Глава 1.2: Тяжёлый разговор

      Свет ударил в глаза так резко, будто кто-то воткнул раскалённые иглы прямо под веки. Я дёрнулся, жадно хватая воздух, и на секунду не понял, где нахожусь. Перед глазами всё ещё стояли огонь, чёрные глазницы, трещины на небе. Сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас вырвется из груди.       Свет был слишком ярким. Я зажмурился, тяжело дыша, и только через несколько секунд понял, что больше не чувствую жара. Нет ни запаха гари, ни пепла во рту. Нет рук, которые тянутся ко мне из темноты.       — Где… я?       Губы едва двигаются, горло пересохло, голос срывается на хрип. В нос бьёт запах лекарства и старого дерева. Веки дрожат, зрение мутное, комната плывёт перед глазами. Я пытаюсь двинуть рукой, но мышцы не слушаются, пальцы дрожат. Тело чужое… слишком лёгкое. Сердце сжимается, внутри холодеет. Я пытаюсь приподняться, но тут же чувствую резкую боль в боку — как будто мышцы прорезает калёное лезвие. Перед глазами темнеет, грудь судорожно вздымается.       Тьфу…       Слабый смешок, но больше от паники, чем от облегчения. Голова откидывается назад, взгляд поднимается к потолку. Тело полностью подчиняется мне… но оно не моё.       Что-то всё ещё гудит в ушах, но сознание проясняется. Я моргаю, заставляя зрение сфокусироваться. Комната старая, обшарпанная. Белые стены с желтоватыми пятнами, потрескавшаяся краска, окно занавешено тонкой тканью, за которой едва пробивается свет. За стеклом едва виден смазанный силуэт деревьев, но сами улицы неразличимы.       Больничная палата… Но не современная. Нет ни капельницы, ни мониторов. Всё слишком… примитивно.       Перевожу взгляд на руки. Ладони тонкие и нежные, пальцы короткие — не мои. Я уже знаю это, но каждый раз смотреть на них — странное ощущение. Опускаю их на простыню, сжимаю в кулаки. Сила возвращается, но тело слабое, побитое.       Под тонкой больничной рубашкой ощущались перевязки. Грубая ткань тёрлась о кожу, местами неприятно тянуло. Значит, кто-то всё-таки позаботился. Не бросили.       Медленно осматриваю комнату. В углу стоит старая тумбочка, на ней графин с водой. Рядом деревянный стул, покрытый слоем пыли. В воздухе стоял запах лекарств, влажной ткани и чего-то затхлого, старого, как будто сама комната слишком долго помнила чужую боль.       Это точно не моя больница, к которой я привык… В памяти вспыхивают картинки: стерильность, оборудование, белый свет ламп, приглушённые шаги медсестёр.       Голова всё ещё гудит, но я заставляю себя сосредоточиться.       Это снова реальность. Я вернулся в этот мир в теле Наруто. Вода. Мне нужно попить.       Я тянусь к графину на тумбочке, но мышцы в руке отзываются резкой болью. Стиснув зубы, всё же беру стакан и медленно подношу к губам.       Вода прохладная, неприятно отдаёт металлом, но это неважно.       Голова… Сильно же мне досталось. Тяжесть давит на череп, мысли разбросаны, словно кто-то встряхнул коробку.       Даже вспоминать не хочется тот ужас, которым обернулся праздничный день. Все вокруг веселились, ели, наблюдали за фейерверками, пока я не решил устроить огненное шоу на всю деревню, уверен, что после моей выходки праздник тут же закончился. Голоса, смех, превращающийся в насмешки. Удары, вонь пота и крови. Глухой хруст костей, а Наруто всё поднимался и поднимался.       Я помню, как внутри меня всё кричало, как ненависть сжигала меня сильнее, чем их удары, и как Курама нашёптывал свои слова.       Но дальше…       Огонь. Крики. АНБУ.       И теперь — эта больничная палата.       Я жив.       Но, чёрт возьми, какой ценой? Мой план не вмешиваться в канон потерпел сокрушительное фиаско.       И похоже, я совершил своё первое убийство. Вряд ли они успели спасти того шиноби, который стоял ближе всех ко мне. Я помню, как его кожа вздулась пузырями, как плоть закипела, как он даже не успел закричать. Он просто превратился в горстку пепла, развеянного пламенем, которое вырывалось из меня. Но я ничего не чувствую, нет сожаления или страха, нет осознания тяжести содеянного. Как будто его существование не значило ничего, он просто был на пути.       Я понимаю, что должен был бы что-то почувствовать. Первое убийство должно было оставить во мне след, шок, внутренний надлом, но его нет. И этот факт пугает меня больше, чем сам акт убийства.       Что, если я уже меняюсь? Что, если эта сила начинает мне нравиться? Что, если в следующий раз, когда кто-то будет умирать, я не отвернусь, не испугаюсь, не попытаюсь остановиться…       А буду ждать этого?       Мысль ударила неожиданно, и от неё стало холоднее, чем от любого кошмара. Потому что я помнил это чувство. Помнил, как внутри что-то радовалось, когда шиноби начали бояться. Как хотелось, чтобы они кричали громче. Чтобы поняли, что чувствовал Наруто все эти годы.       Кстати, хорошо, что я вообще ещё жив.       После всего, что произошло, старый добрый дедушка Хирузен вполне мог просто запечатать Девятихвостого заново, заодно избавившись и от Наруто, и от меня. Быстро, чисто. Ради всеобщего блага.       Это была бы его благодарность за жертву Минато и Кушины.       А он ведь действительно благодарен.       Так благодарен, что после их смерти снова стал Хокаге.       Я усмехаюсь про себя. Великий лидер, защитник деревни, мудрый и добрый старик, который позволил, чтобы их сын жил в нищете, презираемый теми, кого его родители спасли. Так почему он не убил меня? Почему я всё ещё дышу?       Очевидно, я ему нужен. Но для чего? Я перешагнул черту. Я убил — и это не была глупая шалость, не детское нарушение правил, а чистое разрушение, которого они боялись больше всего. И всё же они не избавились от меня, значит, у них есть план.       Я закрыл глаза. Сердце всё ещё стучало слишком быстро, мысли крутились в голове, цеплялись друг за друга, не давая ни секунды тишины. Тревога застряла где-то в горле, тяжёлая, вязкая, и не давала нормально вдохнуть.       Дверь в палату резко открылась.       Скрип петель полоснул по ушам, за ним — быстрые шаги. Кто-то вошёл.       Я не двигался. Просто слушал.       — Вы уже пришли в себя, — голос звучал мягко, почти заботливо, но в нём не было настоящего волнения. Только привычная, выученная интонация человека, который говорит это по десять раз в день.       Я медленно открыл глаза.       У кровати стояла медсестра. Молодая, с аккуратно собранными волосами и уставшим лицом, которое пыталось выглядеть бодрее, чем было на самом деле. На губах держалась вежливая улыбка — слишком ровная, привычная, чтобы быть искренней. Её взгляд быстро скользнул по перевязкам, задержался на лице, потом снова вернулся к груди и рукам.       Я задерживаю дыхание.       Мысли путаются, сбиваются в один тяжёлый клубок. Я здесь. Снова в этом мире. Чувствую простыню под пальцами, боль под бинтами, слышу скрип двери, голос медсестры, шум за окном.       И вдруг до меня доходит.       Я управляю телом.       Не Наруто.       Я.       Осознание накрывает резко, почти болезненно. В переулке я двигался сам. Сам поднялся на ноги. Сам кричал. Сам чувствовал, как напрягаются мышцы, как дрожат руки, как горит кожа.       Я не наблюдал за ним.       Я был им.       Я даже не заметил, когда это произошло. Не понял, в какой момент перестал быть голосом в голове и стал тем, кто смотрит этими глазами, дышит этими лёгкими, двигает этими руками.       Я смотрю на свои руки.       Они дрожат, но не из-за страха, а из-за осознания. Это не просто чужое тело, в котором я застрял. Не оболочка, не клетка, не место, откуда я наблюдаю. Я чувствую каждое движение пальцев, напряжение в мышцах, тяжесть ладоней на простыне. Я управляю им.       Но тогда… что случилось с Наруто?       Я не слышу его. Не чувствую его мыслей, его эмоций, его страха, его раздражения. Внутри слишком тихо. Я один?       Или теперь уже он заперт где-то глубже, так же, как до этого был заперт я? Что, чёрт возьми, произошло?       — С вами всё в порядке? — спрашивает медсестра, её голос мягкий, но совершенно пустой.       Я вздрагиваю, вырываясь из размышлений. Сердце стучит быстрее, паника заполняет грудь. Взгляд бегает по комнате, пытаясь найти точку опоры. Всё кажется размытым, ненастоящим. Губы дрожат, и я знаю — это момент, который я не должен провалить. Но я не знаю, какие слова подойдут.       — Спасибо, я чувствую себя хорошо...       Я выдыхаю, голос звучит слабо.       — Не за что. Главное, что вы очнулись, — медсестра подходит ближе, её голос звучит спокойно, но я не могу сказать, что это меня успокаивает. — Вам нужно немного отдохнуть, но если что-то будет беспокоить не стесняйтесь звонить в колокольчик, — она указывает на тонкую нить у изголовья кровати, ведущую в коридор.       — Да, конечно… — я киваю, чувствуя, как напряжение немного спадает, но в душе остаётся пустота.       — К вам скоро придёт гость, — медсестра говорит это с лёгким смешком, но я сразу настораживаюсь.       — Гость? — мой взгляд фокусируется на её лице, но я не понимаю, о чём она.       — Да, — она снова улыбается, но в её тоне появляется намёк на что-то… предопределённое. — Вам нужно немного отдохнуть, а потом вас посетит кое-то важный.       — Кто? — внутри всё сжимается, как будто что-то не даёт мне расслабиться. Почему мне вообще об этом говорят? Кто может прийти ко мне в этой больничной палате?       — О, не переживайте. Всё будет в порядке, — она кивает, заметив моё недоумение, и, немного помедлив, добавляет, — просто человек, с которым вам нужно поговорить.       Мне не нравится, как она это сказала. Как будто я не имею выбора.       — Ладно, — отвечаю я, слабо пытаясь скрыть растерянность. — Я подожду, обещаю никуда не уходить, — с улыбкой говорю я.       Медсестра кивает, её взгляд задерживается на мне на секунду дольше, чем нужно, но я не успеваю ничего спросить — она уже выходит, оставляя меня в тишине.       Я остаюсь один, слушая, как за дверью затихают её шаги. В комнате снова воцаряется эта стерильная, давящая пустота. В висках ещё пульсирует напряжение, но я стараюсь собраться с мыслями.       Моя первая встреча с этим миром уже была странной, но теперь ещё и гость?...       Кто это может быть? Кто-то из местного КГБ, решивший задать мне пару неудобных вопросов? Сам Хирузен, который захочет лично посмотреть, что именно произошло в переулке? Или кто-то, о ком я пока даже не догадываюсь?       Может, стоит просто закрыть глаза, выдохнуть и ждать? Но чем больше я думаю об этом, тем сильнее ощущаю тревогу, словно что-то неизбежное уже движется ко мне, а выбора у меня нет. Нет смысла гадать, кто придёт. Лучше разобрать то, что уже было.       Итак. Я напугал Наруто. Он побежал прочь. Упал в переулок. Появились шиноби.       И среди них тот самый, с которым мы уже встречались.       Что они там делали?       Обычные шиноби в переулке, подальше от глаз? Не верю. Вероятно, они обсуждали какие-то тёмные дела, возможно, что-то, что не должно было попасть в чужие уши.       Понятно, почему им не понравилось, что кто-то упал с неба прямо к ним. Но всё как-то слишком удачно сложилось. Не в том плане, что хорошо. А в том, что каков был шанс наткнуться на подобную группу людей, в таком месте, при таких обстоятельствах?       Это не случайность. Ловушка? Не знаю, у меня слишком мало информации.       Они начали избивать Наруто. Это можно было ожидать. Люди ненавидят его, боятся, ищут любой повод сделать его жизнь ещё хуже. Но почему так жестоко? Это не было обычной вспышкой злобы, не было единичной местью за что-то. Они били систематично, методично, как будто хотели сломать его полностью. Но зачем? Наруто уже был изгоем, уже терпел это с детства, уже знал своё место в их глазах. Им было недостаточно? Они хотели, чтобы он не смог больше подняться?       Или… Они хотели, чтобы он сломался окончательно. Но кунай. Зачем бросать кунай? Бить, унижать — одно дело. Но попытка убить?       Даже самые ненавидящие его жители Конохи знают, что если Наруто пострадает, печать Курамы может разрушиться. Они понимали, что Девятихвостый может вырваться наружу.       Тогда зачем? Они не могли быть настолько глупыми. Они не просто хотели причинить ему боль. Они хотели спровоцировать что-то большее. Но кто дал им право на это? И самое интересное — что произошло после.       Меня избивали. Я был на грани, а потом Лис заговорил. Он нашёптывал, подталкивал, он играл на моей боли, на моей ненависти, на всём, что я чувствовал в тот момент. Он убедил меня принять его силу. Я согласился, и затем всё исчезло. Я оказался в его тюрьме.       Темница Зверя. Огромные прутья, покрытые тенями, тёмная вода, разлитая по полу, давящее, зловещее присутствие.       И он. Курама. Он ждал меня. Я принял его силу, но что он получил взамен? Он знает — он прямо сказал: «Ты не из этого мира».       Существо, которое прожило тысячи лет, которое видело эры сменяющихся шиноби, войны, подлость людей, их страх, их ложь — оно сразу замечает подобное. Курама видел сквозь меня. Не просто почувствовал моё присутствие, он понял, что я чужой. Не просто гость, не просто сбитый с толку человек. Я не должен был быть здесь. И это пугает. Если он понял это… Что ещё он знает обо мне? Я сомневаюсь, что он просто принял факт моего существования и решил оставить его без внимания.       Я устроился в кровати поудобнее, преодолевая ноющую боль, которая то притихала, то снова давала о себе знать. Каждое движение отзывалось неприятной тягой внутри, но я всё равно не мог удержаться — нужно было найти хотя бы такое положение, в котором можно было бы дышать спокойно.       Курама знал обо мне. АНБУ не пытались спасти, только подавить. Эти шиноби действовали так, будто за их спинами стояла чья-то рука. Все события, весь этот день — они не могли быть случайностью. Я жив. Я всё ещё управляю телом. Я всё ещё здесь.       Но что дальше? Где Наруто? Что теперь будет со мной?       Я закрыл глаза, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть, глухая, непонятная, давящая. Я не мог позволить этому сломить меня. Мне нужно понять, как играть в эту игру. Потому что, нравится мне это или нет… Я уже стал её частью.       Ещё и этот Девятихвостый-подстрекатель. Умеет же он управлять желаниями других. Всего несколько нашёптываний — и я уже ослеплён ненавистью. Ему бы в психологи с такими навыками. Он не приказывал, не давил, просто говорил, шептал в нужные моменты, в нужные места, когда боль становилась невыносимой, когда ярость превращалась в чистый огонь. Он не заставлял меня злиться, просто направлял, подталкивал, когда знал, что я сам уже стою у края. Видимо, причина моей острой, почти животной злости в последние дни — Курама. Он не просто сидит где-то в глубинах сознания. Он чувствует меня. Изнутри. И, кажется, он искал слабое место — и нашёл.       И не успел я обдумать всё, что хотел, как дверь в палату начала открываться. Я рефлекторно затаил дыхание. По коже пробежал холодок — едва заметный, но неприятный, будто по комнате вдруг прошёлся сквозняк. Я машинально бросил взгляд на окно, ожидая увидеть колышущуюся занавеску.       Но окно было закрыто. Я снова посмотрел на дверь.       В проёме стоял Ирука. Я моргнул, не сразу понимая, почему именно он здесь. В голове проносились десятки вариантов, но этот — нет. Не АНБУ, не Хокаге, не кто-то, кто мог бы ответить на мои вопросы или подтвердить мои худшие догадки.       Он выглядел так же, как я его помнил: протектор на лбу, жилет, усталое лицо. Но сейчас в нём было что-то другое. Взгляд казался тяжелее обычного, плечи были чуть напряжены, будто он долго собирался с мыслями перед тем, как войти. И в его глазах было то, чего я не ожидал увидеть.       Тревога.       Ирука закрыл за собой дверь, остановился у кровати, но не сел. Просто смотрел. Будто пытался что-то проверить, убедиться, что я в порядке, что перед ним действительно Наруто.       Я не знал, что сказать.       — Ты очнулся, Наруто-кун — наконец произнёс он, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение.       Я смотрел на него, понимая, что этот разговор может стать важным. Только вот для кого?       — Ирука… — мой голос звучит слабо, я с трудом пытаюсь собраться, стараясь выглядеть как Наруто, но внутри чувствую, как этот образ начинает растворяться. — Я...       — Ты выглядишь немного ослабленным, — Ирука присаживается рядом, его взгляд внимательный, изучающий, слишком пристальный.       Он будто фиксирует каждое моё движение, оценивает состояние, проверяет.       — Но главное, что ты очнулся. Это важно, ты нам всем нужен, Наруто-кун.       Ирука, казалось, ничего не замечает. Или, может, он просто списывает мою слабость и растерянность на последствия всего, что произошло. Но что, если он подозревает? Что, если он уже чувствует, что перед ним не тот Наруто, которого он знал? Я не знаю, сколько ещё смогу держаться в этом образе.       Я посмотрел на него. Внутри всё ещё бурлили мысли, одна цеплялась за другую, не давая сосредоточиться, но сейчас это было неважно. Передо мной стоял человек, который мог хоть что-то знать. Хоть что-то объяснить.       Я начал рассматривать его лицо. Скользнул взглядом по шраму, по уставшим чертам, по чуть сжатым губам. И остановился на глазах. Что-то в них было не так. Я не мог понять, что именно. Не страх, не злость, не жалость. Что-то глубже.       Я продолжал смотреть в его глаза, и это ощущение становилось только сильнее. Будто я слишком долго стоял на краю чего-то глубокого, тёмного, и ещё немного — и уже не смогу отвести взгляд.       Мысль ударила резко, почти болезненно.       Хватит.       Я моргнул, заставляя себя отвернуться, перевёл взгляд на бинты, на край одеяла, на что угодно, лишь бы вырваться из этого странного ощущения.       — Ирука, могу я задать вам вопрос?       Он слегка рассмеялся, качнув головой.       — Для тебя, Наруто-кун, я Ирука-сенсей.       Точно.       По правилам местного этикета я не могу обращаться к нему просто по имени. Использовать такие обращения можно только с друзьями или близкими людьми. Наруто, конечно, всегда был не самым вежливым, но даже он называл его Ирука-сенсеем.       Я должен быть осторожнее. Любая мелочь может показаться странной, насторожить его. Если он заподозрит что-то, если заметит несоответствие, то начнёт задавать вопросы. А сейчас мне нужны ответы, а не лишнее внимание к себе.       Я кивнул, пытаясь выглядеть естественно.       — Простите, Ирука-сенсей.       — Не переживай, Наруто-кун, я здесь не чтобы тебя учить, — Ирука улыбается, стараясь выглядеть обнадёживающим, как хороший учитель, как тот, кто заботится. — Ты провёл в больнице больше недели, и мы все о тебе сильно переживали. Меня каждый день спрашивали в Академии, когда ты вернёшься.       Я не мог поверить его словам. Я знаю, как относятся к Наруто. Я помню, как они смотрят на него — никто не ждал его, никто не переживал. Всё, что говорит Ирука, — ложь. Его, разве что, Хината ждала. Может быть, Шикамару разок спросил из вежливости, но и всё на этом. Ирука говорит то, что должен сказать, то, что должен услышать Наруто. Но я здесь, и я знаю правду. Я не буду спорить или спрашивать, зачем он врёт — я просто запомню это. Теперь я знаю ещё одну вещь: даже Ирука играет в эту игру.       — Приятно слышать, Ирука-сенсей, передайте всем, что со мной всё хорошо, и переживать не стоит.       Говорю ровным, спокойным голосом, не выдавая ни тени сомнения. Ирука кивает, но я вижу в его взгляде что-то неуловимое, будто он сам не до конца верит в то, что сказал раньше.       — А это вы – тот самый гость, о котором говорила медсестра?       Ирука удивлённо смотрит на меня, но его выражение быстро меняется, будто в голове что-то щёлкнуло, что-то сложилось воедино.       — Аа… Нет, — он чуть расслабляется, усмехается, как будто пытаясь разрядить атмосферу. — Мне повезло находиться здесь по делам, когда ты очнулся, но я знаю, кто должен к тебе прийти.       Он делает паузу, даёт мне секунду, чтобы заинтересоваться.       — Хочешь скажу по секрету?       Я замираю.       Подозрение нарастает мгновенно. Он пытается что-то от меня добиться? Проверяет реакцию? Но я тут же стираю этот взгляд, изображая детскую радость, подаюсь чуть вперёд, как будто не могу удержаться от любопытства.       — Да, конечно! Это будет наш секрет!       Ирука доволен. Он улыбается, подвигается ближе, опирается на кровать локтём, склоняется ко мне.       И шёпотом, будто заговорщик, выдыхает:       — Ну тогда слушай…       Его голос становится ещё тише, почти игривым.       — К тебе сейчас зайдёт Третий Хокаге-сама.       Мир будто на секунду замирает. Не знаю, что почувствовать первым — настороженность или желание понять, чего он хочет. Но одно ясно точно. Хирузен Сарутоби идёт ко мне не просто так.       Ирука отодвинулся, взял меня за плечо, его хватка была тёплой, почти ободряющей, но я чувствовал в этом жесте нечто большее — попытку убедить меня в том, что всё нормально, что волноваться не о чем.       — Почему ты переживаешь? — он чуть склонил голову, его улыбка была слишком лёгкой, слишком уверенной, как будто он действительно не видел ничего странного. — Тот Наруто, которого я знаю, всегда был рад поговорить с нашим Хокаге-самой.       Шутливо сказал он. Я чувствовал, как внутри что-то сжалось. Это была проверка? Попытка сбить моё волнение? Или просто привычная фраза, которая должна была звучать естественно? Я знаю Наруто. Я знаю, что он был бы рад этой встрече. Вот только для меня эта встреча несёт большую опасность.       Я ответил спокойным, детским голосом, стараясь, чтобы звучало естественно:       — Ну, я только проснулся. Вы сказали, что я провёл здесь неделю, и я не до конца пришёл в себя.       Слова прозвучали ровно, без намёка на тревогу, но внутри я внимательно следил за реакцией Ируки. Он слегка кивнул, его взгляд смягчился, будто он действительно поверил, что я всё ещё немного растерян и ослаблен.       — Ну да, это логично, — усмехнулся он, чуть ослабляя хватку на моём плече. — Всё-таки ты многое пережил.       Это прозвучало слишком просто. Как будто он не хотел углубляться. Как будто он знал больше, но предпочитал не затрагивать того, что действительно важно. Я делаю вид, что просто принимаю его слова, но внутри понимаю — этот разговор ещё не закончился. Теперь главное — посмотреть, как поведёт себя Хокаге.       Я чувствую приближение.       Ощущение, будто воздух становится плотнее, будто невидимое давление заполняет комнату, проникает в стены, оседает на коже, заставляет мышцы напрячься рефлекторно, даже если я стараюсь не выдавать себя.       Дверь открывается. Не резко, не властно, но в этом движении есть что-то давящее. Как будто этот момент уже решён, как будто я уже внутри чего-то, что не могу остановить. Входит он.       Хирузен Сарутоби.       Старик входит спокойно, с мягкой улыбкой и взглядом, полным доброты. Он не давит, не угрожает, а наоборот, заботливо создаёт атмосферу безопасности и покоя. Бело-красное одеяние, тяжёлое, подчёркивающее его статус, его положение, власть. Шляпа Хокаге, та самая, которую он носит во второй раз, как напоминание, что после смерти Четвёртого он вернулся на трон. Козлиная бородка, пигментация на лице, бородавка на носу — всё то же, что я помнил.       Но взгляд… Глубокие морщины под глазами, но он не выглядит усталым.       Ирука встал, его движения были быстрыми, но не суетливыми, скорее отработанными годами дисциплины. Он поклонился Хокаге, сдержанно, уважительно, но без излишнего рвения.       — Хокаге-сама.       Голос его был ровным, но я уловил в нём нотку напряжения. Он не задержался, не посмотрел на меня, не сказал ничего лишнего — просто спокойно отошёл в угол комнаты, будто понимая, что этот разговор не для него.       Хирузен делает медленный шаг вперёд, приближаясь ко мне. Не торопится, не давит, но его присутствие заполняет всю комнату.       — Рад видеть тебя в сознании, Наруто, — его голос мягок, но я улавливаю в нём ту непоколебимую уверенность, что присуща человеку, который держит на своих плечах всю деревню. — Как ты себя чувствуешь?       Я не тороплюсь с ответом, делаю вид, что только сейчас начинаю осознавать, где я нахожусь. Медленно моргаю, словно сонный, слабо хмурюсь, будто пытаюсь разобраться в своих ощущениях. Мне нужно отвечать ему так, будто я Наруто. Вопрос только в том : добавлять «Даттебаё» в каждое предложение, или через одно? Усмехнувшись самому себе, я начал говорить.       — Всё ещё чувствую себя немного странно, но в целом нормально, спасибо вам, старик Хокаге — отвечаю я, слабо пожимая плечами.       — Это хорошо, — Хирузен кивает, подходя ближе к моей кровати. Его движения неторопливы, выверены, словно он не просто говорит со мной, а даёт понять, что торопиться некуда. — Я всегда считал, что молодые восстанавливаются быстрее. Вот я в твоём возрасте…       Он чуть улыбается, словно вспоминая что-то далёкое, но в этом воспоминании нет ни сожаления, ни усталости.       — Наверное, вам сложно отдохнуть, когда столько работы, — подмечаю я, решая поддержать этот тон.       Хирузен тихо усмехается, взглядом скользя по комнате.       — Ох, работа – это одно. А вот когда память начинает подводить, это уже проблема. Ты ведь не сталкивался с таким?       Я медлю, на секунду задумавшись, но затем изображаю лёгкую растерянность.       — Ну… иногда бывает сложно вспомнить что-то мелкое.       Хирузен мягко кивает и продолжает доверительную беседу, осторожно подходя к нужному вопросу:       — Я говорил с твоим врачом. Он сказал, что у тебя была серьёзная травма головы, и ты можешь не помнить произошедшее. Расскажи, что именно ты помнишь из того вечера?       Я напрягаюсь на долю секунды, но тут же беру себя в руки. Это шанс. Возможность избежать неудобных вопросов.       Я морщу лоб, будто пытаюсь вспомнить, изображаю замешательство:       — Почти ничего не помню. Помню темноту, боль, какие-то смутные крики... потом очнулся здесь. Всё было как в тумане.       Хирузен сочувственно кивает, понимающе улыбается.       — Это нормально, память может возвращаться медленно. Главное, что ты пришёл в себя.       В его голосе нет ни намёка на сомнение, только спокойствие и забота. Он ведёт беседу мягко, без давления. И это работает. Я чувствую, как напряжение в плечах немного спадает. Это не допрос, не ловушка. Это просто разговор. Хирузен аккуратно направляет беседу, спрашивает про мелочи — как я себя чувствую, всё ли в порядке, не болит ли что-то. Разговор переходит к простым, обычным вещам, и я сам не замечаю, как начинаю ему доверять, расслабляюсь и успокаиваюсь.       Хирузен мягко кивает, делая вид, что между делом спрашивает:       — Но, думаю, некоторые вещи ты всё же помнишь? Например… твой розыгрыш с запиской?       Я замираю на секунду, но тут же изображаю полное непонимание.       — Записка?... — нахмуриваюсь, будто пытаюсь вспомнить. — О чём вы, Хокаге-сама?       Хирузен не спешит отвечать, его глаза внимательно изучают моё лицо.       — Ты метнул бумажный сюрикен с запиской о своём похищении, — поясняет он, будто невзначай.       — А… Да… Простите за это. — я смотрю на него с наигранной виноватостью, потираю шею. — Так это дошло до вас?       Хирузен вздыхает, но в его голосе нет ни капли раздражения, только лёгкая усталость.       — Разумеется. Ты же не думал, что мы просто проигнорируем похитительскую записку, оставленную прямо у резиденции Хокаге?       Я пытаюсь скрыть ухмылку, изображая стыд, но внутри понимаю: он наблюдает за мной. Изучает.       — Ну, это был всего лишь розыгрыш… — говорю неуверенно.       — Который привёл к тому, что половина стражи Конохи была поднята по тревоге, — подмечает Хирузен, но его глаза тёплые. Он даже чуть улыбается.       — Честно говоря, я не думал, что они воспримут это так серьёзно…       — Вот именно, Наруто, — Хирузен глубже опускает шляпу на голову, скрывая взгляд. — Иногда последствия наших поступков выходят за пределы нашего понимания.       Он выжидает, позволяя мне самому додумать смысл его слов. Он внимательно смотрит, а затем качает головой.       — Ты, Наруто, настоящий источник хаоса, пожалуйста, не делай так больше.       Я улыбаюсь чуть шире, позволяю себе чуточку расслабиться.       — Хорошо, Старик-Хокаге. — Усмехаясь говорю я, это ведь действительно было очень смешно.       Хирузен сочувственно кивает, понимающе улыбается.       — Я должен спросить, — продолжает он, — ты действительно не помнишь, что случилось после этого?       Я смотрю на него, изображая полное недоумение, словно пытаюсь уловить смысл вопроса.       — Я… просто веселился, видел, как люди бегают, паника, всё такое… А потом… Тьма. Боль. Какие-то смутные крики. А потом я очнулся здесь. Всё как в тумане.       Хирузен внимательно наблюдает за мной, затем медленно кивает.       — Ох, Наруто, я уже давно понял, что чем старше становишься, тем больше ценишь тихие вечера.       Старик решил поговорить о старости? Я смотрю на него с лёгким любопытством, приподнимая брови.       — Вам не нравится шум?       Хирузен усмехается, покачивая головой.       — Ха! Ну, не то чтобы совсем… Но знаешь, когда я был моложе, я тоже мог бегать, прыгать, устраивать всякие проделки. Хотя до тебя мне, конечно, далеко.       Я прищуриваюсь, пытаясь представить Хокаге, устраивающего розыгрыши. Как-то это не особо укладывается в голове.       — Что, правда? Вы тоже были проказником?       — О, ещё каким! Например, однажды, давным-давно, я подменил Данзо его официальное письмо к даймё на рецепт домашнего тофу. Он подписал, не читая – как всегда. Потом весь день бегал, пытаясь объяснить, почему в послании к правителю Страны Огня написано: «Секрет в том, чтобы варить на медленном огне и добавлять кунжут в самом конце». Ах, какие у него были глаза! Злые, как у разъярённого кабана. Но ведь ничего страшного не случилось. Только немного посмеялись… ну, я точно.       Он смеётся, чуть склонив голову, будто вспоминая тот день. Я невольно улыбаюсь, представляя себе мрачного и вечно серьёзного Данзо, бегущего за молодым Хирузеном с криками.       — Ого, никогда бы не подумал.       — Знаешь, Наруто, вот что интересно – люди чаще всего запоминают не то, что случилось, а то, что они чувствовали в тот момент.       Я задумываюсь.       — Да, наверное…       Я ловлю себя на том, что разговор действительно расслабляет меня. Словно это просто тёплая беседа с дедушкой, вспоминающим молодость. Но где-то на задворках сознания я понимаю — это не просто ностальгия.       — Наруто, скажи, а что ты чувствовал в тот момент, когда на тебя напали? Когда тебя избивали?       Я не успеваю сдержать реакцию — плечи дёргаются, по спине пробегает ледяная дрожь, на меня накатывает злость на тех шиноби.       Хирузен не торопится. Он не повторяет вопрос сразу, даёт мне момент осознать его. Позволяет этому холоду разлиться внутри. Я чувствую его взгляд — спокойный, испытующий, но при этом мягкий.       — Что ты чувствовал в тот момент? Не торопись, подумай хорошенько.       Я пытаюсь взять себя в руки, но в груди всё равно что-то сжимается.       Я чувствую, как у меня перехватывает горло, и быстро подбираю слова. Главное — сказать то, что он ожидает услышать. Обычную, нормальную реакцию на то, что произошло.       — Я… Я был напуган. Мне было больно... Я не понимал, за что они это делают...       Сарутоби слегка склоняет голову, но не прерывает меня. Я делаю короткую паузу, затем добавляю, стараясь звучать естественнее:       — Я… Я просто не мог поверить, что это происходит. Они ненавидят меня. Они избивали меня без какой-либо причины.       Это должно звучать правдоподобно. Достаточно, чтобы соответствовать ожиданиям. Хирузен молчит, словно переваривает мои слова, а затем медленно кивает.       — Наруто, а ты помнишь, что чувствовал, когда один из них бросил в тебя кунай?       Голос Хирузена остаётся мягким, почти заботливым. Я отвожу взгляд, делая вид, что вспоминаю.       — Это было… неожиданно. Я… не сразу понял, что происходит.       Слова даются с трудом. Не потому, что я не могу придумать правдоподобный ответ, а потому, что в голове ещё слишком живо вспыхивает картина: холодный металл, рассекающий воздух, вспышка ярости, выбивающаяся наружу…       Я делаю вдох, смягчаю голос.       — Наверное, страх. Да… Мне было страшно.       Хирузен слегка склоняет голову набок, не перебивает, не задаёт новых вопросов. Он просто смотрит, и это хуже, чем любые слова.       — Но больше всего… Наверное, было больно не от удара, а от того, что это… шиноби Конохи.       Это правда. Лучшая ложь всегда замешана на правде.       — Я не понимал, почему. Почему они готовы были убить меня?       Молчание затягивается, но я не поднимаю глаз. Пусть думает, что мне тяжело говорить, пусть верит, что я ребёнок, которому просто страшно.       — Это понятно, Наруто. Такие вещи… они оставляют след.       Хирузен какое-то время молча смотрел на меня, словно пытался разглядеть нечто глубже за обычной детской маской. Потом тихо, почти по-отцовски спросил:       — Скажи мне, Наруто… Ты бы когда-нибудь стал лгать мне?       — Конечно нет! Я никогда не стал бы врать вам! — слова слетают с губ быстрее, чем я успеваю их осознать. Сердце грохочет в груди, а в животе зарождается липкий страх.       И тут его взгляд становится ещё острее. Голос ровный, холодный, безжалостный, будто сталь, перерезающая воздух.       — Тогда почему вначале ты сказал, что ничего не помнишь?       В комнате становится душно.       — Я вижу, что ты всё прекрасно помнишь.       Удар. Как молния, разрывающая моё сознание. Я чувствую себя пойманным в ловушку. В голове хаос. Всё, что я строил — осторожные слова, заминки, сбивчивые фразы — в одно мгновение рассыпается, как карточный домик.       Я хочу что-то сказать, оправдаться, но горло сжимается. Всякие слова кажутся бессмысленными.       Молчание.       Хирузен продолжает смотреть, в его глазах теперь нет и следа доброжелательности. Лишь суровая, строгая тяжесть.       — Наруто, я жду ответа.       В его голосе нет гнева, только твёрдое ожидание.       — Почему ты решил мне солгать?       Я ощущаю себя загнанным в угол. Это не просто вопрос — приговор.       Воздух в комнате будто становится тяжелее. Мгновение назад здесь было тепло и спокойно, но теперь… Каждое слово режет, как лезвие. Я не могу дышать. Всё, что я говорил, что пытался спрятать — рухнуло. Хирузен видит меня насквозь. Это не просто проверка, не просто разговор. Это допрос. Я опускаю глаза, но понимаю, что это лишь выдаёт моё поражение. Силой заставляю себя смотреть на него, но чувствую, как пальцы судорожно сжимаются в кулаки.       — Я… — мой голос предательски дрожит.       Нет, так нельзя. Если я сломаюсь сейчас — всё кончено.       Я сглатываю, пытаясь восстановить контроль, но чувствую, как пот стекает по спине.       Хирузен не двигается. Не угрожает. Не делает ничего… и именно это пугает сильнее всего.       Весь мир будто сузился до этой комнаты.       — Почему ты решил мне солгать? — повторяет он это ещё раз, и в этот раз в его голосе слышится не просто строгость, а что-то ледяное.       Не гнев, не раздражение, а абсолютное, бескомпромиссное осознание того, что он уже знает ответ. И теперь вопрос в том, что он сделает со мной.       Я вспоминаю о том, что Хирузен, несмотря на свою доброту, был известен и другим. «Профессор», «Сильнейший из ныне живущих», человек, который правил Конохой дольше всех. Человек, который принимал тяжелейшие решения без тени сомнения.       Если он решит, что я опасен для деревни — он не будет колебаться. АНБУ всегда рядом — они могли войти в любую секунду, могли даже уже быть здесь: где-то за стеной, за дверью, в тени.       Я чувствую, как холод пробирается внутрь, в самое сердце. Ему не нужны крики. Не нужны угрозы. Он просто стоит напротив, изучает меня, словно решая, стоит ли меня оставлять в живых.       Мои мысли скачут, всё внутри кричит: «Говори! Что-то! Любое объяснение!».       Но что? Ещё одна ложь? Он разобьёт её за секунду. Я глубоко вздыхаю, стараясь успокоиться, но лёгкие будто не работают.       — Я… — голос срывается, и я быстро закрываю рот.       Я не знаю, сколько секунд проходит в этой тишине, но мне кажется, что я задыхаюсь. Тогда я делаю единственное, что могу: закрываю глаза, делаю глубокий вдох и принимаю решение.       Теперь главное — выбрать правильные слова. Иначе я могу не успеть их сказать. Я не могу больше медлить: если промолчу, это конец. Если дам слабину, он решит, что я что-то скрываю. Я иду ва-банк, делаю глубокий вдох, будто собираясь с силами.       Единственный выход — правда. Не вся, но та, что убедит его, та, что покажет меня слабым, искренним, напуганным.       — Я не хотел говорить, потому что… Потому что мне было страшно. Я не смог защититься. Я не смог ничего сделать! — голос начинает дрожать, превращаясь в тихий всхлип.       Горло сжимается от этих слов, и слёзы начинают неконтролируемо катиться по щекам. Я уже не понимаю, где заканчивается моя игра и начинается искренняя боль Наруто. Возможно, это действительно его эмоции, которые переплетаются с моими, заставляя сердце разрываться на части. Мои плечи начинают дрожать, я отвожу глаза в сторону, а потом тихо, едва слышно, произношу:       — За что?.. почему они так жестоки? Что я им сделал плохого?.. Почему они всегда так поступают со мной?..       Мои слова тонут в спазме, дыхание сбивается, слёзы текут, не останавливаясь, и теперь я уже почти кричу, голос срывается на дрожь:       — Они… Они били меня! Почему они так ненавидят меня?! За что?! Я же ничего им не сделал! Я просто шёл домой, старик Хокаге! Просто шёл домой!       Хирузен продолжает смотреть на меня, но его взгляд меняется. В нём мелькает боль, смешанная с виной, а я продолжаю говорить, задыхаясь от собственной беспомощности и отчаяния:       — Я не понимаю… Почему они так жестоки? Почему никто не останавливает их? Я им ничего плохого не сделал… Никому!       Слёзы затуманивают мой взгляд, и я уже не играю — боль стала слишком реальной. Я чувствую, как маленькие кулаки Наруто сжимаются от бессилия и злости. Слова вырываются из меня сами собой, наполненные болью и гневом:       — Они чуть не убили меня! Один из них… он… он ударил меня так сильно, что я упал, а другой… другой пнул меня, а потом… один из них бросил в меня кунай!       Голос ломается окончательно, я захлёбываюсь слезами, не в силах продолжать. Хирузен медленно подходит ближе и осторожно кладёт руку мне на плечо. Он вздыхает глубоко и устало, и теперь его голос звучит мягко, почти виновато:       — Прости, Наруто. Прости, что тебе пришлось пройти через всё это. Ты не должен был столкнуться с такой жестокостью.       Я поднимаю взгляд на Хирузена. В его глазах нет больше суровости, только глубокая печаль и сожаление. Он смотрит на меня, как будто я — его самая большая ошибка, словно осознавая, что он сам несёт ответственность за мою боль.       — Тогда почему они это делают?.. — тихо, почти шёпотом спрашиваю я. — Почему они меня так ненавидят?..       Хирузен молчит. Долгая, тяжёлая пауза висит в воздухе, словно он решает, может ли сказать мне правду. Взгляд его темнеет, и наконец он тихо произносит:       — Потому что люди боятся того, чего не понимают, Наруто. Это не оправдание для них, но это объяснение. Однажды ты поймёшь, почему они такие. Но знай одно: ты не виноват. Никогда не вини себя за их слабость.       — Мне было очень больно! — слова срываются с губ, мой голос дрожит, как разбитое стекло. — Моё тело горело!       Грудь сдавливает, дыхание сбивается, всё размывается в горячем тумане слёз. Я хватаю воздух рвано, судорожно, как будто только что вынырнул из глубокой воды.       — И я видел… — губы дрожат, но я заставляю себя продолжать. — Я видел, как один из них сгорел у меня на глазах…       Сквозь слёзы я замечаю, как лицо Хирузена остаётся спокойным, но в глазах его что-то меняется. Он больше не просто наблюдает — он анализирует каждую мою эмоцию.       — Я видел, как он сгорел заживо, понимаете? — я задыхаюсь, захлёбываясь в собственной истерике. — Он кричал, он корчился, и я… я… Слова тонут в судорожных вдохах, но я не могу остановиться.       — Это был не я! Я не хотел! Я просто… хотел защититься… — я сжимаю пальцы в кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони.       Голова кружится, в висках стучит, в груди боль, будто там пустота, проглоченная огнём. Я не хочу это вспоминать, но я помню. Помню, как кожа трескалась, как тело человека ломалось в языках пламени, как его глаза расширялись в последнем осознании…       — Это был не я… — я шепчу, едва слышно, голос дрожит.       Хирузен медленно, очень медленно выдыхает.       — Наруто… — тихо произнёс он, его голос едва не сорвался, и в этот момент передо мной был не Хокаге, а просто усталый старик, погружённый в собственную вину и сожаления, — мне очень жаль… Я знаю, как тебе тяжело. Тяжелее, чем кому-либо другому.       Я смотрел на него сквозь слёзы, понимая, что мои слова потрясли его глубже, чем я рассчитывал. Его голос, хоть и был мягким, почти шёпотом, словно пытался дотянуться до той части души, которую я скрывал:       — Но почему тогда… Почему я? Почему именно мне досталась эта судьба? Почему они не видят, что мне больно? Почему не видите вы? — мой голос дрожал, и я чувствовал, как из глубины души поднимается новый всплеск боли и одиночества. — Они всегда были такими жестокими… Всегда. И сколько бы я ни старался улыбаться, это ничего не меняет. Они ненавидят меня так сильно, словно я сделал им что-то ужасное… Но ведь я никогда никому не причинял зла! Я просто хотел, чтобы меня увидели… чтобы приняли… Чтобы кто-нибудь просто сказал, что я не одинок! Я устал быть отвергнутым, старик Хокаге! Почему это происходит со мной?! Когда я повзрослею, когда я стану Хокаге, я не позволю подобному случаться в моей деревне.       Я замолчал, задыхаясь от собственного крика. Хирузен стоял неподвижно, и я видел, как в его глазах заблестели слёзы. Он не пытался их скрыть. Он сел на пыльный стул, опустив взгляд, и молчал так долго, что я начал бояться услышать его ответ. Но затем он поднял голову и посмотрел прямо на меня, глаза его были влажными, голос — тихим и бесконечно усталым:       — Ты прав, Наруто. Я действительно был слеп. Я думал, что защищаю тебя от ненависти… Но теперь я вижу, что лишь усилил твою боль. Ты не должен был пройти через это. Никогда. Прости меня… Я обещаю, что больше никто не причинит тебе вреда.       В его голосе я ощутил настоящее раскаяние — тяжёлое и искреннее, и впервые за всё это время почувствовал, что Хирузен не играет и не манипулирует мной. Он искренен, возможно, впервые за долгое время.       Я поднял голову, вытирая слёзы, и тихо спросил, почти шёпотом:       — Но как мне теперь жить, зная, что моя собственная деревня меня ненавидит? Как мне называть это место своим домом, если каждый шаг здесь причиняет боль?       — Потому что это твой дом, Наруто. Он принадлежит тебе так же, как и любому другому жителю этой деревни. И однажды, я обещаю, они это поймут. Но пока… я попрошу тебя потерпеть. Совсем немного. Ради себя, ради меня, и ради тех, кто верит в тебя, даже если ты не знаешь об этом. Ты не одинок, Наруто. Никогда не был.       Хирузен тихо встал. Он не спешил, не делал резких движений — всё так же размеренно, будто ничего не случилось. Его взгляд снова задержался на мне, тёплый, но с печалью, от которой внутри стало ещё тяжелее.       — Мне нужно идти, — сказал он негромко, его голос был всё таким же ровным, спокойным.       Я не ответил. Просто сидел, чувствуя, как страх, напряжение и усталость стягиваются вокруг меня, словно невидимые цепи.       Хирузен чуть кивнул, задержался на мгновение, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Уже протянул руку к двери, но прежде чем выйти, снова посмотрел на меня.       — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь… — его голос звучал мягко, почти по-отечески. — Ты можешь прийти ко мне, Наруто. Я всегда рад тебя видеть.       Он улыбнулся, но в этой улыбке было что-то, чего я не мог разгадать.       Развернулся. Вышел.       После его ухода я остался в комнате один. Или почти один. Я медленно поднял голову и посмотрел в угол. Там стоял тот, о ком все забыли.       Ирука.       Он был здесь всё это время. Молча. Наблюдая.       Тень легла на его лицо, но я видел, как его руки были сжаты в кулаки, как напряжённо ходили скулы. Он не вмешался в разговор. Не сказал ни слова, когда Хокаге задавал мне вопросы. Но теперь, когда мы остались вдвоём, его взгляд впился в меня, пронизывая насквозь.       Я сглотнул. Ирука подошёл ко мне. Я не знал, что он собирается сказать. Осуждать? Допрашивать? Спрашивать, почему я ему солгал, так же, как это сделал Хокаге?       Но он лишь опустился передо мной на одно колено, смотря прямо в глаза.       — Наруто-кун, — его голос был спокойным, но в нём звучала твёрдость, уверенность. — Ты многое пережил. Я хочу сказать, что ты хорошо держался.       Я моргнул, не веря услышанному.       — Ты станешь великим шиноби, — продолжил он, сжимая руку в кулак. — Сильнейшим во всём мире.       Я уставился на него, чувствуя, как что-то внутри меня треснуло. Он не боялся меня и не сомневался во мне. Он смотрел на меня так, как никто не смотрел прежде — как на человека, на шиноби, как на того, кто имеет значение. Я почувствовал, как что-то горячее подступает к горлу, но заставил себя сглотнуть.       — Вы правда так думаете, Сенсей? — мой голос был хриплым, тихим.       — Я это знаю, — Ирука улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли сомнений.       Ирука мягко вздохнул, затем медленно встал.       — Мне тоже пора, — сказал он, его голос звучал спокойно, но в нём слышалась какая-то… мягкость, которую я раньше не замечал.       Я смотрел на него снизу вверх, всё ещё пытаясь осознать, что только что произошло.       — Отдыхай, Наруто-кун, — продолжил он. — Скоро ты поправишься.       Он сделал шаг назад, задержался на мгновение, будто хотел сказать что-то ещё… но передумал.       — Береги себя, — наконец добавил он.       Я лишь кивнул, не находя слов.       Ирука развернулся и направился к двери. Остановился на секунду перед выходом, оглянулся, словно запоминая меня в этот момент. А затем шагнул за порог и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь. Я остался один. В комнате воцарилась тишина. Но теперь она больше не казалась такой гнетущей. Я медленно откинулся на подушку, чувствуя, как напряжение наконец начинает спадать, но вместе с ним приходит другая мысль.       И что это было? Я чуть не попался. Мои руки дрожали, но не от усталости — от осознания, насколько я был близок к провалу. Хирузен видел меня насквозь. Он не поверил бы в обычную ложь. Он заставил меня идти ва-банк. Я сказал ему ровно столько, сколько надо было для того, чтобы выжить. Чтобы не дать ему причины сомневаться. Но этого хватит?       Я глубоко вдохнул, задержал дыхание, а затем медленно выдохнул.       Ирука… Он меня действительно поддержал? Так не похоже на каноничного Ируку, что ещё изменилось в этом мире по сравнению с оригиналом? Ладно… на чём я там остановился в своих размышлениях? Точно. Момент, когда я согласился взять силу Кьюби. Я снова вижу тот самый миг. Всё вокруг размытое, цвета кажутся насыщеннее, звуки громче, а тело больше не болит — его наполняет что-то дикое, сырое, пульсирующее изнутри. Страх ушёл. Осталась только ярость.       Он воспользовался моментом. Его голос был вкрадчивым, убедительным. Не требовательным, не агрессивным — он знал, что мне не надо приказывать. Мне просто нужно было предложить. Дать понять, что сила всегда была рядом. Что я могу взять её. Я был слишком зол. Слишком уставшим, слишком сломленным, чтобы спорить. И я взял. И тогда… Где был Наруто? Мир внутри вспыхнул, и я… остался один. Его не было. Я не помню, чтобы он кричал, сопротивлялся. Как будто в тот момент, когда я сказал "да", он просто… исчез. Уступил место мне. Или его заставили? Я даже не заметил. Эта мысль застревает в голове, давит. Мне не хочется её обдумывать, но теперь я не могу избавиться от неё.       После моего согласия произошло то, что я никак не мог ожидать. Чакра Кьюби — да, её я чувствовал, ощущал её вес, её силу, как она разрывала меня изнутри, будто пыталась вырваться наружу, будто наконец нашла брешь в запертых дверях. Я был готов к этому. Но пылающий ад вокруг? Нет.       Я помню, как воздух внезапно стал тяжелее, словно наполненный удушающим жаром. Как тротуар, на котором я лежал секунду назад, озарился багряным светом. Как пламя вспыхнуло вокруг, жадное, дикое, непредсказуемое. Я слышал треск ткани, запах палёной плоти, и чьи-то крики — резкие, агонизирующие. Я видел, как один из них — тех, кто был рядом, кто бил меня и смеялся, — сгорел прямо у меня на глазах.       Наруто не показывал такое владение чакрой огня, да и Кьюби тоже. В каноне не было ни пылающего адского жара, ни вспышек, что разрывали воздух, ни взрывающихся водой клонов, ни ощущения, будто огонь пульсирует в венах. Но если этого не было, но внезапно появилось — значит, есть только одно объяснение.       Моё вмешательство.       И тогда в памяти всплыло воспоминание. Самый первый раз, когда я ощутил это.       Я не придал этому значения тогда. Просто подумал, что это какая-то аномалия, что это могло мне показаться. Наруто шёл в Академию, утро было прохладным, и я, потерянный после перерождения, злой на окружающих, на их взгляды, на их пренебрежение, вдруг почувствовал что-то горячее внутри. Не тепло, не лёгкую волну чакры, а именно огонь. Живой, тлеющий в груди, раскаляющий кровь, сжигающий лёгкие с каждым вдохом. Это длилось всего мгновение, и тогда я подумал, что просто вообразил себе.       Но теперь… это пламя вырвалось наружу. И уже нельзя было списать всё на случайность. Это был не Кьюби. Это был я.       Если подумать, то огонь появлялся только в моменты моей злости. Когда ярость вспыхивала внутри, когда гнев захлёстывал меня, когда эмоции были настолько сильны, что казалось, будто они сжигают меня изнутри. В такие моменты я чувствовал этот жар, это давление, это необузданное пламя, готовое вырваться наружу.       А вода?       Вода появилась, когда я пытался направить чакру Наруто. Не когда я был зол, не когда меня захлёстывали эмоции, а когда я сосредоточился, когда отпустил контроль и просто доверился ощущениям. Я словно двигался по течению, не сопротивляясь, не навязывая свою волю, а просто следуя за ней. Я не направлял чакру — она сама текла, а я лишь был частью этого потока.       Вот оно. Эмоции. Чувства. Ощущения. Они влияют на мою стихию.       Но что это? Чакра? Магия? Что-то другое?       Я вспоминаю все техники, все способности, что были в этой художественной истории, но ничего подобного там не было. Чакра подчинялась законам, определялась врождённым даром или долгими тренировками, но здесь… всё было иначе. Это не было просто элементальным владением, это шло глубже, это было моим, не встроенным в тело Наруто, а именно моим, словно часть меня проснулась в этом новом мире, словно сама реальность позволила мне что-то привнести в неё.       И теперь у меня был вопрос, от которого зависело всё.       Что ещё я могу сделать?       Я рассмеялся. Всё не так уж и плохо, как кажется, да? Непонятная сила «избранника судьбы», огонь, вспыхивающий от злости, вода, подчиняющаяся интуиции… Ну и что дальше? Какие ещё клише попаданцев меня ждут?       Что там обычно у них бывает? Особенная сила — есть. Гарем из дюжины красавиц — жаль, но нет, хотя кто знает, возможно, в будущем? Я ухмыляюсь, но быстро отбрасываю эту мысль. Сейчас явно не до этого. Но что-то ещё… Точно!       — Система!       Я замираю на секунду, будто ожидая, что в воздухе передо мной вспыхнет прозрачное окно с надписью «Добро пожаловать в мир Наруто! Ваш стартовый бонус: хаотичное пламя и водяные клоны!»       …       Ничего. Я вздыхаю и откидываюсь на подушку, продолжая усмехаться. Ну, на самом деле, даже хорошо, что никакая система не вывалилась на меня с квестами и прокачкой. Хотя, будь она, я бы уже точно проверил, какие характеристики у меня прокачиваются — «Интуитивное владение стихиями: +1 за нервный срыв» или «Спонтанное самовозгорание: открыто».       Мда. Надеюсь, за мной никто не следит. Потому что если за дверью или в тени потолка действительно сидит АНБУ и слышит, как я сижу на больничной койке, выкрикивая «Система», смеясь сам себе, то выводы они сделают далеко не в мою пользу: «Прогрессирующая шизофрения у носителя Девятихвостого. Возможен психоз. Угроза для деревни».       Да уж, не самая лучшая характеристика для будущего героя Конохи.       Я скосил взгляд на потолок, прищурившись.       Они могли оставить наблюдателей, даже если прямо сейчас я никого не чувствую. АНБУ — это те, кого нельзя увидеть, если они не хотят, чтобы их заметили. И если один из них прямо сейчас сидит где-то в углу этой комнаты, записывая каждое моё слово в своём убогом блокноте, то ему, наверное, уже интересно, что происходит у меня в голове. Я вздохнул, пытаясь снова собраться с мыслями. Хватит этой паранойи. Мне нужно выдохнуть, пока я сам себя не загнал.       Хотя нет, не хватит.       Я взял с тумбочки какой-то старый, пустой лист, скомкал его, ощутил в пальцах шершавость бумаги и, особо не целясь, сквозь боль в теле, швырнул его в дальний угол, который казался мне наиболее подозрительным. В голове уже звучал потенциальный вариант развития событий: короткий вскрик, шорох, а затем раздражённое «Ай, бля!».       Но нет. Лист просто мягко отскочил от стенки и бесшумно упал на пол. Я прищурился, разглядывая темноту угла. Либо там действительно никого нет, либо АНБУ слишком хорошо замаскировался. Или, что более вероятно, он просто находится в другом углу.       Я медленно осмотрел каждый угол маленькой комнаты, прикидывая, сколько метательных снарядов мне нужно, чтобы проверить всё помещение. Бумаги на тумбочке было немного, но если задействовать пустую чашку из-под воды, подушку и, в крайнем случае, тапок, то у меня вполне достаточно боезапаса, чтобы начать настоящую специальную операцию по выявлению невидимых шиноби. Секунда, две… Я уже потянулся за следующим листом, когда кое-что осознал: если там кто-то есть, он сейчас наблюдает, как я сижу на больничной койке и кидаю мусор по комнате. Я замер, представив эту картину со стороны.       Охренеть. Я же реально выгляжу как человек, у которого прогрессирует шизофрения. Выдохнув, я с неохотой бросил бумагу обратно на тумбочку и провёл рукой по лицу. Окей. Допустим, я поверю, что в комнате сейчас никого нет.       Допустим. Но это не значит, что за мной не следят.       Всё, Макс, успокойся. Хватит паранойи. Если АНБУ здесь и следят за мной, то пусть сами мучаются, раз им так нравится. У меня есть вещи поважнее, о которых надо думать.       Да, я разговариваю сам с собой.       Может, мне действительно нужен психолог? Где там этот лисий нашёптыватель-мозгоправ? Можно сеансик взять, поговорить о том, что все травмы идут с детства, и, конечно же, во всём виноват отец. Как это обычно бывает? Я сижу в кресле, он напротив, в очках, с блокнотом, и пушистыми хвостами позади, многозначительно кивает, когда я говорю что-то «значимое».       «Расскажите мне о своём детстве». Да, конечно, доктор-лис. Я попал в мир, где меня ненавидят за преступление, которого я не совершал, меня избивают в переулках родной деревни, а внутри меня сидите вы, с характером токсичного наставника-маньяка-убийцы-уничтожителя деревень.       Ой, ну конечно, это всё из-за отца!       Я не выдержал. Смех вырвался сам собой, я даже не успел осознать это, пока не рассмеялся во весь голос, да так, что аж хрюкнул разок. Это был смех усталого, морально выжатого человека, балансирующего на грани нервного срыва. И он был настолько неожиданным, настолько неуместным после всего, что случилось, что я просто не смог остановиться.       Я отгонял свои мысли, цеплялся за любую мелочь, лишь бы не думать о том, что случилось после потери сознания. Потому что чем больше я возвращался к этому, тем больше понимал: это не просто игра воображения, не нервное перенапряжение, после которого мозг выдаёт странные образы. Но я всё ещё пытался найти логичное объяснение.       Первое — сон. Кошмар. И тогда мне не стоит об этом переживать. Мне и не такое снилось в прошлой жизни — мозг умеет выдавать жуткие образы, особенно если до этого тебя хорошенько приложили по голове. Возможно, это всего лишь мой разум обработал стресс, окрасил его в ужасающие цвета и выдал мне что-то сюрреалистичное. Это всё просто реакция на боль, на страх и усталость. Но… настолько реального сна у меня не было никогда.       И тогда остаётся второе объяснение. Это правда: всё действительно произошло.       И если это так… Я не знаю, что и думать. Если это был сон, то нет смысла об этом думать. Но если я сейчас об этом думаю, значит, что-то внутри меня уже приняло это за реальность. А если так, то мне остаётся только одно — быть готовым к такому в будущем.       Что я видел?       Ад. Не тот, о котором рассказывают в религиях, не фантазии на тему потусторонних мучений, а мой ад — тот, что пришёл ко мне из моего мира. Моя семья в полном составе. Они стояли передо мной, но я не чувствовал тепла от их присутствия. Вокруг был кошмар, который невозможно передать словами. Ужасы, вопли мёртвых тел, скрученные, разорванные фигуры, что тянулись ко мне из багряного мрака.       И Даня… Что он там делал? Он не выглядел, как все остальные. Он не был одним из них, не был фигурой из прошлого, созданной моим воображением. Он был собой — реальным. Разговаривал со мной, смотрел мне в глаза, понимал меня.       Он сказал, что это эффект печати. Если так подумать… Это имеет смысл. Я чуть не стёр деревню с лица земли. Если бы этот огонь вырвался не в воздух, если бы он ударил вперёд, в дома, в людей… АНБУ, или кто-то ещё, наложили на меня печать сдерживания. Я помню, как всё оборвалось — резкая боль, сознание погасло, и на этом всё закончилось. Они, скорее всего, думали, что просто остановили выброс чакры, нейтрализовали угрозу, заткнули дыру, через которую наружу вырывался хаос. Может, для них это был обычный день на службе. Но если это правда, если Даня действительно пришёл ко мне и спас меня, то… Где он? Что он? Как он это сделал? Он знал, что делает. Он был там, пока я падал в бездну. Значит, он каким-то образом проник в моё сознание.       Но если Даня тоже переродился, если он теперь здесь, в этом мире, то… что он делал в моём кошмаре?       Это могло быть просто игрой разума, побочным эффектом печати, которая смешала мои страхи, воспоминания и остатки моей личности. Но это не объясняет, почему я чувствовал его там настоящим. Не как образ, не иллюзию, а как живого человека.       Я стиснул зубы. У меня нет ответов. Я не знаю, что это было. Если Даня действительно здесь, то я должен его найти.       Всё больше вопросов, на которые у меня нет ответов. Если бы это была просто печать, наложенная АНБУ, то никто, кроме самых опытных специалистов по фуиндзюцу, не смог бы даже тронуть её. Но Даня смог. Как? Что он сделал? Что он теперь такое?       А после… Леонид с шаринганом. Что? Я вообще не понимаю, как на это реагировать. Если представить, что он тоже переродился, то где он теперь? Кого он занял? Первое, что приходит в голову — Какаши. Но это слишком просто. Да и я не думаю, что судьба была бы к нему настолько благосклонна. Тогда Обито? Это возможно. Но как его проверить? С ним просто так не встретиться. Других кандидатов с одним шаринганом я не знаю.       Хотя… Не-е-е… Только не Данзо.       От одной этой мысли внутри всё резко перевернулось. Желудок неприятно сжался, по спине прошёл холодок, а пальцы сами впились в край простыни.       Если Леонид попал в разум Данзо… Ему не позавидуешь. Я бы ни за что не хотел жить в голове у этого психопата. Постоянный поток грязных интриг, маниакальная одержимость Конохой, полная уверенность в том, что все вокруг — мусор, а он один знает, что делать. Жить в сознании Данзо — это хуже, чем попасть в ад.       Надо проверить этих троих.       Какаши. Обито. Данзо.       И Александр. Стоящий рядом с какой-то машиной. Нет, не просто машиной — военной техникой. Я не разбираюсь в этом, не могу точно сказать, но это было что-то огромное. Я даже рукой невольно показал в воздухе размер, сам не понимая зачем. Может, ракетная система? Чёрт его знает.       Если и он где-то здесь, то у меня понятия нет, в ком именно. Даня — неизвестно. Леонид — кто-то с шаринганом. Александр — тоже неизвестно. Хотя… Это всё дурость. Я устало провёл рукой по лицу и тихо выдохнул.       Я не могу поверить, что всю нашу компашку закинуло в мир Наруто. Что дальше? Я прихожу через неделю в Академию, а там половина класса — попаданцы?       Мы четверо. Плюс случайные работники на дороге. Плюс прохожие. Плюс водитель фуры.       О, а если фура везла что-то взрывоопасное, и оно рвануло? Тогда вся улица — заслуженные попаданцы? Я хмыкнул и покачал головой. Если бы такое действительно случилось, тут в Конохе был бы настоящий цирк Шапито.       Я даже представил: захожу в раменную, а там сидит какой-нибудь старик, задумчиво ковыряется палочками в миске, потом тяжело вздыхает и выдаёт:       — Блин, пацаны, я в шоке. Я вообще-то был бухгалтером в Туле, а теперь я – владелец лавки с лапшой!       А рядом Данзо, сложив руки за спиной, чуть наклоняется к нему и спокойно говорит:       — Присоединяйся к моей политической партии. Мы снизим налоги для предпринимателей.       Нет.       Это уже слишком.       Мои размышления прерывает тихий скрип двери. Я вздрагиваю, выныривая из своих мыслей, и вижу медсестру, которая аккуратно ставит поднос с едой на прикроватную тумбочку.       — Вам пора поужинать, — говорит она ровным голосом, проверяя что-то в медицинской карте у изголовья кровати.       Я моргаю, осознавая, что уже вечер. Как так? Я настолько погрузился в свои размышления, что не заметил, как за окном начало темнеть.       Медсестра бросает на меня быстрый взгляд, но не говорит ничего лишнего. Она просто делает свою работу — тихо, профессионально, как будто перед ней обычный пациент, а не носитель Девятихвостого, который едва не оказался в положении государственной угрозы.       Я перевожу взгляд на поднос. Рис, миска с чем-то похожим на овощное рагу, кружка тёплого чая.       — Спасибо, — машинально говорю я, хотя аппетита нет совсем.       Она кивает, что-то записывает в журнал и, не задерживаясь, выходит, оставляя меня одного. В комнате снова воцаряется тишина. Я опускаю взгляд на еду, но есть не спешу.       В голове слишком много вопросов. Слишком много мыслей, от которых не избавиться ни чашкой горячего чая, ни даже крепким алкоголем — если бы он у меня был.       Чёрт. Больно двигаться. Каждое движение отдаётся тупой, ноющей болью в мышцах, как будто меня не просто избили, а потом ещё пару раз переехали катком для верности. Но надо поесть.       Я осторожно беру ложку, пробую еду на вкус.       Хм. Наруто бы плясал от счастья, если бы получил такой «деликатес». Я почти вижу, как он с сияющими глазами жадно наворачивает всё подряд, причмокивая и восхищаясь «лучшей едой в мире».       Но для меня… Всё слишком пресно. В голове ещё слишком свежи воспоминания о еде из моего прошлого мира. Я отчётливо помню её вкус — насыщенный, яркий. Даже самая простая, повседневная еда там была на голову выше того, что сейчас передо мной.       Но что дают, то надо есть. Я не могу позволить себе слабость. Да и если это больничная пища, то не стоит ожидать кулинарных изысков.       Я без особого энтузиазма продолжаю есть, пусть и не хочется. Потому что если я не буду нормально питаться, то вряд ли смогу быстро восстановиться. А мне надо восстановиться.       Вот бы кто-то принёс телевизор. Или хотя бы телефон. Или планшет. Что угодно, где можно было бы запустить видео, фильм или сериал… Я никогда не думал, что настолько привык есть под что-то фоновое. В прошлом мире это было нормально: включить на автомате ролик, новости, шоу, просто, чтобы что-то говорило, пока жуёшь. Теперь же… Сидеть в полной тишине, уставившись в миску с рисом, — это какое-то наказание. Неестественно. Как будто чего-то важного не хватает, будто половина привычного процесса исчезла, оставив за собой пустоту.       Я машинально кидаю взгляд в угол комнаты, где могла бы стоять тумба с телевизором, но, конечно, ничего там нет. Ну да, Коноха — не отель с завтраками и Нетфликсом. Приходится просто сидеть и есть в тишине, уставившись в стену.       Непривычно. Неудобно.       Я стиснул зубы и, опираясь на руки, медленно сел на кровать. Боль пронзила каждую мышцу, словно раскалённые иглы впивались в тело, но я заставил себя двигаться. Каждый вдох давался с трудом, каждая попытка шевельнуться отзывалась тянущей болью в боку, в спине и плечах. Но так лучше, чем есть лёжа. Я тихо выдохнул, стараясь не застонать, и выпрямил спину. В глазах на секунду потемнело, пульс стучал в висках, но я выдержал. Схватив ложку, я продолжил есть, хотя вкус оставался таким же пресным. Но хотя бы теперь это не выглядело так жалко. Я мог хотя бы сидеть, а не быть беспомощной тушкой, прикованной к койке.       Эта мысль неожиданно потянула за собой другую: как же я ловко перевернул ситуацию с Хирузеном.       Да, вряд ли он отстанет от меня. Такой человек, как он, не оставит вопрос без ответа, не забудет, не закроет на это глаза. Я теперь у него на карандаше. Но теперь он чувствует себя виноватым. И это меняет всё. Вина заставляет людей поступать иначе. Они начинают искать способы загладить свою ошибку, даже если не признают её вслух. Они начинают компенсировать.       А если он вдруг решит, что Наруто страдает из-за жестокости деревни, то, возможно, он увеличит пособие. И Наруто сможет питаться не хлебными корочками, а мякишем.       Я хмыкнул про себя. Ну ладно, может, даже чем-то получше. Может, даже лапшой быстрого приготовления. Шик, блеск, красота.       Я поставил пустую миску на тумбочку, вытер губы тыльной стороной ладони и, не особо задумываясь, дёрнул за верёвочку, свисающую у кровати. Почти сразу дверь приоткрылась, и в палату вошла медсестра.       — Вам что-то нужно? — её голос был ровным, безразличным, но вежливым.       Я кивнул в сторону подноса.       — Я закончил, можете забрать, пожалуйста?       Она молча подошла, аккуратно подняла поднос, проверила, действительно ли всё доедено, и кивнула, будто отмечая про себя.       — Как долго мне ещё здесь лежать?       Она чуть склонила голову, будто оценивая моё состояние.       — Завтра к вам придёт доктор, он решит, когда можно выписываться, — ответила она буднично, записывая что-то в свой блокнот. — А сейчас вам лучше отдыхать. Время для сна.       Я кивнул, наблюдая, как она развернулась и, не прощаясь, вышла, мягко закрыв за собой дверь, унося с собой поднос.       Время для сна. Я перевёл взгляд на одеяло, затем на тёмное окно.       Сон… Было бы неплохо. Если бы я не боялся снова увидеть тот кошмар.       Я лежал, уставившись в потолок, и машинально перебирал пальцами край одеяла. Потом медленно провёл ладонью по лицу, устало прикрыл глаза, но почти сразу снова открыл их. Стоило векам сомкнуться, как перед глазами снова вспыхивали огонь, чёрные глазницы, трещины на небе.       Я тяжело выдохнул и повернул голову к окну. Свет за тонкой занавеской уже начал тускнеть. В палате становилось темнее, а вместе с этим мысли становились только тяжелее.       Хирузен. АНБУ. Даня. Леонид. Эта странная сила внутри меня. Всё это крутилось в голове, цеплялось друг за друга, не давая покоя. Я провёл пальцами по бинтам на боку, поморщился и снова уставился в потолок.       Если я и дальше буду просто сидеть и плыть по течению, однажды меня просто смоет этой рекой, и тогда от меня ничего не останется.       Но больше всего меня беспокоило другое.       Где Наруто?       Я слишком долго игнорировал этот вопрос. Я знал, что в каноне, да даже просто в логике этого мира, такое не могло произойти просто так. Что бы ни случилось, что бы ни изменилось, но он должен быть. Где-то. Я глубоко вдохнул, закрыл глаза и попробовал связаться с ним. Как? Я не знал. Это не была техника, не было чёткого понимания, как это делать, но… если я здесь, а его нет, то значит ли это, что теперь он заперт?       Я сосредоточился. Внутренне сделал шаг вперёд, протянул руку, будто через темноту внутри себя, через пустоту, которая теперь оставалась там, где должен был быть он. Я ждал, что что-то произойдёт. Что я почувствую что-то — его присутствие, его голос, его протест, хоть что-то.       Но было пусто.       Я сжал пальцы на одеяле так сильно, что ткань собралась в кулак. Челюсть сама напряглась, дыхание стало тише. Я снова шагнул внутрь, снова потянулся, снова ждал ответа. Пытался ухватиться хоть за что-то — за мысль, за ощущение, за чужое присутствие, которое раньше всегда было где-то рядом, под кожей, в глубине сознания.       Но внутри было пусто.       Я продолжал тянуться дальше, будто если постараюсь сильнее, то смогу достать его. Мысли медленно тонули в этой пустоте, проваливались всё глубже, становились серьёзнее. Я всё ещё пытался найти Наруто.       А потом просто перестал понимать, где заканчиваются мысли и начинается сон.

***

      Праздник — день скорби. Для всех остальных это день радости, день победы, день, когда деревня отстояла своё право на существование.       — С праздником!       — Да здравствует Третий Хокаге!       — Слава Четвёртому!       Они гуляют, пьют, веселятся, устраивают ярмарки, радуются, что живут под мирным небом.       — Подходите, горячий рамен!       — Сегодня всем детям данго бесплатно!       — Пап, смотри, фейерверки!       Но для меня это день напоминаний о том, что я не справился. Я должен был погибнуть тогда вместо Минато. Если бы я смог… Если бы я нашёл другой выход… Если бы я сумел заменить его собой, он бы жил. И он бы справился лучше меня.       — Ура-а-а!       — Мы победили Девятихвостого!       — Коноха сильнейшая!       Не было бы резни Учих, трагедии в клане Хьюга. Твой сын, Минато… он бы был в безопасности. Жил с родителями, не оказался бы один в холодной квартире, не прятался за маской вечной улыбки, не искал бы признания у тех, кто никогда не видел в нём ничего, кроме носителя демона.       Я тяжело выдыхаю, смотря на толпу, что заполняет улицы Конохи. Улыбающиеся лица, люди с флажками, дети, бегущие между лавками, счастливые, беззаботные.       — Да здравствует Третий Хокаге!       Для них это победа. Для меня — поражение. Я проиграл в ту ночь: потерял Минато, потерял деревню, какой она могла бы быть. Прости, Минато. Прости, Кушина. Я не справился. Я не защитил ваше дитя. Я обещал вам, что сделаю всё, чтобы он жил хорошо, чтобы он вырос шиноби Конохи, гордостью деревни, продолжателем вашего наследия. Я поклялся, что смогу заменить ему семью, что деревня примет его, и он не будет один.       Он должен был смеяться в окружении друзей, а вместо этого смеётся в лицо деревне, которая смотрит на него с ненавистью. Он должен был носить гордое имя «Наруто Намикадзе», а вместо этого стал просто «Наруто», мальчишкой, которого презирают те, кого он даже не понимает. Он должен был стать героем, но его сделали чудовищем. А я позволил этому случиться.       Я не вижу его среди толпы. Где он сейчас? Прячется от этих людей? Гуляет один? Устроил очередную глупость, чтобы хоть на миг стать для них кем-то, кроме демона?       Я шел по улицам Конохи, сохраняя спокойную, слегка усталую улыбку на лице, делая вид, что наслаждаюсь праздником вместе с жителями. Вокруг царило веселье: шумные толпы гуляющих, дети, бегающие с фонариками, аромат свежеприготовленной еды, доносящийся от торговых лавок. Люди смеялись, поздравляли друг друга, поднимали кружки саке за мир и процветание деревни.       Каждый шаг отдавался в висках тяжестью воспоминаний. Минато, Кушина, кровь на камнях, крик младенца в холодной ночи, рев Кьюби, разрывающий тишину.       И всё же я улыбался, слегка кивал, пожимал руки тем, кто ко мне подходил. Я был не просто человеком, я — Хокаге. Деревня должна чувствовать мою уверенность, видеть меня стойким, чувстовать, что я горжусь этим днём так же, как они. Но за этой маской улыбки меня терзало неприятное предчувствие. И оно оправдалось.       Я почувствовал его раньше, чем увидел. Лёгкое движение воздуха, почти неслышимый шаг в тени. АНБУ. Тот, кого я послал следить за ним.       Маска орла появилась рядом со мной внезапно, но никто вокруг этого не заметил. Люди пели, смеялись, двигались в ритме праздника, а я просто продолжал идти.       — Хокаге-сама.       Я не остановился.       — На Наруто напали.       Шум праздника на мгновение стал для меня просто фоном, размытым и бесполезным.       — Кто? — голос звучал ровно, слишком спокойно.       — Шиноби Конохи. Они избивают его прямо сейчас.       Я слегка кивнул, словно просто выслушал очередной дежурный доклад, и продолжил идти. Снаружи ничего не изменилось. Я всё так же улыбался, делал вид, что наслаждаюсь праздником. Но внутри меня всё закипало. Мои люди, те, кого я обучал, кого защищал, кому доверил эту деревню — они напали на сына Минато.       Я свернул в тёмную улочку, подальше от глаз празднующих.       — Где?       — В переулке за оружейной лавкой.       Я кивнул, затем слегка приподнял свою шляпу Хокаге и посмотрел в ночное небо.       Коноха, как же легко ты забываешь тех, кому обязана своей жизнью.       Я направился в нужном направлении. И с каждым шагом моя улыбка исчезала. Я не спешил. Не потому, что был равнодушен или не считал ситуацию серьёзной. Просто я знал — отдельный отряд АНБУ всегда следит за Наруто. В любое время суток, в любую погоду, в любом месте деревни. Их главная задача — не дать случиться худшему. Они сделают всё необходимое.       Но когда я свернул за угол, что-то изменилось. Я почувствовал это. Чакра. Тяжёлая, густая, давящая на пространство вокруг, пробирающаяся в самые глубокие уголки сознания, заполняющая воздух огненным жаром и необузданной силой.       Я уже чувствовал это раньше. Коноха уже чувствовала это раньше — двенадцать лет назад. Мир будто замер вокруг меня. Я остановился, ощущая, как это давление нарастает. Оно было ещё не таким сильным, ещё не разрушительным, но я знал, к чему это могло привести.       Девятихвостый… Что? Опять? Я развернулся, устремляя взгляд в сторону переулка.       Этого не могло быть. Запечатывание было стабильным. Я сам следил за этим. Мы потратили годы на исследования, мы убедились, что чакра Лиса не сможет просто так просочиться наружу. Тогда… Что сейчас происходит?       Я больше не мог позволить себе идти медленно. Чакра давила, вибрировала в воздухе, её сила была ощутима даже для тех, кто не владел способностями сенсора. Это было неправильно. Не просто мощно, не просто опасно — чужеродно. Как будто сама природа сил, которыми мы привыкли управлять, внезапно сломалась, выпуская наружу что-то, что не должно было существовать.       Я прыгнул вперёд, АНБУ молча двигались рядом, их движения были выверены, профессиональны, но я чувствовал их напряжение.       Сначала я не понял, что именно изменилось.       Просто что-то в шуме праздника стало другим. Будто одна нота исчезла, и мир вокруг начал медленно, почти незаметно, терять привычный ритм. Я поднял взгляд.       Кто-то перестал смеяться. Кто-то оборвал фразу на полуслове. Ребёнок, только что тянувший мать к лавке со сладостями, вдруг остановился и сильнее сжал её руку. Торговец застыл с поднятым половником. Мужчина с кружкой медленно опустил её, не донеся до рта.       И только тогда я понял.       Замерли не только шиноби. Обычные люди тоже. Те, кто не чувствует чакру. Те, кто не должен понимать, что происходит. Они стояли посреди улиц, у входов в дома, возле прилавков, в узких переулках. Стояли и смотрели в одну сторону, сами не зная почему. Они ещё не осознавали, что именно чувствуют. Но тела уже знали.       Опасность.       Я шагнул в тень и исчез, устремляясь к переулку, где всё это началось.       Когда я почти добрался до места, это уже случилось.       Рёв ударил по Конохе так, будто само небо разорвали надвое. Воздух дрогнул, стены домов задрожали, где-то посыпалась черепица, листья на деревьях заходили ходуном. Это был не просто звук.       Это был голос зверя.       Низкий. Грозный. Такой, от которого внутри всё сжимается раньше, чем разум успевает понять почему.       По спине пробежала дрожь. Она поднялась к затылку, прошлась по рукам, заставив кожу покрыться мурашками. Этот рёв не просто звучал — он давил. Проходил сквозь воздух, через тело, через кости, оседал где-то глубоко внутри, вытаскивая наружу старый, почти забытый страх.       Страх перед чем-то древним.       Перед тем, что никогда не должно было проснуться.       Люди закричали.       Один за другим. Кто-то схватился за голову, кто-то зажал уши, будто это могло помочь. Женщина у лавки с фруктами рухнула на колени, открывая рот в беззвучном крике. Ребёнок рядом с ней заплакал и тут же обмяк, повалившись на землю. Мужчина, только что державший кружку, выронил её — она разбилась о камень, а он сам пошатнулся и рухнул следом.       Даже шиноби не выдержали.       Я видел, как один чунин вцепился в стену дома так сильно, что пальцы побелели. Другой, пошатываясь, упал на одно колено и прижал ладонь к земле, будто боялся, что его просто сдует этим звуком. Кто-то тянулся к оружию, кто-то к печатям, но руки дрожали слишком сильно.       Я сам замер. Всего на секунду. Но этого хватило. Нет, этого не может быть.       Я знал этот рёв. Помнил его слишком хорошо. Он уже звучал над Конохой однажды — в ту ночь, когда деревня тонула в огне, когда земля разрывалась под лапами Девятихвостого, когда Минато сражался за её спасение.       Но сейчас… в этом рёве было что-то другое. Что-то ещё более чужое, более страшное.       И среди этого звериного, нечеловеческого звука я услышал голос Наруто.       А потом ночь исчезла. Тьма не рассеялась — её просто смыло. Мир вспыхнул.       Яркий, ослепляющий свет ударил сразу, без предупреждения, будто солнце рухнуло прямо на деревню. На миг всё стало белым. Тени исчезли. Контуры домов, деревьев, людей — всё утонуло в огне.       Даже отсюда я почувствовал жар.       Он дошёл волной, ударил в лицо, высушил воздух, заставил глаза заслезиться. Деревья вспыхивали одно за другим, будто были сделаны из бумаги. Их кроны сгорали за секунды, осыпаясь искрами. Камни трещали, плавились, стекали вниз густыми, раскалёнными подтёками. Сам воздух стал тяжёлым, обжигающим, будто в нём больше не осталось кислорода — только огонь.       Я рванул вверх, запрыгнул на крышу ближайшего здания и только тогда увидел его.       Наруто.       Он стоял в самом центре бушующего пламени, окутанный чакрой Лиса, но это было уже нечто большее.       Его тело горело.       Не так, как горят люди. Не так, как горит чакра. Не так, как пылает одежда или кожа.       Он сам стал огнём.       Пламя текло по нему, вырывалось из трещин в коже, из ран, из глаз, изо рта. Оно двигалось, как живое существо, жадное, злое, голодное. Даже сама чакра Девятихвостого рядом с этим казалась чем-то вторичным, оболочкой вокруг чего-то гораздо более страшного.       Он смотрел в небо, запрокинув голову, и из его рта вырывался поток адского пламени. Не просто струя огня — настоящий столб разрушения, прожигающий воздух, дома, деревья, землю. Всё, чего он касался, исчезало.       Это пламя не было обычным. Оно не просто сжигало.       Оно стирало. Я никогда не видел ничего подобного. И, что было хуже всего, где-то глубоко внутри меня мелькнула мысль: этой силе может позавидовать любой.       Я резко перевёл взгляд вниз и увидел людей вокруг него.       Они не горели, не кричали, не падали, охваченные пламенем — просто исчезали.       Тела начинали дрожать, расплываться, как мираж в жаре, кожа чернела, трескалась, а потом их просто не становилось. Будто они стояли слишком близко к солнцу. Будто сама реальность не выдерживала их присутствия рядом с ним.       По спине пробежал холод. Я испугался. За себя. За деревню. За Наруто. За всех нас.       Я не мог терять ни секунды.       Пламя пожирало всё вокруг. Дома уже оседали, складывались внутрь себя, камень плавился, воздух дрожал, становился густым и почти невыносимым. Если я замешкаюсь хоть на миг — Конохи больше не будет.       Я сделал единственное, что пришло в голову.       Сложил печати.       Вода сомкнулась вокруг меня мгновенно, закрывая тело прозрачной оболочкой. Она зашипела почти сразу, начала испаряться, но хотя бы на несколько секунд этого должно было хватить.       Я прыгнул прямо в центр этого ада. К нему. К горящему телу. К мальчику, который уже не мог остановиться.       Я ударил.       Ладонь со всей силы врезалась ему в лицо, закрывая рот, обрывая поток этого чудовищного пламени. Кожа под пальцами была раскалённой, как металл в кузнице. Вода вокруг меня взорвалась паром, рука обожглась сразу, но я не отпустил.       Я начал складывать печати.       Одну.       Вторую.       Третью.       Десятую.       Двадцатую.       Сдерживание.       Подавление.       Запечатывание.       Я чувствовал, как огонь сопротивляется. Как он рвётся наружу, как дрожит тело Наруто, как чакра Девятихвостого бьётся о мои техники, как что-то ещё, неизвестное, чужое, пытается прорваться сквозь них.       Пальцы оставляли на его коже печатные знаки. Они вспыхивали синим светом один за другим, впивались в чакру, затягивали её обратно, душили, прижимали к телу.       Огонь боролся до последнего.       А потом исчез. Не медленно. Не постепенно. Просто исчез.       Мир сразу стал тёмным. Так резко, будто кто-то вырвал солнце из неба. Свет погас, жар ушёл, только чёрный дым продолжал подниматься над улицами.       Чакра Девятихвостого исчезла. Наруто обмяк и рухнул вниз. Я бросился вперёд, поймал его обожжённое, искорёженное тело. Он был изуродован.       Я видел сквозь его кожу — сломанные кости, которые не должны были быть видны. Обугленные мышцы. Разорванные ткани. Он был жив, но в таком состоянии, что мне стало страшно за его будущее.       АНБУ мгновенно подскочили ко мне, едва я успел крепче перехватить изломанное тело Наруто. Никто не задавал вопросов — они понимали, что происходит нечто, выходящее за рамки обычного.       Руки, покрытые светом чакры, опустились на его обугленную кожу, начались медицинские техники. Лечение было первичным, направленным только на то, чтобы удержать его в живых. Боль, раны, разрушенные ткани — всё это требовало вмешательства, но главное сейчас было не дать ему умереть.       — Переносим его. Немедленно.       Мой голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё ещё стоял этот рёв, огонь, запах сгоревшей плоти.       — Куда, Хокаге-сама? — коротко спросил один из АНБУ, продолжая использовать техники ускоренной регенерации.       Я не колебался.       — Во второй отдел исследований.       Я видел, как они переглянулись, даже если маски скрывали лица. Не страх. Не протест. Осторожность.       Но никто не задал лишних вопросов.       — Есть.       Они аккуратно, но быстро стабилизировали его состояние и исчезли во вспышках телесного мерцания.       Я выпрямился, ощущая, как после этого жара осталась только тишина. И тогда заметил движение сбоку. Я повернул голову и замер на мгновение. Кто-то из них выжил.       Один из шиноби, избивавших Наруто, всё ещё был жив. Видимо, успел применить технику земли. Из-под обломков вокруг него торчали остатки грязевой стены, наполовину расплавленной, покрытой трещинами. Но она всё же спасла ему жизнь.       Частично.       Половины лица у него больше не было. Кожа, мясо, глаз — всё сгорело до самой кости. Обугленные зубы торчали наружу, а сам он стоял на коленях, тяжело дыша, пока двое АНБУ удерживали его за руки.       Рядом лежали остальные.       Вернее, то, что от них осталось.       — Хокаге-сама, что делать с ними? — спросил один из АНБУ.       Я ещё несколько секунд смотрел на выжившего. Он дрожал, но не от боли. От понимания.       — Живых отправить в тюрьму, — сказал я спокойно. — Тела убрать. Так, будто их никогда не существовало.       — Есть.       Ещё одна вспышка.       И они исчезли.       Я бросил взгляд на обугленный переулок, на ещё тлеющие стены, на пустое пространство, где ещё недавно находились люди. Коноха пережила эту ночь.       Дни шли один за другим, сливаясь в одно бесконечное, вязкое пятно. Переговоры с кланами. Бумаги. Доклады. Советники. Данзо. Снова бумаги. Снова кланы. Снова вопросы, на которые у меня не было ответов.       Я почти не спал, не ел нормально. Иногда мне казалось, что я вообще перестал выходить из кабинета — только менялись лица передо мной, голоса, свитки, печати, подписи.       А потом, сам не заметив как, я снова оказался здесь. В том самом переулке, где всё произошло неделю назад. Огонь давно исчез, камни остыли. Стены восстановили. Но тени тех, кто исчез в этом адском пламени, всё ещё остались.       Даже теперь, спустя столько дней, воздух здесь был другим — густым, давящим. Наполненным чем-то, что нельзя объяснить словами, но можно ощутить, если долго всматриваться в пепел, оставшийся на потрескавшихся стенах.       Тогда, неделю назад, я приказал доставить Наруто в тайный отдел. Лучшее медицинское оборудование, закрытое от посторонних глаз, и команда специалистов, которым можно доверять.       Я не мог рисковать. Этот ребёнок, сын Минато, носитель Девятихвостого… Он больше не был тем, кем я его знал. Я хотел убедить себя, что причина в Кьюби. Что это был очередной выброс его чакры, мощный, но не более того.       За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы чакра Лиса творила нечто подобное.       Я держал в руках результаты обследования. Лёгкий ветерок пронёсся по переулку, поднял немного пыли, но я не отвёл глаз от бумаги. Я перечитывал строки снова и снова. Складывал детали, смотрел на выводы.       А внутри… внутри меня зрело ощущение, которое я ненавидел всей душой. Неопределённость.       Я — человек, который всегда знал, какова природа чакры, как работает печать, каковы последствия каждого решения, не мог объяснить, что именно происходит с Наруто. Я медленно выдохнул, сложил бумаги и повернулся, глядя на дневное небо.       Пора навестить его. Он уже пришёл в сознание. И теперь моя очередь задавать вопросы.       На пути к нему я вспоминал, как мы доставили его в больницу. Это произошло спустя несколько дней после той ночи. Мы сделали всё возможное, чтобы стабилизировать его состояние, и, когда стало ясно, что его тело начало восстанавливаться, я принял решение.       Держать его под землёй смысла нет. Я долго думал об этом. О его состоянии, о возможных последствиях, о том, что если выброс повторится, то ни одно подземное убежище, ни одна печать не смогут его остановить. Его нельзя было оставить там, в холодных камерах, словно преступника, угрозу, которую можно спрятать. Он не оружие, не зверь, которого можно запереть в клетке и надеяться, что этого будет достаточно. Мы убедились, что он идёт на поправку. И тогда я приказал перевести его в больницу.       Я открыл дверь палаты и вошёл внутрь. Наруто сидел на кровати, выглядел ослабленным, но живым. Его тело было в бинтах, следы ожогов ещё виднелись на коже, но основное заживление уже прошло. Снаружи — он.       Но едва сделал шаг вперёд… Я его не чувствую. Вижу, что это Наруто, знаю, что это он. Но его словно нет.       Чакра живого человека — как дыхание, как сердце, сама сущность жизни. Она всегда есть, даже в самых слабых, даже в простых людях.       Но когда я посмотрел на него… я не почувствовал то, что должен был. Словно кто-то подменил его. Словно тот, кто сидит передо мной, просто носит это тело, но это не Узумаки Наруто.       Я не показал своей тревоги. Я был Хокаге — человеком, который видел слишком многое, чтобы позволить себе поддаться эмоциям.       Впервые за долгое время я почувствовал настоящий страх. Я заранее подготовил вопросы.       Всё, что мне нужно было узнать — когда он начал чувствовать себя лучше, что он помнит, какие у него ощущения после произошедшего. Обычные вопросы для такого случая. Обычная беседа, с несколькими ловушками для того, чтобы убедиться в его верности.       По крайней мере, так должно было выглядеть со стороны.       Но внутри я размышлял. Как он смог сломать печати?       Печатей было несколько, и каждая из них была создана не для сдерживания чакры Кьюби, а для подавления аномалий. Я сам следил за этим, зная, что обычные методы могут оказаться бесполезными против того, чего я не понимаю.       Но теперь передо мной сидит он. Сознательный. Вполне собранный. Этого не должно было быть. Он должен был лежать ещё долго. Даже с учётом его ускоренной регенерации и вмешательством лучших медиков деревни — ему нужно было время. Его тело было разорвано, искалечено, и ему не с чего было так быстро восстановиться. И главное — я не снимал печати.       Я замаскировал тревогу, продолжая вести диалог ровным голосом, но в голове появлялись всё новые и новые вопросы.       Неужели это Девятихвостый помог ему прийти в себя? Кьюби был силён, его чакра могла делать невозможное, но никогда ранее он не проявлял такой инициативы.       Я смотрел на мальчика перед собой и понимал: ответа у меня нет. Могу ли я рисковать и ничего не делать?       Я внимательно смотрел на Наруто, не подавая виду, что мои мысли были далеко от этой беседы. Он отвечал на вопросы, говорил как всегда, но я не ощущал его присутствия.       Что, если это уже не Наруто? Ничего подобного не случалось за всю мою жизнь. Я видел многих джинчурики, изучал их, понимал их природу лучше, чем кто-либо в этой деревне. Я знал, как чакра биджу влияет на носителя.       Но никогда — никогда за всю историю — вспышка чакры хвостатого не меняла саму суть человека. Никогда она не стирала ауру джинчурики. Она могла исказить её, сделать яростной, агрессивной, нестабильной, но не опустошить.       А сейчас передо мной сидел мальчик, в котором не было того, что я знал как Наруто. Я думал, что смогу найти ответ в архивах, изучить древние записи, взглянуть на примеры из прошлого… Но в архивах ничего подобного не было.       И теперь у меня был выбор. Признать, что это нечто новое, нечто неизведанное… Или закрыть на это глаза и надеяться, что всё образуется само? Но могу ли я позволить себе ошибку? Что, если, оставив всё как есть, я позволю чему-то чуждому жить среди нас, развиваться, становиться сильнее?       Я смотрел на Наруто и не мог отделаться от одного чувства. Чувства, что передо мной не человек, а загадка. И если я не разгадаю её прямо сейчас, то однажды эта ошибка может стоить Конохе всего. И вот момент. Всё это время я наблюдал за ним. Внимательно, изучающе. Я задавал вопросы, один за другим, и получал логичные ответы. Обычные. Те, которые должен был бы дать Наруто.       Но потом он соврал. На первый взгляд, это было незначительно. Незаметно для обычного человека, неопасно для шиноби, который не привык вслушиваться в мельчайшие нюансы. Он сказал то, чего от него ждали.       Но я был не обычным человеком. Я был Хокаге. Я поймал его на этом. Но не ложь насторожила меня.       Его реакция. Страх в его глазах был — и удивление тоже. Но они продлились всего мгновение, как вспышка. Затем всё исчезло, будто он заставил себя вернуть контроль. И вот уже передо мной стоял не растерянный ребёнок, а сосредоточенный, собранный человек. Он слишком быстро пришёл в себя. Слишком логично отреагировал, слишком точно расставил акценты. Он повёл себя идеально.       Наруто никогда не врал искусно. Он мог юлить, мог смеяться, тянуть время, мог даже выкручиваться в своей манере, но сейчас... Он был чересчур рационален. Слишком логичен. Он не был мальчишкой, который жил эмоциями, кто порой говорил, не подумав, кто мог взорваться, когда его прижимали. Он вёл себя так, будто играл роль. Как будто кто-то притворялся Наруто. Но если это не он… То кто? Я не дал понять, что заметил это. Я продолжил диалог, как будто ничего не произошло. Но внутри меня уже зрела уверенность.       Передо мной сидит не Наруто Узумаки. Но то, что он начал говорить дальше…       Я слушал, и с каждым словом, с каждой дрожью в голосе, с каждым взглядом, наполненным болью, я понимал: он прав, в произошедшем есть моя вина. Я смотрел на его слёзы, на то, как он изо всех сил пытался не дать им сорваться, как он сжимал кулаки, как его плечи дрожали, как он хотел быть сильным, но не мог скрыть, что ему больно.       Я чувствовал его эмоции. И на этот раз они не были наигранными. Это были настоящие чувства. Я ошибся? Передо мной всё-таки Наруто? Он просто не хотел признавать свою слабость, но, в конце концов, эмоции взяли верх?       Мальчик, которого я знал все эти годы, ребёнок, которого я не смог защитить, который привык смеяться в лицо боли, потому что знал — иначе никто не поймёт, никто не пожалеет, никто не протянет руку помощи… Я вижу перед собой этого мальчика.       Но почему тогда у меня всё ещё остается сомнение? Почему в глубине души я всё ещё не уверен?       И когда он начинает плакать, слёзы наконец прорываются сквозь всю его защиту, через упрямство, через страх, через боль, я полностью убеждаюсь — это настоящие эмоции.       Это Наруто. Никакой самозванец, никакой лжец, никакой враг не смог бы так сыграть боль, что пропитала его до глубины души. Это не был спектакль, не было попытки меня обмануть — это была истина, вырвавшаяся наружу помимо его воли.       Я ошибся. Я был готов думать, что передо мной кто-то другой. Что я смотрю на чужака, спрятавшегося в этом теле, что он играет Наруто.       Но я смотрю на него сейчас — сжавшегося, дрожащего, скрывающего лицо в ладонях — и я знаю. Это он. И он не лжёт. Но если это так… что с его чакрой? Я не чувствую его.       Чакра — это суть человека, его энергия, его дух, его природа. У каждого она своя, и я помню чакру Наруто с детства.       Но теперь передо мной он… и уже не он. Чакра другая, она не принадлежит ему.       Я не понимаю, что происходит, и не могу решить это сейчас — не могу бросаться поспешными выводами. Я медленно выдыхаю, подавляя остатки сомнений и тревоги, и поднимаюсь.       — Мне нужно идти, Наруто.       Он поднимает на меня покрасневшие от слёз глаза, выглядит измотанным, но кивком соглашается. Я поворачиваюсь и, не торопясь, выхожу из палаты.       Дверь закрывается за мной мягким щелчком, но я знаю — этот разговор ещё не закончен.       Рядом, как всегда, в тени стоит АНБУ в маске орла. Он не делает шагов, не дышит громче, чем нужно, но он всегда здесь, всегда рядом, всегда ждущий приказа.       Я поворачиваю к нему голову и тихо, ровным голосом говорю:       — Усиль наблюдение за Наруто. Не оставлять его ни на секунду.       АНБУ не спрашивает, почему. Он кивает, а в ответ — лишь короткое:       — Есть.       Наруто теперь под постоянным наблюдением.