова удар.       Молния. Хлёсткий выброс чего-то, что напоминает и боль, и силу одновременно. Оно не останавливается, разливается по мне, пульсируя, словно чьи-то невидимые пальцы открывают внутри меня замки, о которых я даже не знал.       Я не понимаю, что со мной делают, и что меняется, но меня преображают.       Тьма давит, вязкая, будто пытается снова меня поглотить. Я хочу отвернуться, спрятаться, но двигаться нельзя — даже мысль о движении кажется бессмысленной.       Тишина затягивается.       Реальны ли этот голос и эти ощущения? Или это просто моя последняя галлюцинация перед окончательной пустотой?       Свет становится ярче, пульсирует, словно дышит. Он притягивает, обволакивает, тянет за собой, будто невидимая рука уверенно ведёт меня вперёд.       Я не сопротивляюсь. Если это перерождение… Лёгкая улыбка мелькает где-то на грани исчезающего страха.       Ну тогда… Я хочу прожить счастливую жизнь, без опасностей и угроз.       Свет вспыхивает, и тьма исчезает.       Резкий, раздражающий звук. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу. Звон повторяется, и глаза открываются без моего ведома. Передо мной размытая комната: потолок, усеянный паутиной, старый будильник дребезжит на тумбочке. Рука тянется и смахивает его на пол. Я не контролирую это. Хочу пошевелиться, хочу издать хоть звук — но тщетно.       Почему я не контролирую это тело? Я пытаюсь дать команду — но каждая попытка встречает молчание. Это не мои движения. Как будто я лишь наблюдатель, заточённый внутри чужой оболочки. Я пытаюсь кричать — я должен действовать, но мои мысли теряются в безмолвии. Что происходит? Почему я лишён управления, будто кто-то заточил мой разум и заставляет тело жить по своей воле?       Тело встает с кровати, и медленно выходит из маленькой пустой комнаты в ванную. Каждое движение наполнено отчуждением, и я пытаюсь вспомнить, где я потерял контроль над собственной жизнью.       Мне страшно. Страх охватывает каждую мысль. Я чувствую, как нервы трещат, словно тонкие струны, готовые оборваться. Этот ужас неумолимо заполняет меня, заставляя каждую клетку кричать о потерянном контроле. Мне страшно от того, что я — лишь наблюдатель в собственном теле, что я теряю себя в безмолвной пустоте чужих движений. В этом кошмаре нет ни спасения, ни утешения. Только холодная, неумолимая паника.       Неужели это та новая жизнь, которую я заслужил? Может, судьба избрала меня для чего-то иного, но осознание этой чуждости гнетёт сильнее, чем надежда. Что я сделал, чтобы заслужить такое испытание? Ответ теряется в холодной тишине моей новой реальности. Тело пришло в ванную, и я увидел своё лицо.       Что за?…       В отражении — лицо ребёнка. И знакомое, и чужое, и абсурдное. Но это не моё лицо.       Волосы цвета выцветшего солнца, глаза голубые, как ясное небо, три полоски на щеках, будто следы когтей. Маленькое, но упругое тело, совершенно не то, к чему я привык.       Нет. Это невозможно. Нет. Нет! Это ошибка.       Воздух стал тяжёлым. Внутри что-то дёрнулось.       Не может быть…       Мой взгляд скользнул по тусклой одежде, по тонким детским рукам. Я не в своём теле, я не в своём мире.       Я в теле Наруто Узумаки.       Что. За. Херня?!       В этот момент все мои мысли разбиваются, как хрупкое стекло. Я слышу эхо собственных вопросов, рвущихся из глубин сознания, но ответа нет. Страх, замешательство, отчаяние — всё смешалось воедино. Боги решили подшутить надо мной?       Мир вокруг кажется странно нереальным, будто я оказался в фильме, где все правила исчезли. Но внутри меня разгорается пожар: я не могу смириться с тем, что потерял себя. Несмотря на то, что я в теле, которое мне чуждо, внутри мелькает желание бороться. Кто я? Почему я здесь? И что, если это не ошибка, а новый шанс?       Ответа нет, лишь гудение внутри, и я слышу, как кто-то в глубине моей души шепчет: «Прими это или умри». Но я не готов сдаваться. Даже если я потерял контроль, я всё ещё чувствую пульс жизни, и в нём — капля надежды, что я смогу вернуть себя, даже если придется прожить жизнь заново в чужом теле.       Я наблюдаю, как Наруто лениво бредёт по комнате, зевая. Он натягивает мятую футболку и шорты. Я ощущаю тепло солнца, пробивающееся через окна, и лёгкость этого детского тела — энергию, пульсирующую в его мышцах. Всё кажется странным.       Наруто, хмурясь, пнул будильник на полу. — Дурацкая штука… — пробормотал он.       Я слышу его голос — он живой, реальный. Каждый его шаг, каждый жест — я наблюдаю, как пассажир, запертый внутри чужого тела. Я не могу влиять на происходящее. Даже пальцы не подчиняются.       Наруто зевнул, лениво подошёл к кухне и открыл холодильник. Пусто. Внутри меня что-то сдавило — это одиночество, которое я раньше видел только в аниме, но теперь оно стало явью. Никто не позвал его позавтракать, ни один родной голос не сказал «доброе утро». Он сирота, и я знаю эту историю, но видеть это своими глазами — совсем другое чувство.       Я наблюдаю, как тело, не моё, но вынужденное быть моим, садится за стол. Перед глазами простая тарелка с хлопьями и стакан молока.       Я слышу детский голос, невозмутимо произносящий что-то вслух, словно пытаясь игнорировать одиночество.       Что происходит? Как такое вообще может случиться? Я смотрю на свои руки, а они не мои. Это тело не моё. Может, какая-то ошибка, эксперимент, или просто какая-то странная судьба, но я не выбирал это. Я потерял контроль над своей жизнью. Всё, что я помню — это я, мой мир, мои привычки, и теперь всё перевернулось. Я понимаю, что должен найти ответ, вернуть себя, но сейчас я просто чувствую страх и отчаяние. Это не просто ошибка, это новая жизнь, навязанная мне без моего согласия. Но у меня нет выбора, я вынужден просто наблюдать. Может, в этих движениях или даже в тишине найдется хоть намёк, что мне делать дальше. Пока я пытаюсь разобраться, как устроен этот новый мир, надеюсь, что где-то скрыта инструкция по эксплуатации моей новой жизни. Хотя, честно говоря, если это руководство написано на японском языке, я уже в пролёте. Может, мне стоит спросить: «Кто-нибудь, подскажите, как вернуть контроль над телом? А то я тут как в плохом фанфике.»       Я сижу, собираю мысли и жду, пока появится хоть один сигнал. Может, это будет звук, движение или даже случайная фраза, которая покажет путь. Пока я наблюдаю, внутри всё кричит: «Держись, Макс, держись!» Но, конечно, ирония судьбы не даёт мне покоя — в детском теле, где я оказался, даже шутки кажутся странными. Но, по крайней мере, можно посмеяться, ведь если не посмеяться, то что ещё останется в этом хаосе?       Подождите, а на каком языке здесь говорят? Я же понял, что сказал Наруто… может, внутри моего нового тела язык адаптируется?       Так, где же пачка от хлопьев? Надо попробовать прочитать надписи. Я обращаю своё внимание на кухню в поисках чего-то знакомого — или, по крайней мере, надписей, которые могли бы рассказать, понимаю ли я местный язык.       Я вдруг заметил нечто странное. Оказывается, я могу отдельно фокусировать своё внимание на тех вещах, которые Наруто совершенно не замечает или не хочет замечать. Это похоже на взгляд периферийным зрением, только более чёткий и осознанный.       Как такое вообще возможно? Мы же в одном теле, разделяем одни и те же глаза, но почему-то моё восприятие теперь может существовать независимо от его взгляда. Словно я стал наблюдателем, который может заглядывать туда, куда Наруто не смотрит.       Ага, вот она. Но здесь нет привычных надписей — только иероглифы. Странно, но я понимаю их смысл.       Я мысленно усмехнулся, осознав ещё одну безумную, но ставшую уже обыденной вещь: местный бог — или кто бы там не стоял за моим переселением — явно не забыл про комфорт и встроил мне в голову удобный автопереводчик. Благодаря ему я свободно воспринимаю язык этого мира, будто всю жизнь говорил на нём. Даже иероглифы, которые раньше казались мне просто странными каракулями, теперь стали совершенно понятны.       Наверное, стоит поблагодарить того, кто за это ответственен. По крайней мере, это серьезно облегчает мое существование здесь и избавляет от необходимости мучительно осваивать язык с нуля.       С улицы доносится громкий вскрик — короткий, испуганный. Наруто замирает с ложкой во рту, оборачивается к окну. Подбегает, заглядывает наружу: внизу, под забором, в пыли сидит мальчишка, потирает коленку и всхлипывает. Родители уже рядом — мама поднимает, сдувает грязь с ладошек, отец что-то быстро говорит, успокаивая.       Наруто хмурится, прижимает ладонь к стеклу.       — Ха, а я бы не заплакал, — говорит он вполголоса, глядя вниз. — Потому что Хокаге не плачут!       На лице появляется самодовольная улыбка. Он разворачивается, шагает обратно к столу, отодвигает стул ногой и садится. Молоко уже потеплело, хлопья размякли, но ему всё равно. Он берёт миску обеими руками, подносит к губам и залпом выпивает всё до последней капли, шумно, с довольным всхлипом в конце.       — Вот так, — выдыхает он, ставя миску на стол.       Он вытирает рот тыльной стороной ладони, поднимается и на бегу натягивает старую футболку, уже поблекшую и зацепившуюся о края шорт, которые, кажется, он носит каждый день. Одежда выглядит настолько изношенной и грязной, что создаёт ощущение вечной рутины.       Как так? Сын Хокаге — главное оружие деревни. И вот он вынужден жить в таких убогих условиях. Я не могу поверить: он должен быть символом силы, а не таскать эту потрёпанную, грязную одежду каждый день. Это оскорбляет всю идею достоинства. Разве не странно, что тот, кто должен вести мир вперёд, оказывается в этой дыре? Чёрт, это реально выводит меня из себя.       Если бы я был на его месте, я бы уже снёс всю эту деревню. Но Наруто... Он просто спокойно идёт своим путем. Может, он привык к этому с детства. Или у него в крови заложено что-то, что не позволяет вспыхнуть злостью. Я чувствую, как внутри кипит негодование, но он не показывает ни капли ярости. Ладно, может, злость здесь не решит ничего. Но всё равно, это меня бесит.       Наруто взял сумку и вышел из дома. Он спокойно шагает по коридору, будто это обычное утро, как будто ничего не изменилось. Сумка у него старая, потрёпанная — как и всё остальное в его жизни.       Солнечный свет заливает улицу, и Наруто двигается вперёд уверенно: лёгкие шаги, привычные движения, он идёт по давно выученному маршруту. И всё кажется обычным, но стоит ему пройти мимо торговцев, как лица вокруг будто застывают. Женщины отворачиваются, мужчины поджимают губы, кто-то ускоряет шаг. Кто-то, наоборот, шепчет за спиной, едва он проходит мимо. Всё ясно без слов — для них он будто чужой, прокажённый.       Я видел это в аниме, но чувствовать на себе этот холод — совершенно другое. Он режет острым лезвием: каждый взгляд проходит сквозь кожу. Наруто усмехается и запихивает руки в карманы, я понимаю, что это привычная защита, маска, за которой прячется одиночество. — Хех, чё уставились? — говорит он нарочито легко.       Ему всё равно — по крайней мере, он делает вид, будто ему плевать. Но внутри меня всё кипело от осознания: даже если он пытается скрыть это, внутри он чувствует обиду и злость, взгляды прохожих не оставляют сомнений. Каждый шорох напоминает, что для них он — изгой. Это не просто слова — это давление, которое я чувствую на себе, хотя я — не он.       Я слышу, как кто-то шепчет: — Эй, вы слышали? Вчера этот мальчишка опять устроил какой-то шум… — Тихо, он услышит.       Наруто даже не оборачивается. И вот меня пронзает чувство, внутри сдавливает грудь. Почему он не реагирует? Это ведь должно быть очень больно.       Логика говорит, что он привык, но эмоции не слушают. Всё во мне протестует, будто я сам стою среди этих людей и чувствую их взгляды на своей спине.       Вдруг он резко улыбается и машет рукой: — Привет, старик!       Я только сейчас заметил знакомое по аниме лицо — седовласый мужчина с бутылкой саке в руке. Это Тейучи, владелец «Ичираку Рамен». — О, Наруто! Уже с утра бодрствуешь? — произнес он ровно, как будто это обычное приветствие. — Конечно! Сегодня в Академии покажу всем, на что способен! — ответил Наруто, с лёгкой гордостью в голосе.       Тейучи усмехнулся: — Это хорошо. Тогда загляни ко мне после занятий, у меня будет кое-что особенное для тебя. — Правда? Я обязательно приду! — сказал Наруто, и я почувствовал слабое облегчение — хотя бы кто-то здесь знает, как его поддержать.       Я чувствую, как внутри становится немного светлее. Всего пара простых слов — и мир будто перестаёт быть враждебным. На мгновение кажется, что не всё потеряно.       Но радость длилась недолго. Как только Наруто снова оказался среди обычных жителей, привычная атмосфера отчуждения вернулась. Он перестал здороваться, не оглядывался — просто шёл вперёд. Я чувствовал, что он привык к этому.       Боже… он только ребенок, а уже научился жить с этим. Каждый его шаг звучал, как молчаливая капитуляция перед миром, который его отвергает.       Я задавался вопросом: как можно так спокойно принимать все эти взгляды, шёпот и презрение? Он словно нашёл способ не давать всему этому разбить себя. В его движениях было что-то хладнокровное, почти отстраненное, будто он научился прятать боль за самообладанием. И, несмотря на эту жестокую реальность, я невольно завидую ему — завидую тому, что он смог привыкнуть к этой боли и остаться смиренным. Если бы я был на его месте, я бы пробудил Кьюби. Просто вызвал бы эту силу, и вся деревня сгорела бы дотла, без компромиссов. В каком-то плане, наверное, хорошо, что я лишь заперт в этом теле. Если бы я был полностью свободен, чёрт возьми, не знаю, что бы меня сдержало. Внутри кипит огонь, мне так и хочется вырваться наружу, разрушить всё.       Наруто остановился посреди улицы. Его руки задрожали, он смотрит на свои ладони — что-то в них изменилось. По венам пробегает тонкая вспышка света, короткий отблеск, как язычок пламени под кожей. Волна тепла проходит сквозь тело, едва заметная, но я чувствую её вместе с ним — жар, будто отклик изнутри. Сердце начинает колотиться быстрее, дыхание сбивается, мир вокруг будто становится ярче. Камни под ногами, крики торговцев, ветер — всё вдруг приобретает резкость.       Он моргает, смотрит на пальцы, разжимает и снова сжимает кулаки, словно проверяет, не привиделось ли. Я чувствую его недоумение, даже лёгкий страх, смешанный с детским любопытством. — Что за?… — вырывается у него, едва слышно.       Наруто повернулся и подошёл к окну. Я смотрю через его глаза — пытаюсь увидеть отражение. На стекле появляется лицо: детское, незнакомое и знакомое одновременно, удивлённое. Но глаза… они больше не голубые. Ярко-оранжевый свет пульсирует в зрачках, будто внутри вспыхнуло солнце.       Я не понимаю, почему. Что это? Может, это знак? Или я сам вызвал это, пусть и неосознанно? Свет будто отвечает мне — живой, пульсирующий, тёплый.       Наруто внезапно улыбается. Легко, спокойно — так, как улыбаются только перед тем, как отвергнуть очевидное. Он закрывает глаза, и едва слышно, почти шёпотом, произносит: — Это не правда.       Глаза открываются, всё возвращается к привычному: огонь исчезает, а глаза снова становятся голубыми. Все изменения — как мираж — исчезают в один миг, оставляя меня с вопросами, которые я не в силах разрешить.       Наруто пошёл дальше, не оборачиваясь, а я остался с вопросами, которые не получалось отмахнуть. Это был я или девятихвостый демон?       В голове всё клокочет: логика говорит, что это не я, а эмоции — что-то другое, неведомое и пугающее. Может, я пробудил в себе нечто, о чём даже не мог мечтать? Или это просто игра воображения, попытка моего разума найти объяснение этому кошмару?       Я знаю одно — я здесь, в теле Наруто, и всё вокруг теперь не тот мир, что был раньше. Этот путь, эти взгляды прохожих, эти мысли — они не оставляют мне выбора, кроме как задаться вопросом: кто я на самом деле? Может, я — всего лишь отражение чужой судьбы, или же во мне таится сила, о которой я никогда не знал.       Меня это не устраивает, я хочу жить, но что я могу сделать? Захватить тело Наруто? Если я сделаю это, мне придётся сражаться с людьми и не только, убивать их. Я видел смерти — в детстве, когда мой город оказался между двух огней, и на скорой, когда каждая минута решала чью-то жизнь. Но одно дело — видеть, другое — убивать. Участвовать в битвах, где противники вроде Пейна или Мадары — это не просто схватка, а настоящая смерть наяву.       Чёрт, мне этого не хочется. Я никогда не был воином. И это пугает меня до дрожи.       Воспоминания из детства нахлынули — как будто призраки прошлого. Но сейчас не время. Слишком больно. Пусть прошлое остаётся там, где-то в глубине моей памяти. Я выбираю идти вперёд. Даже если боль преследует меня, я не позволю ей остановить мой путь.       Внезапно я чувствую, как капля скользит по щеке, Наруто поднимает руку, быстро вытирает её ладонью. Его голос, полный недоумения, прорывается:       — Что? Почему?       Эти слова, сказанные тихо, заставляют меня дрогнуть — даже в этом чуждом теле мои чувства находят способ заявить о себе.       Пройдя ещё несколько улиц, мы подошли к академии шиноби — здание с красной черепичной крышей, потрёпанной ветром, как в аниме, но теперь оно пульсировало жизнью: деревянные стены в царапинах от кунаев, флаг Конохи трепещет на ветру, а воздух пропитан запахом пота, мела и свежей глины с тренировочного поля.       Внешне — обычный день: солнце бьёт в окна, отражаясь от полированных досок, но внутри всё кипит, как котёл. Наруто уверенно проходит ворота. Скрип петель, пыль под ногами, и сразу голос из старых динамиков на столбе гремит:        — Внимание! Занятия начинаются через пять минут! Группы на места!       Наруто пересёк двор быстрым шагом, перепрыгнул низкий бортик и скрылся в полумраке коридора. Пол под ногами отзывался скрипом. Стены, увешанные выцветшими плакатами о рукопашном бое и контроле чакры, источали запах чернил. В коридоре ученики расступались. Двое у шкафчиков поймали взгляд Наруто — и тут же отвернулись, отошли в сторону, прижавшись к стене. Девочка с косичками случайно посмотрела в глаза — и ускорила шаг, отвернулась, крепче сжав сумку. Парень в очках пробормотал что-то и отошёл к друзьям. Взгляды скользили по нему — острые, холодные, полные презрения и страха, — но Наруто шёл сквозь этот невидимый барьер, руки в карманах, ухмылка не сходила с лица, будто он ничего не замечал.       Он толкнул дверь класса «3-B». Петли взвизгнули, разрывая тишину.       Чёрноволосый парень у окна с резкими чертами лица коротко фыркнул, словно сам факт происходящего его раздражал, и демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди. Розововолосая девчонка рядом с блондинкой наклонились друг к другу, губы зашевелились, и по рядам прокатился приглушённый, неприятно знакомый смешок. Парень с вечно усталым видом опустил голову и уткнулся лбом в парту так, будто хотел исчезнуть прямо сейчас, а его крупный сосед продолжал размеренно жевать, хрустя чипсами и не утруждая себя даже взглядом в нашу сторону.       Я смотрел на них и ловил себя на странном ощущении дежавю, когда мозг ещё делает вид, что анализирует детали — позы, реакции, привычки, — но вывод уже сформировался. Это были они: Саске, Сакура, Ино, Шикамару, Чоджи. Канон, живой и до боли узнаваемый, сидел передо мной за школьными партами.       — О, Наруто! — подлетела Ино, с усмешкой в голосе. — Ты опять проспал, да?       — Чего? С чего ты взяла?! — мелькнул резкий ответ, и в классе раздался смех.       — У тебя волосы торчат, как у дикобраза! — добавила она.       Некоторые дети засмеялись. Наруто лишь хмыкнул, пытаясь привести причёску в порядок. Он занял своё место рядом с Сакурой.       — Эй, Сакура-чан! — Наруто плюхнулся на стул, подмигнул. — Сегодня я покажу такую технику иллюзорного клонирования, что даже ты скажешь: «Наруто-кун, ты гений!»       Сакура повернулась, бровь взлетела.       — Гений? Ты имеешь в виду «гений провала»? Потому что в последний раз ты создал иллюзорную свинью. Буквально. Хрю-хрю, помнишь?       Класс взорвался хохотом. Наруто покраснел.       — Ха! Это был тактический приём! Свиньи – мастера маскировки!       — Ага, особенно когда их жарят на вертеле, — парировала Сакура, даже не моргнув. — Не переживай, Наруто. Ты всегда будешь номером один… с конца.       Сакура наклонилась к Саске слева. Локоть оказался на его парте, глаза горели.       — Саске-кун, ты сегодня такой сосредоточенный… Неужели освоил новую технику? Стихия огня? Покажешь на уроке? Я уверена, это будет потрясающе!       Саске уставился в окно, скулы напряглись, кулак под партой сжался так, что костяшки побелели.       — Ничего я не освоил.       — Ну же, не скромничай! Ты же Учиха, у тебя в крови огонь! Расскажи, хоть намёк!       Он дёрнул плечом, резко отодвинулся, челюсть стиснута, взгляд впился в парту.       — Отвали.       — Саске-кун, пожалуйста, я же для тебя…       Саске скрипнул зубами, кулак ударил по дереву парты, голос вырвался яростно:       — Отстань ты уже!       Я пытался вспомнить, видел ли этот момент в каноне, как по спине прошёл лёгкий холодок, короткий и неуместный, будто по классу сквозняком протянуло, хотя окна были закрыты. Не страх — скорее предупреждение, инстинктивное, из тех, что возникают раньше мысли. И почти сразу после этого дверь класса резко распахнулась. В проёме возник мужчина среднего роста, в тёмно-синем костюме с зелёным жилетом поверх, рукава засучены, на голове — протектор Конохи, сдвинутый на лоб. Тёмные волосы собраны в короткий хвостик, шрам через переносицу выделяется на загорелом лице. Правая рука вытянута вперёд, указывая на класс, левая держит стопку книг. Умино Ирука. Я поймал себя на том, что слишком долго смотрю ему в глаза — глубоко чёрные, спокойные и внимательные, словно он видел больше, чем должен был.       Он прошёл к учительскому столу спокойно, без спешки, положил стопку книг, развернулся к классу и хлопнул ладонью по поверхности:       — Так, внимание! Сегодня мы продолжаем тренировку техники иллюзорного клонирования! — раздался его уверенный голос.       По классу тут же прокатилась волна оживления — кто-то выпрямился, кто-то довольно хмыкнул, несколько человек уже начали складывать печати, словно боялись упустить момент. В воздухе повисло нетерпение, почти радость, и на этом фоне особенно отчётливо чувствовался один сбой. Сердце Наруто сорвалось с ритма, и я уловил это мгновенно, будто кто-то ударил в барабан у меня под рёбрами.       Ирука заметил. Шаги его были тихими, но уверенными. Он подошёл сзади, положил ладонь на плечо Наруто:       — Ты не переживай, Наруто-кун, — сказал он тихо, но твёрдо, наклонившись ближе. — Мы все с тобой. Просто сосредоточься – и всё получится.       Наруто кивнул, но его лицо оставалось напряженным. Его взгляд выдает страх и неуверенность, несмотря на слова Ируки. Я понимаю: это не мои мысли, а те, что исходят из этого детского облика. Но я ощущаю, как внутри меня, скрываясь за чужими чертами, бушует стремление доказать, что я способен справиться. Каждый нерв напоминает о насмешках и отчуждении.       Ирука назвал первые имена, и ребята, в порядке очереди, начали выполнять технику, словно отработанные механизмы. Все вокруг в движении, а внутри меня один лишь вопрос: что я должен делать? Что я хочу делать? Я хочу вернуть своё тело. Но, хочу ли я вернуться в прошлый мир?       Вряд ли. Там я уже прожил всю свою жизнь. Всё, что осталось — опыт, воспоминания. Может, я даже посетил бы своих родных, сказал им, что со мной всё в порядке. Но прошлое осталось позади. Я задаюсь вопросом: взять ли под контроль это тело или попытаться найти своё? Ответ я знаю — найти своё. Я не хочу забрать у Наруто его жизнь. Это его путь, его судьба, и я не имею права лишать его этого, тем более что он действительно достоин. Мне страшно, но я понимаю — моя задача не украсть его существование, а найти свой путь в этом новом мире.       Тем временем оглушительный звук аплодисментов разрывает атмосферу. Кто-то выполнил технику идеально. Это Саске. Все вокруг обращаются к нему с одобрением.       Я возвращаюсь к своим мыслям. Как же заполучить себе отдельное тело? — мелькает мысль, резкая и дерзкая. Я мечтаю о свободе, о том, чтобы вернуть контроль над собой. Хотелось бы уйти от этой чуждой участи, начать жить своей жизнью.       Но мои мысли внезапно прерываются. Наруто встаёт, и направляется в центр класса. Его голос, полный решимости, разносится по стенам, когда Ирука зовёт его показать технику. Я пытаюсь зафиксировать каждую деталь — его шаги, уверенный взгляд и движения, которые он выполняет.       Наруто встал в центр класса, и его голос, полный решимости, вновь разнёсся по залу:       — Сейчас точно получится! Вы все будете завидовать!       Я слышу, как его слова отзываются эхом в шуме учеников. Ирука кивает, а ребята начинают внимательно следить за каждым его движением. Внутри меня мелькает что-то вроде уверенности, хотя я всё ещё переживаю бурю мыслей. Может, и моя судьба ещё изменится, если я сумею перенять хоть каплю этой уверенности?       Наруто закрывает глаза, формирует печать концентрации. Я чувствую, как внутри этого тела зарождается что-то новое — поток энергии, который я сразу узнаю. Это чакра.       Внутри меня, будто по венам, прорывается волна силы. Сначала страх — ведь это так непривычно, потом удивление. Эта энергия наполняет каждую клетку. Я понимаю: это не просто ощущение. Это жизнь, пульс, который пробуждается внутри. Чакра разливается по венам, словно напоминая: внутри меня есть потенциал, о котором я и не мечтал. Это шанс, который я не могу упустить.       Я вспоминаю сегодняшний случай с огнём в венах. Он был похож на то, что сейчас пульсирует в теле Наруто.       — Ты не один, Наруто, — тихо шепчу я, пытаясь проникнуть в его сознание. — Ты можешь это сделать. Просто поверь в себя.       Наруто глубоко вздохнул, сосредоточился. Я чувствую, как его чакра собирается — он пытается создать клона. Он знает, что точность решает всё. Энергия меняется, пытаясь принять нужную форму. Но я знаю из канона, что у него не получится, и я пытаюсь что-то сделать. Не понимаю, как помочь. Чувствую, как чакра становится напряжённой, неустойчивой — будто поток реки, который я пытаюсь направить, не зная, куда он должен течь. Я направляю свою энергию — интуитивно, без чёткой схемы. Внутри всё бурлит. Я не знаю, помогаю ли я или только усиливаю хаос. Эти мгновения — как борьба с невидимым штормом. Надо действовать. Надо понять, как остановить нестабильность, как сделать клона реальным. Но пока я просто пытаюсь уловить ритм, слушаю, как энергия меняется, и молюсь, чтобы хоть что-то сработало.       Вдруг я почувствовал, как это тело начало двигаться не так, как обычно. Наруто, как будто ведомый невидимой силой, резко распахнул глаза и огляделся. В его голове промелькнул вопрос: что это было? Сомнения и тревога ворвались мгновенно, но он быстро вернулся к задаче.       Наруто начал складывать ручные печати техники иллюзорного клонирования. Я наблюдаю, как его руки двигаются быстро и точно, словно каждая линия — это часть заранее отработанного сценария. Вдруг рядом, в вспышке дыма, появляются два клона Наруто. Все вокруг замерли в удивлении.       Но через секунду всё переворачивается: два клона взрываются, как шары, наполненные водой, разлетаясь каплями повсюду. Вода расплескалась по полу, брызги попали прямо на лица ближайших учеников. Шум и смех пронзили класс, а я чувствовал, как внутри все сжимается от неожиданности. Наруто стоял, слегка растерянный, а я не понимал, как такое вообще возможно.       Шикамару, сидевший на первой парте, проснулся. Его сон прервался, когда Наруто решил помочь ему принять душ. Я ловлю его взгляд — широкие глаза, удивление, смешанное с недоумением. Он явно ошеломлён — и во взгляде читается: что за?…       Я посмотрел на Саске. В отличие от остальных детей, он не смеялся. Его взгляд был полон удивления, как будто он пытался понять, что только что произошло. Он пристально наблюдал за каждым движением Наруто, словно анализировал ситуацию, как настоящий боец. Я чувствовал, как его спокойное, расчётливое удивление контрастирует с детской легкостью остальных.       Ирука подошёл к Наруто и спросил:       — Что это было?       Наруто тихо ответил:       — Я почувствовал странное ощущение внутри себя. Решил следовать за ним.       Я чувствую, как в нём что-то отзывается на мой голос, на моё присутствие. Это странное, почти неуловимое чувство, будто между нами тонкая грань, по которой передается энергия. Я не ожидал такого — думал, я просто наблюдатель, а не участник. Но теперь ясно: он чувствует меня. И это — сигнал, что, может, в этой странной участи всё ещё есть шанс на перемены.       Голос Ируки вернул меня в реальность. Он говорил спокойно, с тем самым невозмутимым выражением лица:       — Хоть техника и не получилась, но результат отличный.       Он сделал паузу, наклонился ближе и добавил уже почти шёпотом, так, чтобы услышал только Наруто:       — Никто в классе не смог бы сделать такое.       Реакция пришла мгновенно. Я ощутил её не как мысль, а как волну — тёплую, неожиданную, чужую и при этом родную. Это была радость Наруто, чистая, без примесей, и она прокатилась по телу, словно сквозь серые тучи вдруг пробился солнечный луч. Лицо само собой ожило, плечи чуть расправились, и я понял, что он улыбается, даже не отдавая себе в этом отчёта.       Время потекло дальше почти незаметно. Шум стих, шаги растворились в коридоре, и после занятий класс опустел так же быстро, как наполнился раньше. Я ещё не успел до конца осмыслить произошедшее, когда рядом возник знакомый силуэт. Парень с ленивым взглядом подошёл ближе, внимательно посмотрел и задал вопрос негромко, без насмешки:       — Что это было?       Наруто повернулся к нему и, чуть запнувшись, произнёс тихо, но с плохо скрываемым ожиданием:       — Скажи, было круто!       Шикамару нахмурился, явно прокручивая в голове увиденное, потом выдохнул и сказал так же спокойно, как всегда:       — Удивительно, у тебя стихия воды. Я не знаю никого в твоём возрасте, кто смог бы создавать воду из чакры.       Наруто тихо ответил:       — Не знаю, как так получилось… Обязательно расскажу, когда узнаю.       Эти слова прозвучали неловко, как будто он сам удивлён тому, что происходит. Внутри меня мелькнула мысль — хоть это и не мои слова, но, может, в этом есть шанс найти ответы. Его обещание звучит просто, но в нём ощущается искренность.       — Не бери в голову. Встретимся на следующей неделе, — сказал Шикамару и попрощался, оставив меня с этим эхо его слов.       Занятия закончились, шум в классе быстро сошёл на нет, и Наруто, не торопясь, собрал свои вещи и направился к выходу. У двери стоял Ирука и разговаривал с каким-то шиноби — я отметил это сразу, по налобному протектору, привычно сидящему на лбу, и по тому, как уверенно тот держался. Мужчина был чуть выше Ируки, худощавый, с коротко стриженными тёмными волосами и внимательным, цепким взглядом, который всё время скользил по сторонам, будто он даже в разговоре продолжал контролировать пространство. На нём была стандартная форма шиноби, но без лишней аккуратности, как у тех, кто давно перестал переживать за внешний вид, а на шее, поверх ткани, болтался странный кулон — небольшой, почти игрушечный, в виде глаза, с вырезанным зрачком. Он выглядел неожиданно нелепо на фоне сдержанного облика и почему-то сразу врезался в память. Ирука кивнул собеседнику, они обменялись короткими фразами, после чего незнакомец развернулся и вышел. Ирука заметил Наруто, позвал его жестом и отвёл чуть в сторону, подальше от прохода. Он посмотрел внимательно, без спешки, словно собирался сказать что-то важное, и спросил:       — Наруто-кун, сегодня ты показал удивительный результат. Не хочешь рассказать мне что-то? — спросил он, голос его был тих, но полон заботы.       Наруто тяжело вздохнул и мягко сказал:       — Ирука-сенсей, я всё рассказал на уроке, даттебаё.       Его голос звучал спокойно и мягко, будто он хотел, чтобы каждый понял, что он вложил в свои слова всю искренность.       Я не понимаю, почему Ирука сейчас так добр к Наруто. В оригинале он был холоден, почти отталкивающим. Но здесь его слова звучат тепло, словно он видит в Наруто что-то большее. Или, может, это просто моя интерпретация, запертого в теле, где каждая мелочь приобретает новый смысл. Возможно, даже Ирука понял, что у него есть шанс исправить прошлые ошибки, проявить сострадание. В любом случае, его голос сейчас — не холодное презрение.       Наруто спросил, тихим голосом:       — Можно ли мне идти домой?       Ирука усмехнулся, его взгляд был нежным, почти одобрительным, и ответил:       — Конечно, можешь.       Наруто с радостью побежал в сторону «Ичираку Рамен», туда, где его всегда ждал любимый, горячий обед. Я чувствовал, как пальцы его рук нетерпеливо сжимаются в кулаки, как он ускоряет шаг, почти подпрыгивая на ходу. Это было так естественно для него — простая радость, неподдельное ожидание чего-то хорошего.       Но… что-то было иначе. Я ощущал это. Внутри него происходили перемены. И самое странное — я тоже менялся.       Раньше я был сдержаннее, держался на дистанции, больше наблюдал, чем чувствовал. Но сейчас, находясь здесь, в его теле, в его эмоциях, я понимал, что они начинают цеплять меня сильнее, чем я ожидал. Эта искренность и открытость Наруто — она проникала глубже, чем просто ощущение чужого тела.       Неужели это возможно? Неужели я, прожив свою жизнь, став тем, кем стал, могу измениться?       Но всё это было вторично. Главный вопрос никуда не делся и не собирался ждать удобного момента. Моей задачей оставалось одно — вернуть себе собственное тело. Не абстрактно, не когда-нибудь, а всерьёз, с пониманием, что в этом мире подобные вещи вообще возможны. Здесь существовали техники, которые ломали представления о допустимом: Орочимару со своими экспериментами, клоны, переселение душ — что-то из этого должно сработать. Здесь существуют методы, которые выходят за рамки здравого смысла. Возможно, я смогу найти способ отделиться, если разберусь в них. И стоит начать с самого очевидного: Орочимару… Он ведь всю жизнь искал бессмертие, изучал переходы из одного тела в другое. Если кто-то и знает, как это сделать, то он. Но Орочимару — не тот человек, с которым хочется иметь дело. Слишком опасно.       Клоны? Если можно создать идеальную копию, то, возможно, есть шанс перенести сознание. Но насколько это реально? В аниме не было ничего подобного… Хотя теперь это не аниме, а реальность.       Мысли постепенно стихли сами собой, оставив после себя простое, упрямое решение. Ответов пока не было, но была цель. Я не собирался провести остаток жизни в чужом теле. Пусть на это уйдут годы, пусть придётся копаться в том, во что лучше не лезть, — выход существует. Я не Наруто. Я — это я. И себя терять я не собирался.       Я вернулся в реальность от громкого смеха Наруто, который вбежал в «Ичираку Рамен», едва не споткнувшись на пороге. Я сразу почувствовал, как сбилось дыхание — он спешил, двигался на чистом импульсе, и запах бульона ударил в нос раньше, чем мысль успела за что-то зацепиться. Тейучи, стоя за прилавком, обернулся, увидел Наруто и улыбнулся.       — О, Наруто! Рад тебя видеть. Дай мне десять минут, и всё будет готово.       Наруто громко выдохнул, но явно не расстроился.       — Эээ, ну ладно! Только быстро, а то я умираю с голоду!       Я чувствовал его нетерпение — это было искренне, по-детски просто. В этом моменте не было тревог, мыслей о будущем или страхах. Только ожидание вкусной еды.       И всё же мои мысли продолжали крутиться вокруг главного вопроса: как мне вернуть своё тело? Эти десять минут — время подумать. Время понять, какой следующий шаг мне стоит сделать.       Так, у меня появился план. Я хочу проверить, смогу ли я перенести своё сознание в клона, когда Наруто освоит технику теневого клонирования. Это может стать моим шансом на освобождение.       Но когда он её получит?       Я вспоминаю… После провала на экзамене на генина. Именно тогда он столкнётся с Мизуки и ввяжется в эту авантюру. Именно после этого он украдёт свиток запретных техник и освоит технику теневого клонирования, которую, в отличие от обычного клонирования, он сможет выполнить.       Значит, мне просто нужно дождаться момента, когда Наруто создаст теневого клона — и я попробую. Смогу ли я отделиться? Перенесу ли себя в копию? Пока нет ответов.       Но это первый реальный шанс, и я не собираюсь его упускать.       Чтобы Наруто получил технику теневого клонирования, он должен завалить экзамен. Это значит, мне нельзя помогать ему.       Это странное чувство — знать, что могу повлиять, но не должен. Ведь если он каким-то чудом сдаст, всё пойдет по-другому, и у меня не будет шанса провести эксперимент с клонами. Я должен просто наблюдать. Пусть всё идёт так, как должно, даже если это будет означать для него ещё один провал, ещё один удар по самолюбию. Но внутри всё сжимается — знание, что я могу помочь, что мог бы хоть немного направить, но не имею права. Всё ради одной цели — моего освобождения.       Главное — держаться в стороне и дождаться нужного момента. Интересно… Если я смогу перенести своё сознание в клона, и тот развеется… Что тогда? Я умру?       Мысли закружились в голове. В аниме всегда показывали, что клоны — просто сгустки чакры. Они исчезают, оставляя после себя воспоминания, но не существование. Если я окажусь в одном из них, что будет, когда он рассеется? Я растворюсь вместе с ним? Или же вернусь обратно в тело Наруто?       Нет никакой гарантии, что я вообще смогу перенести своё сознание. Это всё лишь догадки. Но если вдруг получится… готов ли я рискнуть? Готов ли поставить на кон своё существование ради малейшего шанса на свободу? Не сейчас. Сначала нужно понять, как это сделать. А потом уже думать о последствиях.       От размышлений меня отдернул Наруто, который, как изголодавшийся волк, смотрел на огромную миску рамена. Его глаза сияли, а слюна, казалось, вот-вот начнёт капать.       Я ощутил, как его желудок сжался от голода, и поймал себя на мысли, что даже мне передалось это чувство нетерпеливого ожидания. Ладно. Пока можно отложить все эти философские размышления о клонах и возможной смерти. Сейчас важнее другое — еда.       То, чем хотел удивить Тейучи, — огромная миска рамена, явно приготовленная специально для Наруто. Я не знаю никого, кто мог бы съесть такое количество за раз. Хотя… клан Акимичи мог бы дать настоящий бой в этом плане. Я чувствую, как нетерпение Наруто передаётся мне, как будто это не только его голод, но и мой. Этот запах горячего бульона, обжигающий пар от лапши… Пусть сейчас всё кажется хаосом, но в этот момент есть только одна цель — наслаждаться едой.       Тейучи улыбнулся и, ставя перед Наруто миску, сказал:       — Сегодня это абсолютно бесплатно.       Я ощутил, как в груди вспыхнула теплая благодарность, даже если это было не моё чувство, а его. Наруто широко улыбнулся, почти сияя от счастья.       — Спасибо, старик Тейучи! — в голосе звучала искренняя радость.       Без лишних слов он схватил палочки и тут же набросился на еду. Горячий бульон, идеально приготовленная лапша — всё это исчезало с пугающей скоростью. Я чувствовал, как тепло разливается по всему телу, и на секунду даже забыл о всех своих мыслях.       Казалось, прошло всего мгновение, но миска уже была пустой. Наруто, с выражением абсолютного удовлетворения, разговаривал с Аяме — дочерью Тейучи, болтая о чём-то незначительном. Но я был занят другим. Если вдруг появится возможность сказать Наруто о себе…       Стоит ли говорить? Может, он заслуживает знать, что не один в своём теле? Что где-то внутри него застряла чужая душа? Но что это ему даст? Он испугается? Решит, что сходит с ума? Или… вдруг он примет меня? Попытается помочь?       Чёрт, слишком много вопросов. Я не знаю, какой из вариантов правильный.       Вряд ли без помощи Наруто я смогу что-то сделать самостоятельно. Я застрял в его теле, у меня нет ни контроля, ни силы, ни знаний о местной системе чакры. Это значит, что мне придётся ему рассказать. Но делать это нужно осторожно. Если просто заявить: «Привет, я чужая душа, которая застряла у тебя в голове», он, скорее всего, решит, что сходит с ума. Или, что хуже, вообще не поверит. Значит, мне нужно подготовить почву. Постепенно. Так, чтобы он воспринял это легко, без паники. Возможно, через намеки, через какие-то мелкие сигналы. Главное — не отпугнуть его.       Наруто попрощался со всеми, широко улыбаясь, и направился домой. Я чувствовал лёгкость в его шагах — горячий рамэн и тёплые слова Тейучи и Аяме, пусть ненадолго, но сделали этот день чуть лучше.       Я же продолжал прокручивать в голове свой план. Рассказать ли ему? Когда? Как сделать это так, чтобы он не запаниковал и не решил, что сошёл с ума?       Шаги Наруто эхом отдавались в вечерней тишине. Завтра всё пойдет по кругу: академия, тренировки, попытки доказать, что он чего-то стоит. А мне остается одно — ждать момента, когда я смогу сделать первый шаг к возвращению своей жизни.       Но внезапно Наруто остановился, врезавшись в кого-то, и на автомате быстро произнёс:       — Простите, я не заметил…       Я тут же сфокусировал внимание и заметил перед нами высокого шиноби лет сорока с холодным, непроницаемым выражением лица. От его правого уха до самого уголка губ пролегал глубокий, уродливый шрам, словно кто-то в прошлом пытался разрезать ему лицо на две части.       Наруто растерянно поднял взгляд и невольно вздрогнул, встретившись с тяжелым, ледяным взглядом незнакомца. Вокруг нас повисла напряжённая тишина, и я почувствовал, как от его фигуры исходила какая-то тревожная, едва ощутимая опасность, и прежде чем он успел что-то сказать, мужчина схватил его за воротник и рывком поднял в воздух.       — Чтобы завтра я тебя не видел, — холодно бросил незнакомец, его голос звучал тихо, но угрожающе.       В груди вспыхнуло раздражение, смешанное с глухой злостью. Этот человек не просто хотел прогнать — в его голосе было что-то большее. Презрение? Ненависть? Наруто инстинктивно вскинул руки, пытаясь вырваться, но не дёргался слишком сильно.       — Эй, я же сказал, извини, — пробормотал он, но в ответ получил лишь сильный взгляд, полный отвращения.       И что теперь? Терпеть? Или, может, впервые попробовать что-то сделать?       Ох, как хочется зажарить этого ублюдка в огне. Мгновенный порыв злости, который вспыхнул внутри меня, оказался таким ярким, что я сам удивился. Я раньше таким не был. Почему сейчас, глядя на этого шиноби, я ощущаю не просто гнев, а какое-то жгучее желание ответить? Может, потому что я чувствую на себе всю несправедливость происходящего? Или потому что я уже слишком долго наблюдаю за этим вечным терпением Наруто?       Я глубоко вздохнул. Нет, нельзя поддаваться этому. Но чёрт, как же сложно просто стоять и ничего не делать, когда хочется сжечь его дотла.       Но прежде чем я успел хоть что-то сделать, Наруто дёрнулся, вырвался из хватки и, не оглядываясь, побежал домой. Слёзы текли по щекам Наруто, хотя он изо всех сил пытался их сдержать. Ноги сами несли его вперёд, прочь от этого места, прочь от боли, от ненависти, от несправедливости. Я ощущал каждую его эмоцию. Горечь, обиду, бессилие. И внутри меня что-то снова зашевелилось. Я никогда не был таким, никогда не испытывал подобного желания разорвать кого-то в клочья за одно только презрение. Но сейчас… я хотел этого.       Но уже поздно. Наруто бежит сквозь тёмные улицы Конохи, одинокий силуэт в мире, который не хочет его принимать. А я могу только чувствовать его боль.       Наруто, однажды настанет твоё время, я знаю это. Сейчас ты бежишь, сдерживая слёзы, стискивая зубы, чтобы не разрыдаться сильнее. Сейчас ты слаб, тебя унижают, презирают, делают вид, что тебя не существует. Но однажды всё изменится. Ты докажешь, что стоишь большего. Ты сможешь встать выше тех, кто смотрит на тебя с ненавистью. Я не знаю, буду ли я с тобой к тому моменту. Но я знаю одно — ты заслуживаешь большего, чем эта пустая, одинокая улица.       Но почему вообще его схватили? Почему этот шиноби сказал, что не хочет видеть его завтра? Какой сегодня день? Я внезапно вспомнил сегодняшнее утро в академии, когда Ирука записывал на доске дату, чтобы ученики переписали её в тетради. 9 октября… Теперь всё стало ясно. Сердце болезненно сжалось. Теперь понятно, почему сегодня всё так напряжённо, почему люди ведут себя с Наруто особенно холодно и враждебно. Завтра, 10 октября — его день рождения. День, когда Девятихвостый напал на Коноху и унес множество жизней, оставив после себя только боль и ненависть, направленную теперь на мальчика, внутри которого был запечатан демон. Теперь я понимал, почему сегодня всё сложилось так ужасно. Жители деревни видели в Наруто лишь напоминание о самой страшной трагедии в их жизни, не задумываясь, что перед ними всего лишь одинокий ребенок, который отчаянно пытается найти своё место в мире. Чёрт, Наруто. Этот день должен быть твоим праздником. А вместо этого ты бежишь в слезах. Завтра его день рождения. День, который должен быть радостным, полным смеха и подарков. А ему нельзя выходить на улицу. Он не может отпраздновать его. Как же это несправедливо. Какого чёрта мир устроен так, что в день, когда он появился на свет, его хотят стереть из этого мира?       Я сжимаюсь внутри, пытаясь подавить злость, но не могу. Как же я хочу уничтожить их всех… Заставить их почувствовать ту же боль, что испытывает он. Разбить их самодовольные лица, стереть их презрительные взгляды. Пусть бегут, пусть умоляют, пусть поймут, каково это — быть отвергнутым.       Но нет. Я резко обрываю эти мысли. Они слишком тёмные, чуждые мне. Я раньше так не думал. Что со мной происходит? Почему во мне вспыхивает эта жажда мести? Я чувствую, как эта злость нарастает, она давит на меня изнутри, растекается по венам горячей волной. Но это не моё. Я не убийца. Я здесь не для того, чтобы уничтожать. Мне нужно вернуть себе тело и жить своей жизнью, а не утонуть в этой ненависти. Но, чёрт… Как же тяжело просто смотреть и ничего не делать.       Наруто прибежал домой, громко хлопнув дверью. В квартире повисла тишина, прерываемая лишь его тяжёлым дыханием. Он быстро стянул с себя одежду, даже не задумываясь, как та валится на пол, и направился в душ.       Горячая вода стекала по его коже, смывая грязь улицы, но не ту тяжесть, что скопилась внутри. Я чувствовал, как его тело расслабляется, но мысли всё ещё бурлили. Он не плакал, не жаловался — просто молчал.       Через несколько минут, будто отключившись от всего, он вытерся, переоделся, закинул на себя тонкое одеяло и лёг спать.       Я наблюдал за тем, как его дыхание постепенно выравнивалось, как напряжение уходило. Завтра новый день, он снова выйдет в мир, который не хочет его принимать.       А я? Я буду рядом. Наруто уснул, и я остался наедине с собой. Темнота. Тишина. Никаких движений, никаких звуков. Только пустота.       Подождите… Я же не могу уснуть. Я не чувствую усталости. Блять. Я не устаю физически, потому что это не моё тело. Я могу ощущать эмоции Наруто, но его сон — не мой. Для него всё закончится пробуждением, а для меня?..       Я остаюсь здесь. В полной, давящей тишине, без возможности отключиться. Если это моя вечная участь, то неплохо бы хоть подписку оформить на что-нибудь поинтереснее. Эта ночь будет особенно скучной. Всё, что у меня есть, — это ровное дыхание Наруто, лёгкая прохлада его тела и моё собственное сознание, запертое в этом безмолвном пространстве.       Но пока остаётся только ждать. Слушать чужое дыхание. Чувствовать это тело, которое не моё. И пытаться не утонуть в мыслях, которые с каждым мгновением становятся всё громче.

***

      Холодный, тёмный коридор. Старая стальная дверь с пятнами ржавчины по краям. Не так я представлял своё первое знакомство с главой. Я, между прочим, готовился: ждал, настраивался, даже одежду постирал. Хотел выглядеть хотя бы не как уличный мусор. Но нет — этот мелкий пиздюк с демоном внутри, будто проблем и без того мало, врезался в меня своим жирным ртом прямо в жилет. Итог закономерен: я теперь похож на идиота, который не способен донести еду до рта, не вывалив половину обратно, сука.       Дверь открылась с протяжным, мерзким скрипом. Впрочем, мы в нескольких сотнях метров под землёй, так что жаловаться некому. Незнакомец в тёмном балахоне махнул рукой, приглашая внутрь. Лица я так и не разглядел — его полностью съедал мрак за порогом. Я шагнул вперёд. Комната оказалась неожиданно маленькой: стол, одно кресло, узкий стеллаж с документами. И всё. Не так живёт человек, которому служит столько людей. Хотя, если честно, на что я рассчитывал. На дворец? На торжественный приём? Нет, всё логично. Минимум пространства, минимум лишнего — власть любит тишину и тесноту.       Незнакомец рядом со мной опустился на колено. Я повторил за ним почти автоматически. Холод прошёлся по спине, неприятный и ясный, как медицинский диагноз. Если человек за столом решит, что я ему больше не нужен, у меня не будет ни секунды, ни шанса. Это осознание отрезвляло сильнее любого оружия.       Он заговорил первым, голос ровный, без эмоций:       — Добро пожаловать. Я наслышан о твоих способностях и хочу проверить их в деле.       Я ответил без пафоса, так, как здесь принято:       — Я вас не подведу. Можете поручить мне любую работу.       Глава, чьё имя и лицо так и остались для меня пустым местом, коротко кивнул второму. Тот поднялся, подошёл к стеллажу и достал стопку документов, протянув их мне.       — Там ты найдёшь всю необходимую информацию. Свободен.       — Будет сделано.       Я встал, развернулся и вышел в коридор. Дверь за спиной захлопнулась тяжело и окончательно. Я дошёл до тусклой лампы, остановился, развернул бумаги и начал читать. Правила простые и вбиты ещё в академии: прочитал — запомнил — уничтожил. Ошибок здесь не прощают.

***

      Внезапно я почувствовал что-то странное, словно что-то в этом мире сдвинулось. Я не мог понять, было ли это просто интуицией или чем-то большим, но это чувство не отпускало.       Я был погружен в свои мысли о прошлом. Вспоминал друзей, родных. Последние моменты жизни тех, кто меня окружал. Даня, Александр, Леонид… Интересно, кто-то из них выжил? Леонид? Вряд ли. У него было меньше всего шансов. Но Александр… он находился дальше всех от удара. Может, он сумел выбраться? Вообще, Александр — странная личность. Он никогда не говорил много о своём прошлом, только вскользь упоминал, что служил в армии. Интересно, он участвовал в той войне? Я пытался вспомнить, говорил ли он хоть что-то конкретное, но в памяти только отрывки — скупые фразы, короткие замечания, которые тогда казались обычными, но сейчас кажутся слишком аккуратно подобранными.       Если он действительно был там… Что он видел? Что пережил? Чёрт, если бы я мог узнать. Если бы мог спросить. Но теперь это лишь догадки. А прошлое, как ни крути, остаётся прошлым. Эта ночь прошла быстрее, чем я ожидал. Я слишком много думал о прошлом. О тех, кого, возможно, больше нет. О тех, кто мог выжить. О том, что оставил позади. Мысли текли без остановки, мешая мне ощутить течение времени. В один момент я был в этом мире, в следующую секунду — снова в своём прошлом, среди друзей, среди людей, которых, возможно, уже никогда не увижу.       Наруто проснулся, но на этот раз без раздражающего звонка будильника. Сегодня выходной, в академию идти не надо. Я понял это только сейчас. Но была одна проблема. Еды нет. Я услышал урчание желудка Наруто, и меня это даже не удивило. Он лениво встал, потянулся, потом направился к кухне… и застыл перед пустым холодильником.       Тишина.       Полки были такими же пустыми, как и вчера. Я поймал себя на мысли, что знал это заранее, но почему-то надеялся, что что-то изменится. И что теперь? Искать деньги? Идти побираться? Или попытаться что-то придумать? Наруто почесал затылок, разглядывая пустоту перед собой. Я чувствовал, что он не удивлён, но это не делало ситуацию лучше. Он либо будет пытаться привлечь внимание выходками, либо останется дома. Может, вчерашний случай напугал его достаточно, чтобы не лезть в город. Я бы хотел, чтобы он остался, не нарывался на очередную порцию ненависти. Но что делать с едой? Терпеть? Не лучший вариант. Голод — штука неприятная. Особенно для ребёнка. Да и я, пусть физически не чувствую потребности в еде, всё равно ощущаю, как это тело требует сил. Можно попытаться что-то найти в доме… но я почти уверен, что Наруто и так съедал всё сразу, как только у него появлялась еда.       Как же я хочу ему помочь… Но чем? Я не могу создать еду из ничего. Не могу протянуть руку и поставить перед ним тарелку горячего рамена. Я могу только чувствовать его голод, его усталость… и свою беспомощность.       Мои размышления прерывает его смех. Резкий, живой, полный упрямства.       — Они ошибаются, если думают, что я сдамся вот так!       В нём нет отчаяния, нет злости. Только та самая непоколебимая решимость, которая всегда вела его вперёд. Наруто не из тех, кто сидит сложа руки. Он всегда идёт дальше. Даже если для этого придётся что-то выкинуть.       Он подходит к шкафу и достаёт странную одежду… Платье? Подожди, что? Он держит его в руках, задумчиво разглядывая, а потом, будто приняв решение, начинает натягивать. Он собирается переодеться в девочку. Для маскировки. Ничего себе. Я понимаю, что голод может заставить пойти на любые хитрости, но это… это неожиданно даже для него. И ведь он совершенно серьёзен. Без намека на стеснение или сомнение. Просто ставит перед собой цель — раздобыть еду — и действует.       Мне остаётся только наблюдать за этим спектаклем, задаваясь вопросом: а сработает ли это? А что он собирается делать со своим лицом? Его же все в деревне знают.       Ах, вот что… Наруто пошёл в ванную. Я наблюдаю, как он наклоняется над раковиной и, намочив волосы, начинает приглаживать их каким-то самодельным средством. Они больше не торчат в разные стороны, не выделяются так, как обычно.       Затем он берёт несколько пластырей и аккуратно заклеивает полоски на щеках. Я смотрю на это и понимаю — он подошёл к делу основательно. Маскировка на уровне. Конечно, глаза и форма лица остаются теми же, но без привычных деталей он уже не кажется таким узнаваемым.       Вот только вопрос — сработает ли это? Или кто-нибудь из местных всё же догадается? Судя по всему, это не первый раз: он делает всё уверенно, без лишних раздумий, как будто уже не раз использовал этот метод. Значит, раньше он уже выходил в люди таким образом.       Но я ничего об этом не знаю. В каноне этого не было. Что еще скрывается за его жизнью? Насколько хуже всё было на самом деле?       Я смотрю, как он доводит маскировку до конца, спокойно проверяя своё отражение. Для него это что-то привычное. Для меня — новое осознание того, насколько он научился выживать в мире, который его отвергает.       Наруто смотрит на себя в зеркало. Прилизанные жёлтые волосы, аккуратно уложенные, без привычных торчащих прядей. Пластыри на щеках, скрывающие три характерные полосы. Голубые, весёлые глаза, в которых всё ещё можно увидеть детскую непосредственность, если не знать, что за ними скрывается. И, конечно же, платье желтоватого оттенка. Оно висит на худощавом теле так, будто было выбрано не по размеру, но благодаря юному возрасту фигура ещё не слишком выделяется. Если смотреть со стороны, случайный человек не узнает в нём джинчурики Конохи.       Простая девочка. Обычный ребёнок.       Совсем не тот, кто заставляет взрослых людей шептаться за спиной, не тот, кого сторонятся торговцы, не тот, кого презирают и боятся. Я смотрю на это отражение и чувствую что-то странное. Это не просто маскировка. Это не просто способ спрятаться, а попытка на мгновение стать кем-то другим. Кем-то, кому разрешено жить спокойно.       Наруто подошёл к письменному столу, сел за стул, взял бумагу и карандаш и начал писать.       Если бы я мог смеяться вслух, полдеревни уже бежало бы сюда. Потому что это слишком смешно. Я смотрю, как он уверенно выводит буквы, словно пишет важное официальное заявление.       «Мы похители Узумаки Наруто! Он нашол свою настоясчую семью, и типерь его можно вернуть только за 50 раменов и признание в любви от каждово жителя Конохи!»       Я не знаю, восхищаться им или беспокоиться за его рассудок. Честно, если бы это письмо попало в руки Хокаге, я бы отдал всё, чтобы увидеть его лицо в этот момент. Наруто засмеялся, раскинулся на стуле, явно наслаждаясь своей гениальной задумкой. Я чувствую, как его это искренне веселит. Радость внутри него будто плещется, разливаясь по всему телу лёгким теплом. Это чистая, детская, беззаботная радость — такая простая, но такая редкая для него. Мне даже на мгновение становится легче. Пусть он сейчас играет в сумасшедшего похитителя самого себя, но хотя бы в этот момент ему по-настоящему хорошо. Только вот… что дальше? Он же не всерьёз собирается куда-то с этим письмом? Или я опять недооцениваю его креативность?       Наруто взял свою «похитительскую» записку, сложил её и засунул под платье. Затем быстро осмотрел квартиру, будто проверяя, ничего ли не забыл. А потом, без лишних раздумий, выбежал на улицу. Я только и успел мысленно выдохнуть. Он серьёзно собирается это провернуть.             Ветер тронул его юбку, улица встретила его привычной тишиной. Я чувствовал его азарт, предвкушение, даже лёгкую гордость за свой хитрый план.       И теперь мне только остается наблюдать, чем всё это закончится. Потому что, зная Наруто… это точно не пройдёт тихо.       Наруто направился к офису Хокаге. О боже, это будет просто уморительно! Я даже не знаю, чего ожидать. Реакции Хирузена? Стражи, которые, возможно, даже не сразу узнают его? Или, может, самой деревни, когда эта записка всплывет? Но одно я знаю точно — Наруто не делает ничего наполовину. Он уверенно шагал вперёд, платье слегка развевалось на ветру, а под ним спрятана та самая бумажка, которая, если дойдёт до Хокаге, может вызвать такой уровень абсурда, какого Коноха ещё не видела. И мне остаётся только смотреть, ждать и пытаться не смеяться заранее. Потому что это… это точно будет грандиозно.       Но Наруто не остановился у резиденции Хокаге. Он пробежал мимо, даже не взглянув на вход, и устремился дальше — на гору позади. Что?       Я почувствовал, как в голове пронеслось недоумение. Какой теперь план? Я был уверен, что его цель — оставить записку Хокаге, но, похоже, у него была другая задумка. Он уверенно карабкался вверх, лавируя между склонами, ловко перебирая ногами по камням. Ветер бил в лицо, платье хлопало по ногам, но его это не останавливало. Я знал, что сейчас лучше не пытаться предугадать его мысли. Наруто всегда умел удивлять. Но теперь мне хотелось знать одно — что он задумал?       Наруто взобрался на скалу с высеченными лицами Хокаге. Ветер бил ему в спину, но он уверенно стоял на вершине, готовый к своей великой миссии. Он достал сложенный листок с посланием, быстро свернул его, придав форму сюрикена, и, на моё удивление, бросил его с поразительной точностью прямо в сторону резиденции Хокаге. Я даже не сразу осознал, насколько хорошо он это сделал. Листок полетел, закручиваясь в воздухе, как настоящий метательный снаряд.       Если его план был оставить послание эффектно — он уже на шаг впереди всех. Чёрт… Теперь мне действительно хочется увидеть реакцию Хирузена.       После броска Наруто не стал задерживаться. Он быстро скрылся среди скал, ловко спустился вниз, используя рельеф местности, и незаметно затерялся в толпе. Теперь он просто наблюдал. В нескольких метрах от резиденции уже собралось скопление шиноби. Они стояли вокруг его самодельного «сюрикена», поднятого с земли, и озадаченно изучали бумагу, передавая её друг другу.       Некоторые нахмурились. Другие явно пытались сдержать смех.       — Это что, шутка?.. — пробормотал один из них.       — Мы похитили Узумаки Наруто… — начал читать другой, но не смог договорить, глядя на последнее требование о пятидесяти мисках рамэна и признании в любви от всех жителей.       Тишина.       А потом один из шиноби выдохнул:       — Только один человек мог придумать такое.       Я услышал, как Наруто еле слышно хихикнул. И мне тоже захотелось смеяться. Блин, он устроил это слишком идеально. Один из шиноби, всё ещё держа в руках записку, тяжело вздохнул и направился в резиденцию Хокаге.       — Ладно… Пора доложить, — пробормотал он, явно не веря в происходящее.       Остальные остались стоять на месте, переглядываясь и пытаясь понять, насколько это вообще серьёзно. Я следил за этим со стороны, затаив дыхание. Хирузен — вот кто увидит это следующим. Какая будет его реакция? Смех? Головная боль? Полное непонимание? Наруто, затаившись, всё так же едва сдерживал смех. Он наблюдал за происходящим с настоящим азартом, будто это была лучшая шутка в его жизни. А я… Я просто ждал. Ждал, когда в кабинете Хокаге откроется тот самый листок и начнётся самое интересное.       Долго ждать не пришлось, я почти сразу услышал странный звук из офиса Хокаге, будто что-то упало и с грохотом разбилось. И почему-то сразу понял — это была чашка самого Третьего. Наверное, тот самый шиноби уже успел доложить о «похищении» Наруто. И реакция Хирузена оказалась настолько сильной, что его рука дрогнула. Я не видел, что происходит в кабинете, но представил, как Хокаге в задумчивости потягивает чай, слушая доклад, а потом… «Мы похитили Узумаки Наруто».       Грохот.       Полная тишина.       Я почувствовал, как Наруто рядом едва сдерживает смех, наблюдая за скоплением шиноби. Я же мысленно представил выражение лица Третьего. Этот день стоит каждой секунды ожидания. В то же мгновение из офиса Хокаге в разные стороны разлетелись белые фигуры. Их движения были настолько быстрыми, что я едва мог уловить их силуэты.       АНБУ.       Но разве они не следят за Наруто день и ночь? Разве не знают, где он находится каждую секунду? Тогда в чём смысл этой паники? Я задумался. Может, это просто показуха? Спектакль для мальчика, чтобы он не заподозрил, что за ним всегда ведётся наблюдение? Если бы они действительно его потеряли, паника началась бы раньше. Чем дольше я находился в этом теле, тем больше понимал — многое в этой системе было скрыто под масками. И возможно, даже эта «поисковая операция» — не более чем часть большого спектакля.       Наруто осторожно пробирался по городу, двигаясь через узкие переулки, прячась в тени домов. Даже под маскировкой он не хотел рисковать — после такого шума в резиденции Хокаге лучше не светиться на открытых улицах. Я чувствовал его азарт, словно он был участником тайной миссии. Он двигался уверенно, быстро, избегая людных мест. Каждый шаг был выверен, каждый поворот сделан с расчётом.       Пока что никто не проявлял подозрений. Однако я не мог отделаться от ощущения, что где-то в темноте на нас всё же смотрят. Может, им просто интересно, как далеко зайдет этот спектакль? Или они действительно разыгрывают перед Наруто видимость отсутствия слежки? Как бы то ни было, сейчас главная задача — остаться незамеченным. И, судя по тому, как ловко Наруто лавировал между тенями, он явно знал, что делает.       Наруто тихо подошёл к «Ичираку Рамен», стараясь не привлекать внимания. На удивление, у чёрного хода стояла коробка. Он не колебался. Уверенно шагнул вперёд, открыл её и достал упакованный рамен. Я почувствовал слабый аромат, даже несмотря на то, что еда уже немного остыла. И тут меня осенило — вчера, пока я был погружен в свои мысли, Наруто, видимо, успел договориться с Тейучи. Я не знал, как именно он это провернул, но факт оставался фактом — горячий рамен, пусть и остывший, ждал его здесь с самого утра. Я снова поймал себя на мысли, насколько он по-своему продуман. Пока я размышлял о своём положении, он уже заранее позаботился о завтрашнем дне. Что ж, теперь хотя бы с едой проблема решена. Вопрос в том, что он сделает дальше.       Настроение улучшалось с каждой минутой. Паникующие шиноби, суетящиеся по деревне в поисках «похищенного». Сытый и довольный Наруто, который наслаждается своим удачным утром. Казалось, ничто не может испортить этот день.       Я чувствовал, как в нем бурлило веселье, азарт, эта детская радость от проделки, которая получилась даже лучше, чем он мог ожидать.       В какой-то момент я даже начал забывать о своих проблемах и о необходимости искать выход. Сейчас всё, что оставалось — наблюдать, как он наслаждается моментом.       Но почему-то мне не давало покоя ощущение, что что-то должно пойти не так.       Незаметно наступил вечер, и Коноха, больше похожая на шумный город, преобразилась.       Фейерверки рассыпались в небе яркими вспышками, раскрашивая улицы разноцветным светом. Повсюду звучал смех, веселье, люди отдыхали, разговаривали, пили, ели. Столы с бесплатной едой и напитками были расставлены в каждом квартале.       И среди них — Наруто.       Я чувствовал, как он наслаждается этой атмосферой праздника. Ему не нужно было смотреть на людей украдкой, избегать их презрительных взглядов, бояться услышать что-то в свой адрес. Сегодня он просто не был собой. Вот так он проводил свой день рождения — притворяясь другим человеком. И я не знал, что чувствовать. Радоваться за него, что он хотя бы так смог стать частью этого праздника, или злиться на этот мир, который вынудил его скрываться, чтобы хоть раз в году почувствовать себя нормальным?       Я захотел его как-то поздравить. Хоть чем-то, хоть одним словом, хоть маленьким жестом.       Я сконцентрировался, сосредоточился на той связи, что ощущал с ним. Где-то глубоко внутри этого тела я чувствовал его эмоции, радость, тёплое возбуждение от праздника.       И тогда я мысленно послал свою мысль туда, откуда шли его чувства:       — С днём рождения, Наруто. Ты не один.       Я не знал, услышит ли он, почувствует ли. Осознает ли хоть что-то. Но в этот момент мне просто хотелось, чтобы он знал. Чтобы этот день, который он привык встречать в одиночестве, был хоть немного другим.       Наруто резко остановился. Внутри мгновенно вспыхнуло напряжение — страх, растерянность, почти паника. Он услышал? Чёрт, я его напугал. Нет, я не хотел этого. Я просто хотел поздравить. Хотел, чтобы в этом дне появилось хоть что-то тёплое. А теперь он стоит посреди праздника, среди шума, огней и чужого смеха, и я чувствую, как внутри него всё стягивается тугим узлом от неожиданности. Я хотел сказать что-то ещё, но слова застряли. Поможет ли это — или только добьёт? Как вообще объяснить ребёнку, что голос в его голове не враг?       Наруто сорвался с места так резко, что плечом толкнул проходящего мужчину с коробками. Тот выругался ему вслед. Девушка с фонариком в руках едва успела отдёрнуть руку, чтобы он не выбил его на мостовую. Кто-то раздражённо щёлкнул языком, кто-то крикнул: «Эй, смотри куда бежишь!» — но Наруто уже не слышал. Он протискивался сквозь толпу, расталкивая людей локтями, натыкаясь на чужие плечи, и за его спиной оставалась короткая цепочка недовольных взглядов и тихих ругательств.       Я чувствовал его страх. Он убегал. От этих слов. От меня.       Господи, какой же я идиот. Почему я не подумал? Почему не остановился на секунду? Вместо того чтобы подарить ему что-то хорошее, я только напугал его.       Ноги несли его через толпу — прочь от шума, прочь от людей и праздника, которым он всего минуту назад наслаждался. Шум улицы постепенно растворялся за спиной, а дыхание становилось всё тяжелее.       Что мне теперь делать? Как это исправить? Если я снова заговорю — это может напугать его ещё сильнее. Но если промолчу… что если он решит, что сходит с ума? Этого допустить нельзя. Мне нужно что-то придумать. Но что?       Наруто запрыгнул на крышу дома одним резким движением. Доски под ногами глухо скрипнули. Он почти не смотрел, куда ставит ноги — тело двигалось на чистом импульсе, на панике. Он бежал так, будто пытался оставить позади не только улицу и шум праздника, но и сами слова, которые прозвучали в его голове. Я чувствовал, как в груди колотится сердце — быстро, тяжело, почти болезненно. Мысли у него путались, страх и недоумение смешались в один тугой ком.       Следующий шаг ушёл в пустоту.       Подошва соскользнула с влажной черепицы. Тело на мгновение зависло в нелепом, беспомощном равновесии — и всё сорвалось. Я даже не успел понять, что произошло. Мир дёрнулся, крыши резко ушли вверх, и через секунду нас потянуло вниз.       Падение.       Удар.       Воздух выбило из лёгких, и тело рухнуло на холодный камень.       Тёмный переулок.       Несколько секунд мир существовал только в ощущениях: глухая боль, расходящаяся по рёбрам, быстрое дыхание, холодная влажная мостовая под ладонями. Наруто не двигался, просто лежал, пытаясь понять, что произошло. Я не знал, что делать. Говорить? Молчать? Он ведь и так в шоке.       И тут я услышал громкий голос:       — Ооо, демон подслушивал за нами! Ну что же, у нас не остается выбора, кроме как научить демона хорошим манерам!       — Ха! Он ещё и вырядился, как девчонка, думал, что его так не узнают, — С усмешкой сказала одна из фигур грубым мужским голосом.       Я ощутил, как внутри Наруто воцарилось резкое напряжение. Сердце забилось быстрее. Это был страх? Нет, скорее привычная, давно знакомая тревога. Как будто он уже знал, что будет дальше. Я резко огляделся его глазами — из тени переулка выходили несколько фигур. Они не выглядели пьяными, не были глупыми подростками, решившими пошутить. Нет, это были взрослые. И по их голосам я понял: они давно ждали такого момента. Я чувствовал, как тело Наруто напряглось, но он не двигался. Может, надеялся, что они просто уйдут? Или не хотел показать страх? Но у меня не было сомнений — они не уйдут. Это были шиноби, их налобные протекторы ярко говорили об этом. Не пьяные хулиганы, не злые торговцы. Настоящие бойцы деревни.       Пятеро подошли к нему, даже не колеблясь.       Наруто лежал на земле, так и не успев подняться. Тяжёлый, грязный сапог опустился ему на горло и просто прижал к холодному камню. Дышать сразу стало трудно — грудь дёргалась короткими, бесполезными вдохами. Я почувствовал это вместе с ним: ту же нехватку воздуха, тот же тупой рефлекс вдохнуть глубже и невозможность сделать это.       — Простите.., — выдавил Наруто, и в тот же момент его пнули в бок.       Тело дёрнулось, воздух окончательно выбило из лёгких, а меня будто ударило тем же ботинком изнутри. Боль не была чужой — она пришла сразу, полной волной, без расстояния между нами. Где-то сверху кто-то тихо засмеялся.       Следующий удар пришёлся по лицу. Голова резко мотнулась в сторону, губы лопнули, а во рту появился тёплый металлический вкус крови. Я почувствовал его так же отчётливо — густой, солоноватый, неприятно тёплый. Наруто попытался подняться, хотя сам, кажется, ещё не понял зачем. Его ударили ногой в живот, и тело снова сложилось пополам. В этот момент боль накрыла уже без предупреждения — резкая, выжигающая, будто изнутри кто-то сжал всё сразу. Я зажмурился внутри собственного сознания, хотя понимал, что это ничего не меняет. Пальцы Наруто вцепились в холодную, грязную землю, будто она могла удержать его на месте.       — Смотрите, он ещё ползает, — сказал кто-то сверху, и сразу после этого его снова пнули в рёбра.       Внутри меня что-то коротко оборвалось, когда по телу прошла новая волна боли — тяжёлая, тупая, расходящаяся по груди.       Я чувствовал всё без фильтра, без расстояния, будто это били меня. Каждое движение отзывалось внутри вспышкой, каждый удар приходил прямо в сознание.       — Что, демон, больно? — прозвучал голос, и кто-то плюнул ему в лицо.       Наруто всё равно попытался встать. Медленно, шатаясь, опираясь рукой о землю, будто это было обычным делом. Они стояли вокруг и смотрели. Никто не торопился: они просто били его, спокойно и без суеты, как будто так и должно быть. А я ничего не мог сделать. Но чувствовал каждую секунду этой боли, и даже пальцем пошевелить не мог. Я был внутри этого тела — но оно моим не являлось.       Среди нападавших я узнал того самого шиноби со вчерашнего дня. По шраму я сразу понял, кто это. Именно он вчера схватил Наруто за ворот и холодно сказал, чтобы тот сегодня даже не показывался ему на глаза.       Сейчас он молчал. Не бил, не кричал, просто стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, и смотрел. Его взгляд был суровым, спокойным, осуждающим. Как будто всё происходящее было естественным порядком вещей, будто Наруто сам виноват и получил ровно то, что заслужил.       Я поймал этот взгляд и почувствовал, как внутри меня что-то медленно закипает. Не вспышка, не крик — густая, тёмная злость. Он даже не пытался остановить остальных, лишь наблюдал, как четверо шиноби методично избивают двенадцатилетнего ребёнка. Каждый удар отдавался во мне той же болью — рёбра, живот, лицо. Я уже перестал различать, где заканчивается тело Наруто и где начинается моё восприятие. Боль шла сплошным фоном, тупым, пульсирующим, будто внутри головы стучал молот. Я пытался удержать мысль, сосредоточиться, придумать хоть что-то, но сознание расплывалось. Я не мог просто смотреть. Я должен был что-то сделать, но не мог.       Я чувствовал, как постепенно тону в этой боли. Она вытесняла всё остальное. Прошлая жизнь, мысли, планы — всё уходило на второй план, растворяясь под очередным ударом. Оставалось только это тело, переулок и люди вокруг. Я видел, как Наруто снова пытается подняться — медленно, почти машинально. Его снова сбивают с ног. И тогда тот, кто всё это время стоял в стороне, сделал шаг вперёд.       В его движении не было ни ярости, ни спешки. Просто холодная, пустая решимость. Я почувствовал, как пальцы грубо вцепились в волосы. Рывок был резким, и вместе с ним в голову ударила новая вспышка боли — кожа натянулась, мир перед глазами дёрнулся, челюсть непроизвольно сжалась.       Он поднял Наруто на уровень своих глаз. Я увидел его лицо совсем близко. И в отражении его глаз — самого Наруто. Пустой, обмякший, с разбитой губой и потухшим взглядом. Глаза Наруто… в них почти ничего не осталось. Ни злости, ни слёз. Только усталость и пустота.       Шиноби смотрел на него несколько секунд, будто проверял что-то. Потом его пальцы разжались. Тело просто бросили вниз, как мешок.       Мы снова рухнули на землю, и из лёгких с шумом вырвался воздух. Камень под щекой был холодным.       А потом я услышал его ровный голос.       — Продолжайте.       И мир снова рухнул в боль. Снова этот вопрос вспыхивает в голове: как я здесь оказался? Почему я не могу что-то сделать? Почему я не могу остановить это? Только боль и беспомощность, медленно разрушающие моё сознание. Гнев накатывал, как тёплая волна перед бурей.       Чакра внутри дрожала, скользила под кожей, словно живое существо. Она горела, дёргалась, требовала выхода. Дыхание стало тяжёлым. Грудь сжималась с каждым новым ударом сердца, который гремел в голове, становясь громче, сильнее и быстрее.       — Ты слабый.       Голос глухой, тягучий. Но он не звучал снаружи, пробивался прямо в разум.       — Слабый. Жалкий. Бесполезный.       Руки сжались сами собой. Кулаки дрожали. Я слышал смех шиноби. Они стояли, как будто ничего не произошло. Как будто я ничего не значил. Как будто меня не существовало.       Что с вами не так... Вы — шиноби, защитники деревни, бойцы, клявшиеся охранять этот мир. Но сейчас я смотрю на вас и вижу не воинов, а палачей.       Это ребёнок, обычный мальчишка. А вы видите в нём монстра.       Но монстры — это вы. Каждый ваш удар — это не просто боль. Это попытка стереть его веру в людей. Вы не хотите, чтобы он защищал Коноху. Вы желаете, чтобы он возненавидел её. И я чувствую, как во мне что-то ломается. Что-то тёмное, глубокое, рвущееся наружу. Я не могу больше просто смотреть.       Умрите, ублюдки. Просто исчезните из этого мира, из этой деревни, из его жизни. Вы не заслуживаете того, чтобы называться шиноби. Вы не защитники. Вы — паразиты, жрущие слабых, чтобы чувствовать себя сильнее. Я не хочу просто наблюдать, чувствовать эту беспомощность. Я хочу, чтобы вас не было, чтобы эти руки, эти ноги, этот голос — всё это могло что-то сделать.       Каждый кулак, пробивая мышцы, и каждый толчок заставляли тело содрогаться от боли. Она расползалась по всему телу: от рёбер до кончиков пальцев, с каждым движением пробираясь всё глубже.       Дыхание становилось рваным, кровь поднималась к горлу, и я не мог ничего сделать. Мы просто терпим, просто принимаем боль.       Снова удар. Грудь охватила острая боль, а лёгкие будто перестали существовать. В голове вспыхнуло осознание: ещё немного — и я потеряю себя, я умру… Снова.       Время вдруг дёрнулось и будто провалилось в вязкость. Кунай летел через воздух слишком чётко — я видел, как он режет пространство, как меняется угол, как металл ловит свет. Слишком близко, слишком быстро.       Если он попадёт…       Грудь сжало так, что вдох застрял где-то на полпути. Воздух стал тяжёлым, вязким. Тело само напряглось, пальцы дёрнулись, будто пытаясь ухватиться за то, чего нет. Внутри что-то резко потянуло вверх — не мысль, не решение, а чистый импульс, грубый и прямой. Как рефлекс, когда отдёргиваешь руку от огня.       Я не могу позволить этому случиться.       Чакра дёрнулась под кожей, словно её резко толкнули изнутри. Она пошла волной — неуправляемой, рваной, расползающейся по телу. Давление в груди усилилось, в висках застучало глухо и тяжело. Всё лишнее отступило, осталось только движение перед глазами и это нарастающее внутри напряжение, которое уже не получалось удержать.       Что-то сорвалось.       Резко. Без перехода.       Мысль оборвалась на полуслове, и её место заняло короткое, жёсткое «нельзя». Пальцы сжались до боли, мышцы под кожей напряглись так, что стало трудно удержать тело на месте.       Я не позволю.       И в следующий момент всё схлопнулось в одну точку.       Вспышка.       Тело дёрнулось, как от удара изнутри. Воздух вырвался рывком, в груди стало пусто и горячо одновременно. Всё, что до этого давило и копилось, прорвалось наружу одним резким импульсом.       Умрите, твари.       — Да, убей их, — прорычал голос глубоко, с хриплой тяжестью, будто сквозь зубы, — покромсай на мелкие кусочки, засунь в глотки их же сердца.       Я чувствую, как внутри что-то срывается. Не нарастает — ломается. Внутреннее давление исчезает в одно мгновение, и на его месте остаётся пустота. Настоящая, глухая. Будто из мира выкачали воздух.       Вспышка.       Яркая, животная ярость окрасила всё вокруг, и зрение резко обострилось.       Зрачки стали вертикальными — как у хищника, зверя, который не чувствует страха. Это были не глаза человека, а глаза чудовища.       Я почувствовал дрожь. Это не Наруто, а Девятихвостый, он проснулся. Курама… — прошептал я внутри себя, осознавая всю глубину происходящего. Вот кто нашептывает мне всё это.       Это не просто бешенство, не ярость. Это он: демон, живущий в теле Наруто. И его сила просыпается. Я чувствую, как что-то захватывает меня изнутри. Как эта ненависть, этот чистый, необузданный гнев пожирает всё. Мои собственные чувства тонут в этой ярости, в этом холодном, неостановимом желании разрушать, крушить, стирать в пыль.       — Они не заслуживают быстрой смерти, — прорычал голос, низко, с глухой вибрацией. — Они должны молить тебя, чтобы ты их пощадил… а ты – не пощадишь.       Он чувствует боль и обиду. Осознаёт возможность отомстить. Я не уверен, что могу его остановить.       Но одно я понимаю точно — мы оба заперты в этом моменте. Я и Наруто теперь привязаны одной судьбой. И если Курама решит, что пора убивать… Я не знаю, что нас остановит. А я останавливать его не хочу, я тоже мечтаю убить этих мразей. Я хочу стереть их с лица земли — и эту проклятую деревню тоже. Каждого, кто смотрел на нас сверху вниз. Каждого, кто смеялся, кто бил, молчал, когда нужно было остановить. Я хочу, чтобы их не стало. Чтобы они кричали, умоляли, страдали так же, как страдает это тело, этот ребёнок, которого они обрекли на одиночество и боль.       — Разорви им суставы медленно, — прорычал голос, — так, чтобы каждая связка рвалась со сладким хрустом. Пусть их крики будут последней музыкой, что они услышат.       Я больше не хочу терпеть. Не хочу просто смотреть. И если для этого нужно разбудить Кураму…       — Не убивай их сразу. Раздень их души догола, сломай их разум, заставь их забыть, что такое свет, что такое надежда. Пусть они молят тебя, чтобы ты их добил, а ты – улыбайся. Они считают тебя монстром? — в голосе скользнула насмешка. — Дай им монстра, которого они сами вырастили.       Чёрт с ним. Я согласен.       Переулок исчезает сразу, без перехода, будто его просто вырезали. Боль обрывается вместе с ним, резко и чисто. Остаётся тьма — плотная, глухая. Я стою в ней, и первым возвращается звук: тихий, вязкий. Каждый шаг отзывается глухим всплеском.       Тонкий слой воды тянется под ногами во все стороны, отражая слабый, тусклый свет где-то сверху. Холод медленно поднимается через ступни, цепляется, пробирается выше. Осознание приходит не сразу, но когда складывается — сомнений уже нет. Это темница Зверя.       Передо мной огромная, грубая решётка, уходящая вверх в темноту. Прутья теряются под потолком, и кажется, что заперта не клетка, а само пространство за ней. Я останавливаюсь, потому что вижу в глубине два красных огня с узкими вертикальными зрачками. Они не мигают, смотрят.       В этом взгляде нет ничего человеческого, только холодная, хищная осознанность, которая проходит сквозь меня, будто я для неё открыт полностью. Я задерживаю дыхание, потому что уже знаю, кто там.       Курама.       И теперь он смотрит прямо на меня. Я ничего не успеваю сделать — ни двинуться, ни моргнуть, ни осознать, что происходит. Голос раздается внезапно, сотрясая пространство самой реальности: громкий и живой. Он не просто звучит — он проникает внутрь, вибрирует в костях, словно сама темница содрогается от его силы.       — Ты не из этого мира.       Эти слова разрывают тишину: они не вопрос и не утверждение. Они приговор. Курама знает. А я не могу выдавить из себя ни слова. Но одно понятно точно — игра окончена.       Он не даёт мне времени на размышления: голос снова разрезает пространство, глухой, резонирующий, заполняющий темницу от стен до потолка.       — Если не хочешь умереть, подойди и прикоснись ко мне.       Внутри всё сжимается, инстинкты кричат: не двигаться, не делать ни шага вперёд. Но… что, если он говорит правду? Что, если без этого я действительно умру? Я не знаю, что он задумал, но чувствую – он не блефует. Этот голос, эта уверенность, эта хищная тишина после сказанных слов… Я ему не ровня, и он знает, что я это понимаю.       Я делаю шаг. Каждый следующий даётся с трудом. Воздух здесь тяжёлый, густой, он словно давит на грудь, делает дыхание глубоким и напряжённым.       Курама движется.       Его огромные лапы хватаются за решётку, когти сжимаются, чуть слышно скрежет металла под его хваткой. Я вижу оскал, он улыбается, предвкушает. Чего он ждёт?       Я останавливаюсь в шаге от него. Мгновение колебаний, но я собираю всю волю в кулак. Страх давит, я тут же глушу его. Поднимаю голову, встречая его взгляд. Два пылающих красных глаза. Две вспышки чистой ярости, ненависти, свободы.       Я улыбаюсь.       — Дай мне силу, чтобы разорвать этих людей.       Слова выходят ровно, без дрожи. Я тянусь вперёд, просовываю руку между прутьями и касаюсь его когтя.       На долю секунды — тишина.       Не обычная, глубже. Будто звук просто перестаёт существовать. Вода под ногами замирает, воздух становится тяжёлым, как перед вдохом, который так и не происходит. Давление резко падает — и в следующую же секунду меня вырывает назад.       Рывок.       Реальность складывается и разворачивается обратно. Темница исчезает, решётка, глаза — всё обрывается. Я влетаю в тело, как в узкую оболочку, слишком тесную, живую. Грудь схлопывается, и я не могу вдохнуть. Воздуха нет.       Переулок возвращается — но без звука.       Кислород стягивается внутрь и давит, сжимается. Лёгкие остаются пустыми, грудь не двигается. В ушах — ничего. Полная тишина, которая начинает давить сильнее боли.       И в этой тишине мир начинает сходиться к одной точке.       Ко мне.       Пыль поднимается не вверх — её тянет внутрь. Мелкие камни сдвигаются, скользят по земле, царапая камень, но без звука. Одежда на шиноби дёргается, как будто её тянут невидимые руки. Их тела чуть наклоняются вперёд — не по своей воле.       Всё втягивается.       Секунда растягивается до предела.       И в этот момент внутри вспыхивает.       Не снаружи — внутри. По венам, по мышцам, по костям. То, что было давлением, становится движением. Я чувствую, как по телу проходит жар — не поверх, а глубже. Пламя, которое уже не удержать.       Сердце бьёт.       И вместе с этим ударом всё обрывается.       Взрыв.       Воздух возвращается сразу — с силой, с ударом, будто его выбрасывают обратно во все стороны. Волна вырывается из центра, ломая всё вокруг. Пыль, камни, тела — всё отбрасывает наружу, как если бы сам воздух стал оружием. Шиноби срывает с места, их бросает в стены, в землю, друг в друга.       Звук догоняет с опозданием — глухой, давящий.       Чакра вырывается следом — красная, плотная. Она не течёт — она бьёт, разлетается, обволакивает тело, рвётся наружу, как огонь, который слишком долго держали внутри.       И только теперь дыхание возвращается. Резко. Жадно.       Я стою. И чувствую, как внутри больше ничего не сдерживается.       Шиноби раскидало по переулку. Один лежит у стены, съехал на пол и всё ещё не может понять, где вверх, где низ. Второго отбросило в кучу ящиков — доски треснули, а он остался среди обломков, попытался подняться, но руки подвели. Третий тяжело переворачивается на бок, кашляет, хватая воздух, которого только что не было.       И только теперь до них доходит.       Они смотрят на меня — по одному, с запозданием, будто собирают картинку заново. И в этих взглядах уже нет насмешки.       Слева — движение. Тот самый, со шрамом. Перед ним ещё держится рваная стена из грязи — неровная и с трещинами, словно её в спешке подняли из земли прямо в последний момент. Поверхность дрожит, осыпается кусками, но всё ещё стоит, прикрывая его. Он выходит из-за неё медленно, тяжело, будто сам не до конца верит, что успел.       Остальные не такие удачливые.       Один пытается встать. Колено подгибается, он снова падает, срываясь на резкое движение, которое не получается довести до конца. Руки дрожат, пальцы не слушаются, соскальзывают с земли. Другой тянется к кунаю, но хватка не держится — металл звякает и выпадает из ладони. Он даже не наклоняется за ним.       Их трясёт.       Не от боли. Глубже. Рывками, неровно, как будто тело само не понимает, что делать дальше. Плечи дёргаются, дыхание сбивается, кто-то пытается что-то сказать — выходит только хрип.       Они смотрят на меня.       И больше не двигаются.       Я чувствую, как нечто внутри меня наконец разрывает цепи — я говорю… Нет, я кричу, голосом Наруто.       — Вы, твари, сдохните здесь и сейчас!       Мой голос, насыщенный ненавистью, грохочет в узком переулке. Он не звучит, как детский. Он ревёт, будто сам воздух содрогается от моего гнева.       Я чувствую, как огонь в венах вспыхивает сильнее, а красная чакра бурлит вокруг меня, готовая испепелить всё вокруг. Они думали, что пришли мучить слабого мальчишку. Но в этот миг поняли — они пришли умирать.       Я чувствовал, как ярость, накопленная в теле Наруто, достигла предела. Воздух сам начал трещать от напряжения. Из кровоточащих ран начали извергаться языки пламени — не просто тепло, не огонь, а плотный поток, вырывающийся наружу, словно вода в замкнутой трубе, нашедшая щель для прорыва.       Он давил изнутри, пробивался сквозь кожу, прожигал меня изнутри, как если бы я сам стал сосудом, который больше не может удерживать то, что внутри.       Жжение. Огонь, текущий по венам, нестерпимая боль, Газеты, лежавшие на земле, резко вспыхнули мощным пламенем. Оно начало распространяться вокруг, поглощая в себя всё больше мусора.       Я горю. Сгораю заживо.       Пламя рвётся из меня, как если бы меня разорвали изнутри, будто я был только оболочкой, удерживающей нечто несоизмеримо большее. Рассудок затуманивается, мир вокруг искажается, дрожит, плавится. Всё, что я ощущаю — жгучий, беспощадный огонь, который становится частью меня, проникая в мышцы, в кости, в саму суть моего существования.       Ближайший шиноби пытается закричать, но вместо этого его кожа закипает пузырями, трещинами и паром, который вырывается из его рта, прежде чем он падает в собственный, расплавленный силуэт.       Я не могу больше терпеть. Руки хватаются за голову, ногти рвут кожу, обнажая пылающее нутро. Я поднимаю голову. Я кричу. Но это не голос — это чистое пламя. Оно вырывается из меня, как если бы я раскрыл портал на поверхность Солнца.       Темнота ночи мгновенно исчезает, город стал освещен, как в полдень. Но это не дневной свет — это моя сила.       Столб огня поднимается всё выше и выше, взмывая в небо, будто пытаясь достать до Богов, сжечь их Олимп, стереть саму концепцию власти над этим миром. Я ощущаю приближение кого-то могущественного — и вдруг резкий удар, пробивающийся сквозь жар. Пламя из моего рта мгновенно обрывается. Я не сразу понимаю, что случилось. Мир еще горит, но что-то изменилось. Я поворачиваю голову, и вижу их: десятки фигур в масках. Разнообразные животные — орёл, сокол, лиса, кабан, кошка, змея. АНБУ.       Пришли, не прошло и ста лет.       Они стояли кругом, чёткий строй, без колебаний. Лишь холодная, механическая слаженность.       И все сразу начали складывать печати. Я не знаю эту технику, но чувствую её и ощущаю присутствие кого-то могущественного.       Мгновение — и всё сжимается. Пространство закрывается в капсуле, резко стягивается вокруг меня.       В голове темнеет. Звуки исчезают, боль уходит, мир плывёт. Будит меня вырвали из реальности. Ха, нашли пропажу, да ещё и какую-то технику печати наложили, суки.       Всё поглотила темнота. Не знаю, сколько времени я так провёл, будто и не особо много, как внезапно всё вокруг начало меняться.       Я очнулся.       Горизонт горел. Не просто светился — рвался вверх, будто само небо треснуло и изнутри хлынуло пламя. Огненные языки тянулись к облакам, расползались по ним алыми трещинами, превращая их в рваное, дрожащее полотно. В воздухе стоял гул — не звук, а тяжёлое, протяжное давление, похожее на стон чего-то огромного, что уже не может кричать.       Я вдохнул.       Сразу понял, что зря.       Жар ударил в лёгкие, обжёг изнутри, как будто я вдохнул не воздух, а огонь. Горло сжалось, я закашлялся, и с каждым толчком становилось только хуже. Вкус гари оседал на языке, лип к нёбу, к губам, пепел был везде — в дыхании, на коже, в глазах.       Я сделал шаг. Хруст. Я замер. Под ногами было не каменное покрытие. Я медленно опустил взгляд, будто уже знал, что увижу. Кость — нет, позвоночник. Он треснул под подошвой, как сухая ветка.       Я выпрямился и только тогда увидел всё сразу. Тела — повсюду. Разбросанные, лежащие слоями, в позах, в которых их застала смерть. Обугленные, почерневшие, сжавшиеся от жара. Кожа местами лопнула, раскрывая тёмные кости под ней. Где-то остались только сгоревшие до неузнаваемости силуэты, застывшие в движении. Некоторые почти исчезли — только зубы, сжатые челюсти выдают, что это были люди. Другие хуже: лица сохранились. И на них страх. Глаза раскрыты до предела, будто в последний момент пытались увидеть что-то, что уже нельзя было понять. В них застыло неверие, агония, вопрос без ответа.       Я остановился. В нескольких шагах лежал ребёнок. Половина тела превратилась в уголь — чёрная, растрескавшаяся, мёртвая. Вторая осталась почти нетронутой. Рука вытянута вперёд, пальцы сжаты, как будто он пытался дотянуться до чего-то. Глаза открыты. Он смотрит прямо на меня. Я отшатнулся, будто это могло что-то изменить, с усилием оторвал взгляд и поднял голову.       Дома стояли перекошенными скелетами, чёрные, выжженные, с провалившимися крышами и торчащими балками, похожими на сломанные кости. Где-то ещё тлело — медленно, упрямо, с редкими вспышками, когда остатки древесины сдавались и рассыпались в искры. Улицы были завалены: обломки, сгоревшая утварь, куски вывесок, обугленные ткани, которые уже нельзя было узнать. Перевёрнутые лавки, сорванные двери, раздавленные рамы — всё лежало там, где его настиг огонь.       Ветер тянул по улицам горячий пепел, поднимал его и снова укладывал вниз, накрывая всё ровным серым слоем. Нигде не было слышно ни голосов, ни шагов — только редкий треск там, где что-то ещё догорало, и этот гул, который не исчезал, будто сам воздух помнил.       Это не Коноха. Я знал это место всю жизнь. Помнил до мелочей, запахов, до звуков и того, как ложится свет в разное время суток. Но этого не может быть, это невозможно.       Взгляд сам потянулся дальше, сквозь дым, дрожащий от жара воздух, за обломки и проваленные крыши. За чёрными остатками домов я увидел её.       Многоэтажку.       Она всё ещё стояла. Не целиком — лишь каркас, голый, обожжённый, изъеденный трещинами, которые разрезали бетон от основания до верхних этажей. Словно что-то огромное вцепилось в неё и вырвало изнутри всё живое, оставив только оболочку.       Это мой дом.       Я узнал его сразу: по линии балконов, по тому, как шли лестничные пролёты, по окнам на верхних этажах, в которых когда-то горел тёплый свет. Я помнил, как бегал там, как поднимался по этим ступеням, как выглядел двор снизу.       Теперь от этого остался только скелет.       Окна не светились. В них не было ни отражений, ни движения, только чёрные проёмы, пустые, как глазницы, из которых исчезло всё.       Сердце глухо ударило в груди.       Нет. Нет. Нет.       Этого не может быть…       Жар рвёт лёгкие, будто каждый вдох проходит через угли. Запах гари въелся в кожу, в волосы, в сам воздух вокруг. Каждый шаг отдаётся под ногами глухим хрустом — кости ломаются, крошатся, сдвигаются, и этот звук не даёт отрешиться. Я не могу вдохнуть. Не могу отвернуться. Не могу проснуться. Глаза закрываются сами, как последняя попытка спрятаться.       Просто проснись.       Тишина.       Я открываю глаза — и ничего не меняется. Мёртвые всё ещё лежат вокруг, их лица всё так же обращены ко мне, и эти пустые, застывшие взгляды не отпускают. Многоэтажка по-прежнему возвышается среди руин, её стены трескаются, линии расползаются, как если бы она уже начала падать, но держится из последних сил.       Воздух не идёт в лёгкие. Сердце бьётся тяжело, сбивчиво, как будто пытается вырваться наружу.       Я не могу выбраться.       Мысль приходит тихо, но от неё становится хуже.       Я никогда не выберусь.       Резко разворачиваюсь и вижу тела повсюду. Они ближе, чем были секунду назад. Слишком близко. Я делаю шаг назад, потом ещё, пытаюсь бежать — но ноги не слушаются. Подошва скользит, цепляется за что-то мягкое, неровное.       Пальцы.       Они касаются ноги. Я смотрю вниз — обугленная рука с треснувшей кожей, но пальцы… они двигаются. Медленно, неровно, как будто вспоминают, как это делать.       Я спотыкаюсь, падаю, и в тот же момент чувствую, как за одежду цепляются ещё руки. Тянут с разных сторон. Сжимаются.       Они шевелятся.       Губы на лицах дрожат, трескаются, но не открываются.       И вдруг…       Они говорят.       — Ты опоздал.       — Ты всех погубил.       — Ты умрёшь вместе с нами.       Голоса не звучат извне — они внутри, сразу в голове.       Я кричу. Горло рвётся, звук выходит хриплый, сорванный, но даже он не перекрывает их. Руки дрожат, я пытаюсь оттолкнуться, вырваться, но тела тянутся следом. Ползут. Поломанные, неестественные движения, суставы выворачиваются, но они всё равно двигаются.       Их лица не меняются, губы остаются закрытыми.       Но слова продолжают идти.       — Ты виновен.       — Это всё из-за тебя.       Нет…       Звук срывается на вдохе, и я почти не узнаю его в себе.       Я должен проверить дом. Я должен…       Страх сжимает мышцы, не даёт двигаться, но я заставляю себя подняться. Один шаг. Второй. Ноги ватные, но держат. И в какой-то момент это превращается в бег.       Ветер бьёт в лицо, но не приносит прохлады. Он горячий, сухой, с привкусом гари. Всё вокруг расплывается, остаётся только одно — многоэтажка впереди. Её силуэт дрожит в жаре, как будто она может исчезнуть в любой момент.       Я не мог позволить ей исчезнуть. Она — единственное, что осталось!       Чувствую тела под ногами, но не смотрю. Не считаю шаги. Не думаю, на что наступаю. Хруст идёт следом, вязкий, липкий, но я его будто отрезаю от себя. Пепел забивается в лёгкие, каждый вдох режет изнутри, горло сжимается, кашель рвётся наружу, но я не останавливаюсь.       Я начинаю бежать. Я доберусь, увижу их. Поднимусь по лестнице, открою дверь — и всё будет как раньше.       Шаг. Шаг. Шаг…       Я останавливаюсь только у входа в подъезд. Или в то, что от него осталось. Двери нет: её вырвало, разорвало, и выбросило наружу. Проём открыт, чёрный, как рана. Внутри пусто и мёртво.       Захожу, ступени под ногами трещат, крошатся, пепел оседает на коже, на губах. Здесь нет запаха пыли, нет сырости, нет привычной тяжести старого подъезда. Только гарь. Только смерть.       Я поднимаюсь к себе на второй этаж. Я уже знаю, что никого не увижу. Понимаю это ясно, без иллюзий. Но тело не слушает. Глаза сами тянутся вперёд, вглубь коридора. Я жду, что услышу голоса или шаги, хоть что-то.       Переступаю порог квартиры. По привычке оборачиваюсь — закрыть за собой дверь. Она уже закрыта. Не помню, как она захлопнулась. Я моргаю.       …       Где жар? Где пепел, гарь, мёртвые тела?       Я оборачиваюсь. Квартира такая, какой я её помню. Всё на своих местах. Ничего не сдвинуто, не разрушено. На кухне тихо журчит чайник. На столе аккуратно разложены приборы. В окно льётся мягкий свет. Как будто ничего не произошло. Как будто за дверью нет руин. Будто это обычный день.       Я не успеваю сделать шаг — из коридора вылетает знакомая фигура. Рывок — и руки обхватывают меня за талию. Холодные. Знакомые.       Никита, мой младший брат.       Мгновенно я замираю. Он жив, он здесь. Я чувствую его странную прохладу кожи, дыхание, пальцы, сжимающие ткань рубашки, как раньше, когда он боялся грозы.       — Макс, ты вернулся!       Я не дышу.       Нет… Нет… Нет, нет, нет, нет.       Он погиб. Я помню этот день. Мы играли на детской площадке. Снаряд. Грохот. Крик. И его больше не было. Но он здесь.       Он смотрит на меня снизу вверх, глазами, в которых есть жизнь. Как тогда.       Мир пошатнулся.       Я чувствую его тепло, но знаю, что этого не может быть. Я сжимаю его плечи, вглядываюсь в лицо.       — Ты… настоящий?       Брат улыбается.       — Конечно, братик, всё хорошо, как раньше.       Я не выдержал. Слёзы прорвались, словно прорвавшаяся плотина. Я сжал его в своих руках, крепко, отчаянно, боясь, что если ослаблю хватку — он исчезнет.       — Как же я скучал по тебе…       Голос дрожал. Я не хотел отпускать и не мог. Он пах так же, как тогда в детстве. Домом. Теплом. Я всхлипнул, зарываясь лицом в его волосы.       — Прости… Я не смог…       И тут он тоже заплакал. Я почувствовал, как его маленькие плечи вздрогнули. Капли упали мне на шею.       — Не плачь, Макс, пошли к маме и папе…       Я не раздумывал. Он повёл меня за руку, а я следовал. Стены были чистыми, мебель — нетронутой. Всё точно так, как я помнил. Никакого пепла, никакого разрушения. Я поверил. Пусть даже на мгновение, вопреки здравому смыслу. Я хотел в это верить. Мы зашли в зал. Я поднял голову… И мир обрушился.       Они стояли там. Мама. Папа. Но это были не они. Их лица… были искажены в кошмарных гримасах. Их глазницы были пусты. Чёрные, как бездонные дыры, которые могли засосать в себя свет. Рты вытянуты в невозможной форме, словно они застыли в бесконечном беззвучном крике. И они смотрели прямо на меня.       Я застыл. Сердце остановилось. Мир замер вместе со мной.       — Братик, смотри… Они тоже скучали.       Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я не мог дышать. Я не мог оторвать взгляда. Они не двигались. Просто стояли там, смотрели на меня. И тогда я сделал единственное, что мог. Оглянулся на брата. И всё стало ещё хуже. Его лицо… Оно уже не было лицом моего брата. Где-то глубоко внутри я знал, что это должно было случиться. Но моя душа разорвалась в этот момент. Глазницы чёрные, пустые, бездонные. Рот вытянут в невозможном крике, но звука нет. Кожа стянулась, потрескалась, словно маска, слишком долго носившая чужую улыбку.       Я отпрянул. Отшатнулся. Потерял равновесие и упал на пол, ударившись локтем. Я дрожал. Дыхание сбилось, грудь ходила ходуном, но я даже не пытался восстановить его. Меня трясло. От страха. От осознания. От ужаса, который вполз мне в череп и разъедал изнутри.       И тогда я засмеялся. Громко. Безудержно. Заливисто. Как никогда прежде. Это была истерика. Это был смех человека, у которого забрали всё. Который потерял даже самого себя. Я сходил с ума. Смех разрывал мне горло. Я не мог остановиться. Челюсти болели, воздух рвал лёгкие, но я всё смеялся.       Руки тянулись ко мне. Чёрные глазницы родителей приближались. Они падали на меня, их пальцы впивались в кожу.       И тогда… Что-то прорвало тишину. Крик. Не мой, чужой. Кто-то схватил меня. Я почувствовал, как пальцы вцепились в мою руку — крепко, больно, резко.       Меня дернули назад. Я взревел, закручиваясь, пытаясь вырваться.       — Нет! Нет, я хочу здесь остаться! Здесь мой дом! Здесь моя семья!       Но что-то не так. Эти руки — тёплые. Они не мертвые. Меня тащили наружу. Я сопротивлялся, брыкался, как зверь в ловушке.       — Макс! Очнись, блять!       Я узнал этот голос, открыл глаза и вышел в реальность. Или, по крайней мере, то, что от неё осталось. Дыхание сбивалось, мир кружился, тело было ватным. Я не понимал, где я.       Даня держал меня за плечи. Его пальцы впились уверенно, но без боли — не удерживали, а как будто проверяли, на месте ли я. Хватка была крепкой, живой, слишком настоящей после всего, что только что было. Я впился взглядом в его лицо, пытаясь зацепиться за детали, убедиться, что он не расплывётся, не потечёт, не треснет, как всё остальное.       — Что… это было? — голос вышел сорванным, обрывками, будто я только что учился говорить заново.       Он усмехнулся краем губ, но в глазах осталась настороженность, холодная, собранная, как у человека, который уже понимал больше, чем говорит.       — Эффект печати, — спокойно бросил он, чуть наклонив голову, будто разглядывал меня. — Той, которой тебя сковали. Классика ужасов, да?       Слова прозвучали почти легко, но слишком ровно, без лишних интонаций, как будто он специально их упрощал. Как будто не хотел, чтобы я зацепился за что-то глубже.       Я не мог дышать. Мысли не собирались в цепочку, распадались, ускользали. Я резко схватил его за руку, сжал сильнее, чем нужно, проверяя — тепло, плоть, реальность.       — Что ты здесь делаешь? — выдохнул я, глядя на него так, будто от ответа зависело, не исчезнет ли он прямо сейчас.       Тишина.       Даня смотрел на меня своими голубыми глазами, не отводя взгляда. Те же лицо и голос, всё знакомое — но в глазах было что-то, от чего внутри холодело. Не страх и не сожаление. Принятие. Спокойное, окончательное, как у человека, который уже сделал выбор и не собирается его менять.       — В будущем ты всё поймёшь, — сказал он тихо, почти мягко. — А сейчас… прости.       Боль вошла без предупреждения. Резко. Как будто меня проткнули насквозь чем-то раскалённым. Я опустил взгляд и не сразу понял, что вижу.       Его рука была у меня в груди.       Пальцы сжались вокруг чего-то внутри, и в этот момент тело дёрнулось само. Я попытался закричать, но звук застрял, зацепился за горло, не вышел.       Я поднял глаза.       Он смотрел на меня так же нежно, как раньше. Почти с сожалением.       И в тот же момент его кожа начала рассыпаться.       Сначала по краям. Плечи, рука, лицо — всё шло трещинами, распадалось, как сухой песок, сыпалось вниз. Он исчезал прямо передо мной, но хватка не ослабевала до последнего.       Мир завертелся. Он рушился, сжимался, закручивался в спираль, превращая реальность в размазанные мазки пламени. Меня тянуло вдаль, за горизонт огня, и я не мог сопротивляться. Ветер резал кожу, одежда полыхала, но боли не было — только странный, жгучий холод в груди, будто там осталась пустота.       Я летел прочь… и в следующий миг что-то схватило меня.       Крепкая рука. Она вцепилась в предплечье, остановив меня резко, без инерции, будто весь разогнанный мир просто обрубили. И в тот же момент по коже прошёл необычный холод.       Он не просто коснулся — он вытеснил всё остальное. Весь жар, всё пламя, весь огонь этого места исчез, как будто его никогда не было. Осталось только это ощущение — тонкое, режущее, до костей. Такое, будто любое лишнее движение — и что-то внутри просто оборвётся.       Я дёрнулся, голова закружилась, и взгляд сам поднялся вверх.       Красный глаз.       Шаринган.       Дыхание застряло в груди. Красный глаз пылал в глазнице Леонида. Тот самый пациент.       Что… что он здесь делает?       Он держал меня легко. Без усилия. Как будто я ничего не весил. Будто не было ни скорости, ни падения, ни мира вокруг.       Леонид смотрел на меня, как на фигуру на доске. Без эмоций или сомнений.       — Ты правда думал, что у тебя был выбор?       Голос прозвучал спокойно.       Он отпустил меня. Я провалился в пустоту.       Треск. Гул.       Взглядом я наткнулся на нечто огромное и металлическое — военную машину с корпусом, как у танка, но вместо башни — прямоугольная конструкция с десятками круглых отверстий. Она выдала оглушительный рёв. Пламя вырвалось из жерл. Снаряды вылетели в воздух, оставляя огненные хвосты. Рядом с машиной стоял человек.       Я узнал его: Александр.       Он спокойно курил. Даже не дрогнул, когда огонь полыхал за его спиной. Он увидел меня, но не удивился.       Просто выпустил струю дыма и спокойно сказал:       — Это просто работа.       Тут же с улетел дальше. Повернулся в воздухе. Смотрел вперёд.       После увидел его — огромный ядерный гриб, ужасающий, всепоглощающий. Его тень накрывала мир. Но в воздухе на фоне этого ада парил силуэт.       Я летел прямо к нему. Ноги сомкнуты. Руки раскинуты в стороны. Я знаю это лицо. Наруто. Но не тот, кого я знаю – этот был другим, более взрослым. Его окутывала аура. Она пульсировала, переливалась всеми цветами, словно расколотая призма. Но была неестественной.       Чуждой. И его тело… было покрыто десятками глаз. Они смотрели в разные стороны и моргали в разнобой.       Неведомая сила притянула меня к нему, и я остановился перед его лицом — мы оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга.       Он улыбнулся и прошептал тихим, зловещим голосом:       — Ты уничтожил мой мир… А я уничтожил твой.       Мир перед глазами задрожал. Пошли чистые, острые трещины, раскалывающие всё вокруг, словно стекло под натиском невидимой силы.       Я уже видел это раньше в машине скорой помощи перед самой катастрофой.       Треск. Мир лопнул, и огромные осколки реальности разлетелись во все стороны.       Я провалился в пустоту, сердце забилось в груди с новой силой, и я распахнул глаза.