Глава 3.1: Расцветали яблони и груши

      Я сидел на ветке, упершись плечом в ствол, и смотрел вперёд — туда, где тропа сужалась между двумя валунами. Узкое, удобное место. Если они не свернут, пройдут здесь. Не сейчас — так через несколько часов. Времени достаточно, чтобы не дёргаться и не делать лишнего.       Рядом без звука опустилась она. Ни шороха, ни треска — только лёгкое смещение воздуха.       — Ты так и не сказала мне своё имя.       Она чуть повернула голову, будто вопрос её утомил.       — Нэя. Это разве важно?       — Я предпочитаю знать, с кем собираюсь лезть на джинчурики и одного из сильнейших джонинов Конохи. Не люблю, когда рядом непонятно кто.       Она тихо усмехнулась.       — Ты преувеличиваешь их опасность.       Я провёл пальцами по щеке, по неровным шрамам.       — Я видел, что ты умеешь. Деревню ты одним ударом сложила так, будто это сарай гнилой был, а не целое поселение. Такое не забывается. Сила внутри тебя — штука серьёзная, спору нет. Только я уже видел, как такая «серьёзная штука» срывается с цепи. И поверь, после этого начинаешь думать не о том, кто сильнее, а о том, успеешь ли хотя бы сдохнуть быстро.       Я сместился чуть вперёд по ветке, проверяя обзор. Просвет между деревьями оставался чистым. Я продолжил:       — В ту ночь в переулке, когда глава впервые дал мне задание, я тоже думал, что всё пройдёт быстро. Ошибся. То, что показал тот пацан… — я на секунду замолчал, сжимая пальцы. — Я решил, что он сейчас сожжёт всю деревню. Его нельзя недооценивать. И Хатаке Какаши тоже. Копирующий ниндзя, джонин Конохи, бывший АНБУ.       Она помолчала, затем спокойно сказала:       — Мы это уже обсудили. Ты сам согласился с планом захвата.       Я посмотрел на тропу, на узкий проход между камнями.       — А у меня есть выбор? — ответил я ровно. — Я человек подневольный.       Я сместился по ветке, проверяя угол. Солнце уже ушло выше, тени стали короче — к моменту, когда они подойдут, свет будет бить им в глаза. Удобно. Мелочь, но лишней не бывает.       Нэя молчала. Сидела спокойно, как будто не на охоте, а просто отдыхает. Только мой взгляд не отдыхал — цепкий, пустой. Я на секунду задержал его на ней. Светлые волосы, почти выбеленные, ловили солнце и резали глаз на фоне зелени. Чисто внешне — нормальная баба. Если бы не всё остальное, можно было бы даже… Я усмехнулся про себя и отогнал мысль. С такими, как она, не «приударивают». С такими надо держаться на расстоянии, и чем больше это расстояние, тем лучше.       Я снова перевёл взгляд на проход между камнями.       — Значит, ещё раз, — бросил я, больше для себя, чем для неё. — Ты выходишь первой, вытягиваешь их на себя. Я захожу сбоку и забираю пацана.       — Мы это уже обсудили, — спокойно ответила она.       — Я знаю. Повторяю.       Ветер прошёлся по кронам, на секунду заглушив всё вокруг. Я замер, вслушиваясь. Тихо.       — Джонин поведётся на тебя, — продолжил я. — Остальные подтянутся. Появится момент неразберихи.       — Короткий, — добавила она.       — Мне хватит.       Она повернула голову и посмотрела прямо на меня.       — Твоя скорость — ключ к этой операции. Ты один из самых быстрых, кого я знаю. Быстрее — единицы.       Я на секунду задержал взгляд. Не похвала, просто факт. У неё всё так — сухо и по делу.       — Тогда почему ты официально числишься чунином? — спросила Нэя после короткой паузы. — Ты бы мог стать джонином. Навыков у тебя хватает.       Я тихо фыркнул, снова переводя взгляд на проход между камнями.       — А зачем мне это? — спросил я, не скрывая усталой насмешки. — Чтобы меня начали кидать на миссии по убийству какого-нибудь вражеского шиноби S-ранга, потому что начальству вдруг показалось, что я достаточно полезный? Нет, спасибо. Я лучше буду официально охранять караваны, таскаться по скучным маршрутам и делать вид, что моя жизнь стоит не дороже мешка риса. А дополнительный заработок я уже найду где достать. Тут, знаешь ли, мир большой, дураков много, и деньги у них водятся.       Я снова уставился вперёд, на узкий проход.       — Джинчурики живым. Это приказ, — напомнила она.       — Да помню я, — отрезал я, не сводя взгляда с прохода между камнями. — С этим всё ясно. Вопрос другой: что делаем с мелким Учихой, если полезет под руку? Он же вроде как ценный экземпляр, последний из своей породы. Или его тоже можно списать в расход, если начнёт мешать?       — Саске? Убьём, если будет меша…       Она не договорила.       Всё случилось так быстро, что смысл сначала не успел догнать картинку. Её грудь дёрнулась вперёд, рот остался приоткрытым на оборванном слове, а между рёбер уже торчал тонкий чёрный танто. Ни замаха, ни шороха — только резкий мокрый звук, короткий рывок тела — и кровь, сразу тёмная, густая, пошла по ткани, будто кто-то одним движением перерезал саму фразу вместе с жизнью.       Я уже поворачивался. Не думал — тело само сорвалось.       Сзади неё, вцепившись в ствол, висел какой-то парень. Чёрные лохмотья, грязные, рваные. Повязка на глазах — как у слепого попрошайки. Но держался он уверенно: одна рука на стволе, вторая с танто уже отходила назад после удара. Я не видел самого движения, только результат — клинок в груди Нэи и лёгкую волну воздуха рядом с ним.       Я выдохнул пламя сразу, коротко, без замаха и в сторону от Нэи, чтобы не задеть её. Жар прошёл по стволу, обжёг кору и оставил чёрный след.       Пусто.       Его уже не было.       Качнулась ветка, там, где он висел секунду назад. Несколько листьев сорвались вниз. Воздух сместился в сторону деревьев, и только поэтому я понял, куда он ушёл. Я ударил слишком поздно. Пламя попало в место, где он уже не стоял.       Нэя на мгновение ещё держалась на ветке, будто тело не сразу поняло, что уже всё. Пальцы соскользнули с коры, плечо дёрнулось, и она сорвалась вниз. Глухой удар о землю прозвучал слишком тяжело. Не как падение живого человека, который ещё пытается сгруппироваться, а как мешок, который просто отпустили.       Я уже был на ногах. Шаг — соседняя ветка, ещё шаг — ниже. Лес вокруг будто снова ожил после этой секунды тишины: где-то хлопнула крыльями птица, в траве зашуршало мелкое зверьё, листья над головой задрожали от моего движения. Быстро обвёл взглядом стволы, тени, просветы между деревьями. Слишком много мест, где можно спрятаться. Слишком много зелени, веток и тёмных пятен. Но его не было.       Я спрыгнул вниз рядом с Нэей. Земля под ногами была влажная, пахла прелыми листьями и корой. Кровь уже растекалась под ней тёмным пятном, густая, почти чёрная на земле. Танто вошёл точно в сердце.       — Блять… — выдохнул я тихо.       Я поднял взгляд в кроны. Внутри собирался холодный расчёт. Кто-то шёл за нами, держался рядом и только что одним тихим, безошибочным движением убрал Нэю с дороги. И самое поганое — я его вообще не почувствовал. Ни до удара, ни во время, ни сразу после.       Я ещё раз огляделся. Стволы, тени, листья, просветы между ветками — ничего. Ни следа на земле, ни запаха, ни дыхания, ни звука металла. Лес жил своей жизнью, будто это всё его не касалось: где-то шуршала трава, скрипела ветка, капала вода с листьев. А тот, кто только что воткнул танто Нэе в сердце, словно растворился между деревьями.       Я медленно выпрямился и встал в стойку. Плечи сами опустились ниже, корпус подался вперёд, ноги нашли опору. Чакра пошла по телу жёстко, без экономии — как перед нормальной дракой, где первым ошибётся тот, кто решил, что у него ещё есть время подумать.       Шорох.       Я рванул вперёд сразу. Короткий выпад в грудь, вес на переднюю ногу, клинок по прямой. Он сдвинул лезвие в сторону, не широко, всего на пару сантиметров. Звон ударил в кисть, отдал в локоть. Я довернул корпус, пошёл гардой в пальцы, коленом — в бедро.       Пусто.       Он уже ушёл.       Разворот корпусом. Удар сверху-сбоку, в шею. Я поймал его ближе к рукояти, иначе кисть бы сложило. Искры брызнули в сторону. Чёрные лохмотья, повязка на глазах, рука низко, корпус собран. Укол в лицо — сбил. Рез по предплечью — отвёл клинком. Низкий удар в бедро — отдёрнул ногу. Он тут же вошёл плечом, ломая стойку. Я ударил гардой в челюсть. Он повернул голову вместе с ударом и врезал локтем в грудь.       Воздух выбило.       Шаг назад. Ещё. Он не дал дистанции. Клинок снизу, почти от земли, в пах и внутреннюю сторону бедра. Я увёл таз назад, сталь прошла впритирку, цепанула ткань. Наступил ему на стопу, ударил рукоятью по запястью. Он выдернул ногу, провернул кисть, мой удар сорвался. Ложный замах в голову. Смена линии. Укол в горло.       Снова пусто.       Он сбоку.       Удар в голову. Я поднял клинок под углом, принял на сильную часть лезвия. Звон, шаг назад. Влажные листья поехали под ногой. Я ушёл ниже, резанул по колену. Он сместил ногу на полступни, пропустил лезвие мимо и сразу задавил сверху. Я ударил свободной рукой в живот. Он встретил предплечьем, сбил локоть, и следующий удар уже шёл мне в лицо.       Я откинул голову. Лезвие прошло перед глазами.       — Быстрый, сука… — выдохнул я сквозь зубы.       Серия пошла плотнее. Горло. Кисть. Бедро. Лицо. Я отбивал, срезал углы, пятился, цеплял землю пяткой, толкал его плечом, пытался зайти внутрь, ударить коленом, локтём, гардой, чем угодно. Он каждый раз был на полшага раньше. Клинок скользнул по боку, вскрыл ткань и кожу. Горячая полоса боли. Я ударил в ответ снизу, коротко, в живот. Он ушёл боком, поймал моё запястье, дёрнул на себя. Я шагнул вперёд вместо сопротивления, врезался лбом ему в лицо.       Попал. Но он даже не отшатнулся толком. Только повернул голову, отпустил запястье и сразу ударил рукоятью под рёбра. Я согнулся, но клинок уже шёл вверх. Звон. Искры. Плечо заныло. Ещё удар. Ещё. Ещё.       Я уже не лез вперёд. Только защищался. Шаг назад, ещё, ещё. Он неторопливо теснил меня. Я выдохнул пламя почти в упор, не жалея чакры. Воздух вспыхнул, листья зашипели, кора рядом почернела, но он вышел из зоны раньше, чем огонь закрыл пространство.       И сразу — снова удар. Справа. Я отбил, но не идеально, рука отдалась болью. Второй удар прилетел почти сразу следом. Я снова отступил, чувствуя, как спина почти касается ствола.       Я резко рванул в сторону, просто чтобы оторваться от него хоть на пару шагов. Первый раз за весь бой стало тихо. Полсекунды, может меньше, но мне хватило, чтобы понять главное.       Я его не читаю. Вообще никак. Каждое движение точно. Бьёт туда, куда надо, и каждый раз будто уже знает, где я окажусь. Я отбиваю, отступаю, пытаюсь поймать его ритм — и тут же теряю. Только привык к одному темпу, он уже сменил. Только решил, что нашёл окно — он закрыл его ударом.       Металл снова врезался в металл. Искры брызнули в сторону, рука занемела до локтя, и тут у меня внутри щёлкнуло.       Я уже видел такое. Точно видел, сука. Экзамен на чунина. Арена, песок под ногами, толпа орёт, а напротив — Учиха. Тогда я тоже думал, что держу дистанцию. Что успеваю читать бой, что ещё могу вытащить за счёт скорости. А потом понял: читают меня. Каждый шаг и поворот плеча. Каждую попытку обмануть. Ты только решил дёрнуться, а тебя уже ждут там, куда ты собирался уйти.       Клинок опять ударил в мой, я ушёл в сторону, но теперь уже понимал, почему мне так паршиво. Он вёл меня. Загонял туда, куда хотел, и оставлял ровно те варианты, которые сам же заранее просчитал. Я для него не был противником с сюрпризами. Я был задачей, которую он уже начал решать.       — Это же… — выдохнул я сквозь зубы, сжимая рукоять крепче. — Сука… техника боя Учих.       Я вбил чакру в ноги и рванул вперёд. Не атаковать — вырваться. Земля ушла из-под стоп, деревья смазались зелёными полосами, воздух ударил в лицо. Ветки хлестнули по плечам, одна резанула щёку, но я даже не поморщился. Сейчас главное — расстояние. Пространство. Хоть что-то, где он не стоит у меня на горле. Я уходил быстро, ломал траекторию, смотрел не туда, где он был, а туда, где он должен появиться.       Шорох сверху.       Я не обернулся. Прыгнул на соседний ствол сразу, вбил чакру в ступни, оттолкнулся и сменил траекторию. Клинок прошёл там, где мгновение назад была моя шея. Воздух щёлкнул у затылка, волосы дёрнуло, и только потом до ушей дошёл звук удара. Я уже летел дальше, стволы расплывались по бокам серо-зелёными полосами, ветки хлестали по плечам, листья срывались следом целыми клочьями. Скорость была такая, что лес перестал быть лесом — он стал коридором из препятствий, где ошибка в полшага превращает тебя в мясо на коре.       Я ускорился ещё. Чакра ударила в ноги плотнее, мышцы свело от нагрузки, толчок стал длиннее, резче. Прыжок, ствол, ветка, снова ствол. Под ногами трещала кора, за спиной хлопали листья, воздух бил в лицо так, что слезились глаза. Он шёл следом — нет, хуже. Он появлялся раньше, чем должен был. Слева. Сверху. Сзади. Иногда впереди, на долю секунды, как чёрная клякса между деревьями, и мне приходилось уходить с линии, хотя я сам только что выбрал этот путь. Каждый раз клинок приходил вместе с ним. Я ловил удары на рефлексах, даже не успевая понять, откуда они начались.       Я отбил один удар, провернул кисть, попытался резануть в ответ по руке, но он уже ушёл, оставив только смещение воздуха и качнувшиеся листья. Следующий удар прилетел сбоку. Я подставил клинок, толкнул его в сторону, оттолкнулся от ствола и ушёл вниз, ломая ритм, падая между ветками.       Не помогло — он снова был рядом.       Лес кончился ударом света в глаза. Под ногами вместо коры блеснула тёмная гладь озера, и я не стал останавливаться. Скорость уже была такой, что вода не успевала проваливаться под стопой. Озеро дрогнуло подо мной длинной полосой, птицы с криком сорвались с камышей, а рыба у берега метнулась в глубину серебряными вспышками.       Он вылетел следом. Чёрный силуэт сорвался с последнего ствола и пошёл по воде так же легко, как по земле. Вода под ним рвалась короткими ударами, всплески били в стороны, и дистанция между нами сокращалась.       Первый удар пришёл сбоку.       Я ушёл вниз, скользнул ладонью по воде, развернулся и отбил. Сталь встретилась со сталью, и от столкновения по озеру разошёлся круг, будто в воду уронили каменную плиту. Вода взлетела стеной, но я уже рванул сквозь брызги. Клинок снова мелькнул у лица, я ушёл под него, на одном рывке сменил направление и ударил в ответ. Пусто. Он уже был левее. Клинок пошёл сверху, я принял на блок, и нас обоих продавило вниз, но я выкрутился, скользнул в сторону и вбил ему ногу в корпус. Попал. Его снесло назад, он пролетел по поверхности, оставляя за собой длинный белый разрез, но даже не упал.       Чёрная полоса. Свист. Он уже был передо мной. Я ударил первым. Клинок снизу вверх, сразу разворот, второй удар в шею. Он парировал оба, не отступив. Между нами вспыхнули искры, вода вокруг шла волнами от каждого движения. Я попытался уйти влево, но он прочитал моё движение. Колено вошло в рёбра.       Воздух исчез. Меня швырнуло к берегу. Я успел только перевернуться в воздухе и вбить чакру в ступни, когда вода подо мной сменилась мокрым песком. Удар прошёл через колени, тело просело, но останавливаться было нельзя. Я оттолкнулся сразу, не выпрямляясь до конца, влетел обратно в лес и уже там понял, что он ведёт меня.       Он загоняет.       Слева мелькнула тень. Я ушёл вниз, чуть не врезался в к ствол дерева, оттолкнулся от коры и сменил направление. Клинок прошёл там, где секунду назад была моя грудь. Воздух щёлкнул, кожу по рёбрам обдало холодом, и только потом пришла боль.       — Отвали ты уже, сука… — выдохнул я сквозь зубы, не сбавляя темпа.       Я начал петлять. Ломал траекторию: вниз, вверх, вправо, через плотные кроны, между двумя стволами, почти боком, чтобы не снести себе плечо. Ветки били в лицо, царапали шею, листья лезли в рот. На секунду зелень сомкнулась вокруг, стало темнее, и я выдохнул назад короткий поток пламени. Целился не в него — хотел закрыть проход и сбить ему темп. Воздух вспыхнул, запахло гарью, листья свернулись чёрными комками.       Я выскочил из кроны на открытый участок, где деревья стояли реже, и сразу получил удар сверху. Он обрушился всем весом и скоростью, будто хотел вбить меня в землю вместе с клинком. Металл столкнулся с металлом, и руку пробило болью до плеча так, что пальцы на миг едва не разжались. Ударная волна хлестнула в стороны: с ближайших деревьев сорвало листву, тонкие ветки лопнули сухими щелчками, воздух дёрнулся, как от взрыва.       Меня откинуло назад. Я покатился по земле, сбивая собой кусты и грязь, ударился спиной в дерево, из-за чего ствол треснул и прогнулся, едва не сломавшись. Боль вспыхнула острой полосой от позвоночника к рёбрам. Воздух выбило. Перед глазами на миг пошли чёрные пятна.       Клинок уже был перед лицом.       Я дёрнулся вниз, почти падая сам себе под ноги. Лезвие прошло над головой, срезав прядь волос; они разлетелись перед глазами тёмными нитями. Я не стал откатываться дальше. Вскинул свой клинок вверх, снизу, наискось, пытаясь вспороть ему живот от бедра к рёбрам.       Пусто.       Он исчез раньше, чем сталь дошла до тела.       — Да пошёл ты…       Я вбросил всю чакру в ноги и отпрыгнул, выжав из них всё. Толчки стали такими сильными, что кора под ступнями лопалась, а тонкие ветки просто взрывались щепками. Дыхание сбилось, стало коротким, тяжёлым, но ритм я держал. Прыжок — толчок — смена направления. Ещё. Ещё. И тут я начал узнавать деревья. Кривой ствол с длинной трещиной. Камень с выщербленным краем. Поваленная ветка, через которую я уже перелетал.       Блять.       Я резко ушёл в сторону, пытаясь разорвать круг, но он появился слева, ударил, я отбил, и нас отбросило в просвет между деревьями.       Открытое место. Запах крови.       Я остановился на долю секунды, потому что дальше бежать вслепую было уже нельзя. Он не дал мне уйти. Он гнал меня. Вёл по лесу, резал варианты, подставлял направления, заставлял выбирать те деревья, которые ему нужны. Я думал, что убегаю. А он возвращал меня назад. Туда, откуда всё началось.       Тело Нэи лежало там же, где упало. Светлые волосы разметались по земле, тёмное пятно крови стало шире.       Кто он такой? Повязка на глазах. Удары без промаха. Он появляется там, где я только собирался быть, и каждый раз бьёт точно в нужное место. Он видел мои движения лучше любого зрячего. Звук, воздух, вибрация, запах — неважно. Что-то он читал. Значит, надо было забить ему всё вокруг шумом, жаром, дымом и рваной землёй.       Я сложил печати быстро, почти на автомате: Тигр, Змея, Кабан, Крыса. Ладонь ударила в землю.       — Стихия земли: земляная волна!       Почва передо мной вздыбилась рваным ударом по площади. Земля пошла буграми, корни с треском вылезли наружу, привычная поверхность поляны развалилась на куски. Сразу следом я сменил печати и выдохнул в сторону деревьев.       — Стихия огня: пламя феникса!       Огненные сгустки рванули между стволами россыпью, ударяя в кору, листья, вывернутые корни и поднятую пыль. Мне не нужно было попасть в него. Нужно было взорвать всё вокруг. Пламя дало жар и дым, земля — грохот и вибрацию, корни — лишние препятствия.       В ту же секунду я рванул в сторону, под прикрытие грохота и огня. Скользнул за дерево, присел низко, прижался плечом к коре, оставив перед собой узкий просвет на поляну. Руки легли сами, ноги нашли опору, тело застыло. Чакру я увёл внутрь, прижал дыхание, замедлил сердце, заглушил всё, что могло меня выдать.       Тишина пришла резко, будто кто-то забрал звук, и вместе с ней навалилась тяжесть. Тело сразу начало сопротивляться. Лёгкие просили воздуха, сердце пыталось снова разогнаться, мышцы ныли после рывков, пальцы хотели крепче сжать рукоять. Я держал. Гасил одно за другим, как гасишь огни в доме. Глаза начали тяжелеть, картинка поплыла по краям, сон подкрался быстро и липко. Я слегка мотнул головой. Не сейчас.       Я стиснул зубы и удержался на грани. Ещё немного. Ещё. Обломки падали на землю с глухими ударами. Где-то догорали листья, трещала кора, оседала поднятая почва. Поляна превратилась в рваное месиво из выжженной земли, торчащих корней и сломанных стволов. Хорошо. Чем больше мусора, тем труднее читать картину.       И тогда он появился.       Спокойно и тихо приземлился точно в центр. Я смотрел через узкий просвет, не двигаясь, не дыша, слившись с укрытием. Пусть ищет. Пусть делает первый шаг. В бою не всегда выигрывает тот, кто быстрее. Иногда выигрывает тот, кто первым перестаёт суетиться.       Я услышал всхлип. Нэя лежала там же, грудь дёрнулась, как у утопающего, кровь на губах пошла пузырями, символ в виде глаза на амулете открылся. Она попыталась вдохнуть, захлебнулась, резко вскинула трясущиеся руки к небу, пальцами, которые уже плохо слушались. По щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки в грязи и крови. Она смотрела вверх, туда, где между кронами виднелся узкий кусок неба, и заговорила.       — Кровь наполнила рот, я уже не дышу,       Каждый вдох рвётся болью, я тише шепчу,       Я держусь за остатки, за тонкую нить,       Если слышишь меня — не дай мне остыть.       Птицы кружили высоко в небе неровной тёмной стаей, но вдруг разлетелись по сторонам, будто их смело невидимой рукой. До этого где-то шуршали мелкие зверьки, капала вода с листьев, скрипела ветка, а теперь всё это оборвалось. Я лежал за деревом, вжимаясь грудью в холодную землю. Пальцы сами впились в грязь.       Чёрный стоял в центре поляны. Сначала неподвижно, потом чуть повернул голову вправо. Задержался. Повернул влево. Он переступил с ноги на ногу, совсем немного. До этого он двигался без ошибок. А сейчас искал что-то сверху. Его повязка закрывала глаза, лица почти не было видно, но по тому, как он поднял подбородок к кронам, стало ясно: он тоже это почувствовал.       Нэя захрипела сильнее. Руки, вытянутые к небу, дрогнули, одна упала в траву, но она снова заставила её подняться, уже ниже, слабее. Пальцы раскрывались и сжимались, будто она пыталась ухватить воздух. Слёзы стекали к вискам, кровь на губах становилась темнее, голос сорвался на середине вдоха и вернулся другим — ниже, гуще, с хриплой чужой нотой, от которой у меня зубы сжались сами.       — Он стоит надо мной, закрывая мне свет,       Я зову, но обратно дороги мне нет,       Я слабею, я падаю в чёрную муть,       Если слышишь меня — не дай мне уснуть.       Воздух загустел. Его будто налили сверху — плотный, холодный. Он давил на затылок, плечи, спину, заставляя тело расползаться ниже. Я хотел поднять голову и посмотреть, откуда это идёт, но шея подчинилась старому животному приказу: лежи. Не шевелись. Не отсвечивай. Я знал жажду крови. Видел, как от неё люди замирали, теряли дыхание, забывали, что у них есть руки. Тот, кто её излучал, ещё не появился, а тело уже решило притвориться мёртвым.       Чёрный сделал один маленький, почти незаметный шаг назад. Потом остановился, будто сам себе запретил отступать, и снова поднял голову. Он чуть изменил хват клинка. Он не паниковал. Такой не паникует. Но в нём появилось сомнение, короткая задержка между движениями.       Нэя уже не держала руки. Локти дрожали, кисти падали, но она снова и снова тянула их вверх, пачкая пальцы собственной кровью, оставляя красные полосы на коже. Губы двигались с трудом, каждое слово вытаскивалось вместе с пузырями крови. Она не смотрела на чёрного. Уже нет. Она смотрела только в просвет между ветками, туда, где листья начали мелко дрожать, хотя ветра не было.       — Не оставь меня здесь, среди крови и трав,       Не отдай мою душу тому, кто неправ,       Я твоя до последнего рваного дня,       Если слышишь — приди. Забери ты меня.       На последних словах давление окончательно рухнуло вниз. Ветки над поляной согнулись, листья прижались к черенкам, трава легла кругом, будто по ней прошла волна. У меня заломило уши. Сердце пропустило удар и забилось слишком быстро. На страх времени не было. Я следил только за мелочами: не разжать пальцы, не хрипнуть, не подняться. Любой признак жизни казался ошибкой. Чёрный резко повернулся к Нэе, потом снова вверх, и впервые за всё время в его движении появилась растерянность. Он пытался понять, сколько у него осталось времени.       Ответ пришёл сверху.       Сначала ударил воздух. Его продавило вниз так, что меня вжало грудью в землю, из лёгких вышел короткий хрип, а сухие ветки рядом треснули сами по себе. Потом между кронами промелькнул плащ. Белая маска. Красный глаз в прорези. И всё это рухнуло на поляну с такой скоростью, что звук опоздал. Фигура влетела в чёрного не как человек, который прыгает сверху, а как падающий обломок скалы, которому плевать на сопротивление воздуха.       Чёрный успел встретить удар. Клинок оказался в его руке, поднялся под правильным углом, и в следующую секунду белая маска врезалась в него всем весом. Земля под ними треснула, корни вывернуло наружу, грязь и щепки ударили в стороны. Воздух хлопнул так, что у меня заложило уши, а уже потом пришёл грохот — низкий, тяжёлый, запоздалый, будто лес сначала получил удар, а только потом понял, что должен издать звук.       Я не встал, не смог. Лежал, прижавшись к земле, с грязью во рту и пальцами в корнях, и смотрел, как в центре поляны сцепились двое. Нэя лежала чуть в стороне, руки наконец упали, но на лице у неё, под кровью и слезами, застыло что-то похожее на облегчение. Её услышали. Но не так, как должны слышать молитву. Сверху пришла не помощь, не рука, не шанс выжить. Сверху рухнуло бедствие в белой маске, и на миг стало ясно: иногда спасение выглядит страшнее смерти.       Чёрного отбросило в сторону. Он проскользил ногами по земле, оставив две борозды, развернулся и тут же прыгнул вперёд. Клинок уже был в руке. Я не увидел, откуда он его взял: только что пустая ладонь — и вот сталь уже идёт в горло белой маске. Удар должен был достать, но человек в маске даже не отступил. Чуть сдвинул плечо, пропустил лезвие мимо и ударил чёрного ладонью в грудь. Коротко, почти небрежно. Чёрного сложило и протащило назад, как после удара тараном.       Только тогда я рассмотрел маску лучше. Она была вся в трещинах, одна шла от края к прорези глаза, другая рассекала щёку. Плащ в крови, одежда под ним порвана на боку и плече, а левая рука висела неправильно. Сломана. Кисть чуть вывернута, предплечье под таким углом, от которого обычный человек уже валялся бы на земле и орал. А он двигался так, словно сломанная рука мешала ему меньше дождя.       Кто, блять, смог его так приложить?       Я не знал ни одного шиноби, который мог бы такое сделать. Передо мной стоял человек, от одного появления которого тело само вжималось в грязь, и он уже пришёл побитый.       Чёрный снова пошёл вперёд. Низко, почти по земле. Клинок — по ногам, второй удар — снизу, в пах. Грязно, правильно, без всякой чести. Маска наступил на плоскость клинка, пригвоздив его к земле, поймал вторую руку здоровой ладонью и развернул чёрного через себя. Того впечатало спиной в землю так, что почва треснула кругом. Нэю, лежавшую рядом, не задело ни одним комком грязи.       Чёрный исчез из-под него и появился сзади. Клинок пошёл под лопатку, второй рукой он бросил что-то мелкое в лицо — пыль, иглы, песок, хрен разберёшь. Я бы попался. Маска нет. Плащ взметнулся, сбил бросок, локоть ударил назад. Короткий мокрый звук — и Чёрного отбросило на шаг. Он тут же пошёл серией: горло, живот, глаза. Три удара — каждый туда, где живое тело моментально перестаёт быть живым. Маска одной рукой срезал линии атак, словно заранее знал, куда придёт следующая.       И тогда стало понятно: чёрный пытался сделать с ним то же, что сделал со мной. Загонять, обрезать варианты, появляться там, где противник не успевает закрыться. Только теперь жертвой был он сам. Маска ломал его ритм сразу. Чёрный ускорялся — маска уже стоял впереди. Чёрный уходил за спину — маска встречал его ударом. Чёрный бил снизу, в ноги, в живот, в суставы — маска ставил стопу, локоть, ладонь, и каждый раз чёрного выбивало из собственного темпа.       Чёрный разозлился. Влетел ближе, ударил головой в маску, ножом снизу по рёбрам, коленом в бедро. Всё сразу. Маска принял удар в лоб своей треснувшей маски и не сдвинулся. На белой поверхности появилась новая тонкая трещина. Нож застрял в складке плаща, колено ушло в пустоту, а здоровая рука маски ударила чёрного в плечо. Хрустнуло. Чёрный попытался использовать сломанную руку как приманку и зашёл вторым клинком в шею. Маска поймал лезвие двумя пальцами. Металл дрогнул и треснул у острия.       Чёрный впервые отскочил сам. Низко, настороженно, с клинком перед собой. Потом исчез между деревьями. На долю секунды я потерял его полностью. Так он убил Нэю. Так гонял меня.       Маска оказался рядом раньше, чем Чёрный успел среагировать. Удар ногой в корпус — чёрного согнуло. Ладонь сверху в спину — его вдавило в землю. Потом маска схватил его за ворот и поднял так легко, будто мокрую тряпку. Чёрный даже в воздухе попытался ударить в горло, но его кисть просто отвели в сторону.       Вот тогда я понял окончательно. Это не был бой равных. Это был урок.       Чёрный, который минуту назад казался смертью без глаз, сейчас был тем, кого били за каждую попытку. А ошибок он не делал. От этого становилось только страшнее.       Парень в чёрных тряпках не отступил — он просто исчез. Только что висел в поле зрения, прижатый к земле чужой силой, а в следующую долю секунды его уже не было — ни рывка, ни прыжка. Кроны в стороне едва качнулись, и только по этому стало понятно: он уже там, в деревьях, уходит через лес. Я даже не попытался проследить взглядом. Бесполезно.       Человек в белой маске не побежал следом. Даже не дёрнулся. Он стоял среди развороченной поляны, с треснувшей маской, кровью на плаще и сломанной рукой. Здоровая рука уже складывала печати. Быстро. Чётко. Одной рукой, сука. Я слышал про такое, но видеть — совсем другое дело. Пальцы мелькнули, воздух вокруг стал тяжёлым и влажным, будто перед грозой, только гроза не собиралась где-то в небе. Она рождалась прямо здесь, в его ладони.       — Стихия воды: водяной разлом.       Вода ударила сразу со всех сторон. Десятки струй хлынули каждая по своей линии. Из-под земли били фонтаны, срезая корни и грязь. Между деревьями пронеслись водяные копья. Сверху рухнула широкая масса, будто над лесом на миг открылось море и вылило вниз всё, что держало в себе. В этих потоках мелькнули формы — рыбы, тяжёлые, вытянутые, с чёткими спинами и пастями, собранные из воды так плотно, что мозг на секунду принял их за живых. Все они били в одну сторону — туда, куда ушёл чёрный.       Лес разорвало. Стволы не ломались, их вымывало и резало. Кору сдирало длинными полосами, ветки срезало подчистую, кусты просто исчезали в грязной пене. Полоса перед маской раскрывалась всё дальше и дальше, на десятки метров, потом на сотни. Деревья падали не по одному, а рядами, как трава под косой. Я прижался к земле так низко, что грязь попала в рот. Тут не было понятия «заденет краем». Если такой поток цепляет тебя хотя бы плечом — плеча больше нет. Если попадает в корпус — тебя развешивает по ближайшим деревьям, если от них что-то осталось.       Но чёрный не попадался. Я не видел его самого, только результат. Вода сходилась в точку, дробила землю, вспарывала корни, а потом вдруг уходила мимо. Там, где его должно было разорвать, оставалась пустота. В одном месте водяная рыба распалась раньше, чем долетела, будто её разрубили пополам. В другом поток резко разошёлся, как ткань под ножом. Он на ходу резал техники, проходил между ними, уходил раньше, чем вода успевала ударить. Я не понимал как. Просто видел: море накрыло лес, а он всё ещё двигался внутри него.       Маска сменил печати. Всё той же одной рукой.       — Стихия молнии: громовая сеть.       По воде ударила молния. Сначала тонкими белыми нитями, потом сразу целыми жилами, которые прошли по потокам, по мокрой земле, по вывернутым корням и поваленным стволам. Лес вспыхнул белым, слепящим светом. Вода стала проводом. Каждый поток, каждая лужа, каждая мокрая ветка превратилась в часть одной огромной ловушки. Грохот ударил по ушам, волосы на руках встали дыбом, зубы свело металлическим привкусом. Я вжался лицом в землю и даже дышать стал через раз, потому что воздух сам колол лёгкие.       Где-то впереди мелькнула тень. На миг. Только силуэт между вспышками. Он шёл не прямо, а ломаными углами, как трещина по стеклу: шаг вбок, провал вниз, рывок вверх по стволу, снова исчез. Молния ударила туда, где он был, дерево взорвалось щепой, но он уже вышел из зоны, разрезав мокрую ветку перед собой, чтобы ток ушёл в сторону.       Маска опустил ладонь к земле. Печати снова сменились.       — Стихия земли: пасть из грязи.       Земля передо мной начала подниматься. Сначала небольшой бугор. Потом больше. Грязь, камни и корни тянуло к нему со всех сторон, будто всё вокруг стаскивали в одну кучу. Камни вырывало из почвы. Корни рвались. Ближайшее дерево накренилось, потому что землю под ним просто утянуло в эту растущую глыбу. Через несколько секунд передо мной уже торчала огромная полусфера из земли, камня и древесины, наполовину сидящая в почве.       Потом она резко ушла вниз.       Она неслась под поверхностью. Грохнуло так, что у меня заложило уши. Почва над ней схлопнулась, по земле пошли трещины, и почти сразу впереди всё затряслось. Снаряд понёсся под поверхностью, собирая по пути ещё больше земли, камней и корней. Его след становился шире с каждым мгновением.       Не видимая целиком, только по следу: бугор рвал грунт, тащил за собой корни, камни, обломки веток, всё, что попадалось на пути. Дерево треснуло, когда снаряд прошёл под ним, корни вывернуло наружу, ствол повело в сторону. След тянулся к Чёрному.       Потом удар.       Сфера вырвалась наружу уже не шаром, а разорванной пастью. Земля, камни и щепки взорвались во все стороны мелкой шрапнелью, воздух наполнился сухим свистом, а из земли следом рванули острые колья. Они застыли мгновенно, кривые, рваные, торчащие под разными углами, как лес из каменных копий.       И сразу рядом поднялась следующая полусфера.       Потом ещё одна.       Техника пошла серией: земля вздувалась, ныряла, неслась под почвой, собирая в себя мусор боя, и взрывалась рядом с целью.       Чёрный уходил и из этого, но уже не так легко. Один взрыв заставил его сорваться в сторону, второй отрезал путь кольями, третий накрыл место, где он только что стоял. В каменной пыли мелькнула сталь, что-то раскололось, потом я впервые услышал от него не звук удара, а короткий сорванный крик и удар воздуха.       Потом давление ударило сверху.       Меня вновь прижало к грязи так, что зубы клацнули. Лёгкие сжались, пальцы сами вцепились в землю. Воздух стал тяжёлым. Его приходилось проталкивать в горло.       Пыль стояла в воздухе неподвижной серой пеленой. Щепки повисли над землёй, листья замерли на полпути к падению, и на миг показалось, что сам мир перестал дышать.       Маска стоял посреди поляны, где уже не осталось нормальной земли. Его чакру я ощущал кожей, зубами, болью в груди. Холодная и огромная, она будто уже выбрала кусок мира, который собиралась стереть. Земля вокруг темнела, камни лопались, корни дёргались из почвы и сразу чернели. Грязь у моего лица высохла так быстро, что кожу потянуло.       Я попытался подняться. Не смог. Это была не техника, от которой уходят рывком. Не удар, который принимают на блок. Не огонь, который можно пережить за стеной земли.       Это был конец.       Если он выпустит это, леса здесь не будет. Поляны не будет. И меня не будет. Останется выжженная рана на земле, и всё.       Маска поднял руку.       Медленно.       Спокойно.       — Стихия огня: бездна.       Я слышал об этой технике только в легендах. Учиха Мадара против Хаширамы Сенджу, Долина Завершения. Две силы, после которых земля прекратила быть землёй и стала шрамом на карте. Я всегда считал, что половина этих рассказов — сказки для детей и дешёвые понты стариков у костра. Ну да, конечно, один человек взял и расколол местность так, что поколения потом показывали пальцем: «Вот здесь дрались боги». Очень красиво, но неправдоподобно. А потом человек в белой маске сложил печать концентрации одной здоровой рукой, и я понял, что сказки иногда просто плохо описывают правду.       Сначала по земле пошли щели. Земля под Маской просто начала расходиться, как плоть под ножом. Трещины побежали вперёд, рваные, глубокие, с красным светом внутри. Почва хрустела, корни лопались, камни проваливались вниз и тут же вспыхивали где-то в глубине. Я опустил взгляд — и увидел под собой пламя.       Оно поднималось снизу не ровным потоком, а рваными языками, как шикигами, пришедшие на зов. Огненные лапы тянулись из расколотой земли, цеплялись за края трещин, облизывали корни, искали, за что ухватиться. Почва подо мной осела, а потом ушла вниз.       Я успел схватиться за корень.       Тело повисло над провалом, запястье дёрнуло так, что в глазах вспыхнули белые точки. Подо мной раскрывалась красная глубина. Огненные руки тянулись выше, цеплялись за воздух, за грязь, за всё живое. Я увидел, как одна такая лапа почти достала до моей ноги, и вбросил чакру в мышцы, рванувшись вверх.       Красная вспышка ударила в глаза.       В следующий миг я уже сидел рядом с Нэей.       Не понял как — не успел подумать. Просто земля под ладонями снова была твёрдой, рядом лежало её тело, а впереди мир переставал существовать.       Земля раскрывалась пластами, деревья проваливались корнями вниз, стволы вспыхивали изнутри и разваливались ещё до падения. Воздух стал сухим, набитым гарью. Каждый вдох драл горло.       Я повернул голову и увидел спину Маски дальше по уцелевшей земле. Между нами лежали грязь и пепел, но пропасти уже не было.       Он стоял между мной и концом мира, удерживая технику. И только сейчас до меня дошло, кто это.       Глава. Тот самый. Тот, который приказал мне избить Узумаки.       Мысль пришла поздно и как-то тупо, без нормального страха. Просто щёлкнула внутри: вот он.       Грохот ударил сбоку.       Я повернулся и увидел, как рана на земле добралась до озера. Трещина врезалась в берег, раскрылась шире, и вода сначала дрогнула, потом начала течь вниз. Не волной — провалом. Озеро начало уходить вглубь, засасываемое в расколотую землю. Пар рванул вверх белой стеной, дно обнажалось кусками, рыба билась в грязи, а вода исчезала, будто кто-то выдернул пробку из самого мира. Земля падала сама в себя, ломалась пластами, осыпалась с краёв, оставляя под собой чёрную глубину. Ровная поляна перестала быть поляной и стала каньоном — рваным, дымящимся, живым разломом.       Движение воздуха прошло над головой.       Будто кто-то одним взмахом разорвал жаркий воздух над поляной. Пыль дёрнулась, пепел ушёл в сторону тонкой полосой, и я инстинктивно пригнул голову, хотя удар был не по мне.       Я едва успел поднять голову, когда увидел чёрного.       Он появился за спиной Маски. Там, в мёртвой зоне, где никто не должен быть. Чёрные лохмотья обуглились по краям, на плече дымилась ткань, но он был жив. И слишком близко. Настолько, что даже Маска не должен был среагировать. Клинок уже шёл вперёд, коротко, точно, прямо под основание черепа. Даже чудовище с белой маской должно было умереть от такого.       Но вокруг Маски взорвалось бордовое свечение — тёмное, плотное, цвета густой крови.       Рёбра. Огромные, полупрозрачные, горящие, они раскрылись вокруг него мгновенно. Воздух зазвенел. Клинок чёрного ударил в красную кость и дальше не прошёл. В следующую долю секунды из этого свечения вырвалась рука — такая же полупрозрачная, огромная, собранная из пламени и силы. Она схватила чёрного поперёк тела прямо в рывке.       Схватила — и сжала. Не раздавила сразу, но чёрного остановило так резко, будто он влетел в стену из стали. Его ноги дёрнулись в воздухе, клинок выпал из линии удара, пальцы впились в красную ладонь, пытаясь разжать её. Бесполезно. Маска даже не повернулся полностью. Он только чуть скосил голову назад, и в прорези треснувшей маски сверкнул красный глаз.       Вот тогда я понял, почему легенды про Учих звучат как бред. Потому что если описывать их честно, всё равно никто не поверит.       Он небрежно махнул красной рукой в сторону без замаха, без разгона, будто выбрасывал не человека, а что-то ненужное, мешающее под ногами. Чёрного швырнуло через край разлома в уцелевший каменный выступ справа.       Удар оказался страшнее обычной силы, от которой трещат кости, ломаются стволы и проседает земля. Тело врезалось в камень, и звук пришёл с опозданием, глухо, как будто воздух сам не успел понять, что его уже разорвало. Каменный выступ развалился сразу, крупными кусками, часть осколков ушла вниз в бездну, часть ударила в стороны, грязь взлетела, край поляны осыпался следом. Волна от удара дошла до меня плотным толчком, выбила дыхание и снова вдавила в землю, хотя ниже было уже некуда.       Красное пламя погасло. Рёбра, окружавшие Маску, стали тоньше, прозрачнее, словно их смывало невидимой водой, потом провалились внутрь света и исчезли. Сразу после этого лес наконец замолк.       Вернее, это уже был не лес. Это было кладбище живого, которое ещё недавно называлось лесом. Вода стекала по разорванным корням, земля парила, в воздухе висела гарь, и обугленные ветви торчали из земляного месива, как кости, а там, где раньше были стволы, лежали чёрные расколотые обрубки. Уцелели только отдельные куски почвы — грязные, обугленные островки среди провала. На одном были мы. На другом, вдавленный в развороченный каменный выступ, лежал Чёрный.       Маска поднял здоровую руку.       Земля ответила сразу. Один край бездны вздрогнул, потом пополз вперёд тяжёлым валом, целым пластом земли, широким, грубым, с камнями, корнями и обгоревшими остатками деревьев внутри. Он двигался через провал медленно только на вид; за несколько ударов сердца бездна начала закрываться, будто кто-то пытался вернуть на место вырванный кусок мира. Глыбы сходились, осыпались, давили вниз огонь и пар, трещины гасли под новой массой почвы. Земля стонала, скрежетала камнем о камень, но ложилась послушно.       Он пошёл дальше. Под его ногами новая земля ещё дымилась, местами проседала, но держала. Края вала осыпались в остатки бездны, пар рвался из щелей, обугленные корни торчали из насыпи, как переломанные пальцы.       Он добрался до каменного выступа, остановился рядом с Чёрным, наклонился и взял его за горло без рывка, без напряжения. Пальцы сжались чуть сильнее, приподнимая тело над разбитым камнем.       — Твой бой давно закончился. Ты мог остаться в деревне. Изображать героя.       Голос был тихий, ровный, но от него по коже прошёл холод. В этой фразе не было злости в обычном смысле. Там было что-то старое, усталое, пережёванное слишком много раз и наконец выплюнутое наружу.       Пальцы на горле Чёрного сжались сильнее.       — Мог взять под венец «Каштан» и заняться возрождением клана. Строить дом.       Чёрный попытался пошевелиться, но Маска только чуть приподнял его выше, отрывая от земли окончательно.       — Я предупреждал тебя. Не один раз. Не вмешивайся. Не лезь туда, где тебя больше не ждут. Не заставляй меня выбирать. Но ты всё равно пришёл.       Он подтянул Чёрного ближе, почти к самой маске.       — Теперь выбора у меня нет.       Я услышал всхлип и резко обернулся, почти сорвав шею. Нэя лежала там же, с дырой в груди. Кровь под ней стала тёмной и густой, расползлась по грязи тяжёлым пятном, а она улыбалась. Улыбалась, сука. Слабо, криво, с кровью на губах, будто увидела не конец, а кого-то, кого давно ждала. Потом её дыхание сбилось, грудь дёрнулась, и она захлебнулась кровью. Красная пена пошла по подбородку, голос сорвался в мокрый хрип.       Я подполз к ней. Руки зависли над её грудью и не знали, что делать.       Что я могу сделать?       Я не медик. Не тот человек, который кладёт ладонь на рану, и жизнь послушно возвращается обратно. Это не сломанная рука, которую можно зафиксировать. Не порез, который можно перетянуть. Не кровь из носа, не вывих, не ожог. Такие раны не лечатся руками. Такие раны вообще не лечатся, только если ты не бог.       Нэя пошевелила губами. Я наклонился ближе, почти прижавшись ухом к её лицу.       — Он пришёл… — прошептала она.       И улыбнулась шире.       Взрыв.       Я обернулся. Дым заполнил место, где только что стоял Маска. И в этот дым уже влетал силуэт.       Глухой удар.       Дым разорвало ударной волной. Чёрного Маска отпустил сразу. Тот упал на землю как мешок: плечом в грязь, головой в бок, и даже не попытался подняться. Просто рухнул у его ног, а Маска уже повернул голову к новой угрозе в чёрном.       Это… девушка?       Тёмные волосы собраны в пучок, тёмная одежда, короткий клинок в обратном хвате. Она вошла в бой не рывком, а скольжением — мягко, низко, будто у неё в теле не было костей. Первый удар пошёл в горло. Маска отвёл её запястье двумя пальцами. Второй — в живот. Она тут же провалилась ниже, перекатилась через собственное плечо, вывернулась из линии и ударила пяткой по колену. Движение было таким гибким, что я не сразу понял, где закончилось уклонение и началась атака.       Маска сместился на полшага.       Она не остановилась. Нога, не попавшая в цель, ушла дальше по дуге, развернула всё тело, и девушка уже била клинком снизу вверх. Плечи мягко провернулись, спина выгнулась, рука вытянулась почти невозможным углом. Красиво.       Маска отбил все удары одной рукой. Даже не шагнул назад.       Он сместил кисть, повернул корпус, на миг поймал её запястье и отпустил. Девушка успела вывернуться, ушла вниз, почти коснулась земли и ударила пяткой в колено. Маска поставил стопу иначе, и её удар прошёл мимо, будто он заранее знал, где она окажется.       Она была хороша. Очень хороша. Не знаю, справился бы я с ней. Но рядом с Маской её бой напоминал попытку пробить стену, которая ещё и двигалась быстрее тебя.       Маска толкнул её ладонью в грудь.       Девушку отбросило назад на несколько метров. Она проскользила по грязи, выгнулась почти до самой земли, удержалась на ногах и тяжело вдохнула. Волосы выбились из пучка, лицо было злым, упрямым и до боли знакомым.       Она снова подняла клинок.       И тогда я увидел глаза. Я на миг перестал понимать, что вообще вижу. Алые радужки, чёрные томоэ, ровный тяжёлый взгляд, от которого по спине прошёл холод. Откуда здесь столько Учих из, казалось бы, вымершего клана? Я смотрел на её растрёпанные волосы, на знакомую линию скул, на эти глаза, и мысль наконец зацепилась за что-то, но всё ещё не могла назвать имя.       Она сложила ручные печати в очень странной и незнакомой последовательности: кролик, кабан, крыса.       Потом она наклонилась вперёд, почти к самой земле, листва под её ногами вдруг поднялась, хотя ветра не было.       Сумасшедшая.       Телесное мерцание на таком расстоянии — самоубийство с шансом прихватить врага за собой.       Её выстрелило вперёд.       Воздух рванул прозрачной сферой от места, где она стояла. Удар смёл пепел, сорвал с земли грязь, швырнул камни и остатки листвы в стороны.       На соседней расщелине край земли дрогнул и целым пластом поехал в бездну.       Я не увидел самого столкновения. Только вспышку движения — и Маску, которого сорвало с места.       Его отшвырнуло без сопротивления, без этой его проклятой неподвижности, от которой до этого казалось, что мир может ломаться вокруг, а он всё равно останется стоять. Она врезалась в него всем телом, как выпущенный в упор снаряд, и Маску просто выбило из реальности на десятки метров.       Кровавое облако разорвалось в месте удара. Кусок руки улетел в сторону, вращаясь в воздухе. Что-то похожее на ногу ударилось о землю и покатилось по грязи. Маска пролетел через расколотую поляну, пробил спиной каменный выступ, снёс край второго и исчез в пепле, грязи и осколках.       Грохот пришёл с опозданием. Я никогда не видел настолько безумный способ поражения противника.       Красная дымка растворилась, просто пропала, будто её и не было. На месте удара остался только кратер.       Я моргнул.       Тёмный силуэт появился рядом с Чёрным. Девушка стояла на ногах. Растрёпанные волосы выбились из пучка, одежда висела клочьями, одна рука прижата к боку, но она стояла.       Жива? Как блять это возможно?       Она не дала мне времени даже испугаться нормально. Наклонилась, закинула Чёрного на себя, качнулась под его тяжестью и тут же сорвалась с места. Один рывок — и её силуэт уже скользнул между обугленными стволами. Второй — и остатки леса забрали их обоих.       Маска поднялся из завала. Камни осыпались с его плеч, пыль сползла с плаща, треснувшая белая маска повернулась в сторону леса. Он сделал шаг — и резко упал на колено.       Я замер.       После всего, что он творил, это выглядело невозможнее, чем её выживание. Маска опёрся здоровой рукой о землю, поднялся снова, медленно и с трудом, но всё равно встал.       Он готовился к рывку.       Я видел это по корпусу, по наклону головы, по тому, как напряглись плечи. Сейчас он сорвётся вперёд, догонит их, раздавит, закончит всё.       И тогда Нэя снова всхлипнула.       Тихо. Почти без звука. Просто мокрый сбой в дыхании, который на таком расстоянии не должен был дойти до него вообще.       Но Маска повернулся. Его взгляд лёг на нас через всю развороченную поляну, через гарь, пыль и мёртвую землю. Следующий миг — он прыгнул. Он исчез с места и мягко приземлился рядом с нами, аккуратно, бесшумно.       Фигура в белой маске подошла к Нэе без спешки. Он опустился рядом, положил здоровую ладонь ей на грудь, прямо на дыру, где жизнь уже должна была закончиться, и в тот же миг вспыхнуло зелёное свечение.       Я видел медицинскую чакру. Видел, как ей закрывают порезы, останавливают кровь, вытягивают человека с того света, но это было другое. Свет не был мягким. Он давил. Густой, тяжёлый, почти живой, будто кто-то взял саму смерть за горло и начал отжимать её назад.       Свечение ушло глубже.       Под кожу, под мясо, под кость. На миг тело Нэи стало почти прозрачным для этого света: внутри вспыхнули тонкие линии, разошлись по груди, по рёбрам, к горлу, к животу, собираясь в сеть. Кровь остановилась сразу. Края раны дрогнули, потянулись друг к другу с влажным, рваным сопротивлением, будто тело само не верило, что ему разрешили вернуться.       Плоть начала закрываться. Мышцы стягивались, находили друг друга, рёбра уходили под кожу ровнее, кровь исчезала с краёв раны, втягиваясь обратно в живое. Нэя захрипела, выгнулась под его ладонью, пальцы слабо царапнули грязь.       Кожа закрылась последней.       Гладко. Без рубца. Без следа, который должен был остаться после такой раны. Только дыра в одежде и тёмное пятно крови напоминали, что секунду назад там была смерть.       Я сидел рядом и не мог даже нормально вдохнуть.       Так не лечат. Так воскрешают.       Он посмотрел на Нэю, потом перевёл взгляд на меня, и дышать снова стало тяжелее, хотя он даже не двигался.       — Узумаки — моя задача, — произнёс он. — Я займусь им сам. У вас новая цель. Деревня Скрытого Водопада. Проникнуть, закрепиться и встать под подчинение человеку с псевдонимом «Омут».       Я кивнул раньше, чем успел нормально подумать, что именно подтверждаю. Это было не решение. Это была реакция организма на приказ того, с кем спорят только один раз.       В следующую секунду Глава исчез. Без рывка, без смещения воздуха, без следа.       — Пошли отсюда, — сказала Нэя поднимаясь на ноги.       Я задержал на ней взгляд, ещё раз машинально проверяя то, что уже видел: ни дрожи, ни слабости, ни сбитого дыхания, только разорванная ткань и засохшая кровь, как напоминание, что здесь вообще что-то произошло.       — Тебе нужна помощь?       Она даже не остановилась, только чуть повернула голову. В этом движении не было ни слабости, ни сомнения.       — Он уже помог мне, — сказала она. — Больше мне ничего не надо.

***

      Наруто шёл впереди, подпрыгивая на каждом втором шаге, и уже спорил вслух, не снижая темпа, будто дорога и команда существовали только для фона. Рядом с ним двигался клон — такой же, та же походка, те же жесты, только взгляд другой: оранжевые глаза внимательно смотрели на оригинал.       — Я тебе говорю, это был идеальный план! — Наруто развёл руками, едва не зацепив ветку. — Всё было рассчитано!       — Да-да, — спокойно отозвался клон, не меняя выражения лица. — Особенно момент, где ты почти врезался в дерево. Высший пилотаж.       Наруто фыркнул, надув щёки.       — Это была часть манёвра!       — Конечно. Манёвр «проверим, насколько прочный лоб».       Я наблюдал за этим изнутри, не вмешиваясь, и невольно отмечал, как это выглядит со стороны. Два одинаковых тела, одна мимика, одни движения — и два совершенно разных «центра принятия решений».       Наруто ускорился, явно заводясь.       — Ты просто не понимаешь глубину тактики!       — Я понимаю, что ты импровизируешь и называешь это тактикой, — спокойно ответил клон.       — Работает всегда!       — Не всегда.       Наруто на секунду замолчал, потом хмыкнул, почесав затылок, и снова наклонился к клону, как будто спор только начинался.       Какаши резко вскинул руку, перекрывая нам дорогу. Мы остановились на полушаге, разговор оборвался сам, и в ту же секунду меня накрыло холодом. Сознание дёрнулось, и внутри взвыла сирена, резкая, режущая.       — Внимание! Аномальный выброс чакры впереди!       Звук не шёл из ушей. Он был в голове, слишком громкий.       Впереди было что-то большое, тяжёлое, неправильное, тёмное, растянутое по пространству. Я не видел этого. Не мог увидеть. Между нами были деревья, реки, скалы, но ощущение всё равно накатывало волнами. Будто далеко впереди кто-то раскрыл дверь в место, куда живым лучше не смотреть.       Наруто перестал улыбаться, клон замер рядом и тоже умолк, будто тоже уловил что-то, что не укладывается в обычные рамки. Какаши не обернулся, но по тому, как он чуть сместился, стало ясно — он это тоже почувствовал.       Я смотрел вперёд и пытался понять, это то же самое, что я испытал на ярмарке, или просто похожее.       Тень накрыла нас мгновенно, хотя дождя не должно было быть. Наруто поднял голову, и я вместе с ним увидел птиц. Слишком много. Они разлетались в разные стороны, сбивались в неровные чёрные потоки, и на миг показалось, что солнце закрыла грозовая туча.       Земля содрогнулась.       Наруто качнулся, машинально выставил ногу шире. Следом пришёл второй толчок, сильнее, с низким гулом где-то под землёй. Потом началась тряска.       Землетрясение? Откуда?       Тазуну опасно качнуло в сторону, и Какаши поймал его за плечо быстрее, чем тот успел вскрикнуть. Сакура схватилась за дерево, Саске присел ниже, готовый сорваться с места. Мой клон перестал пялиться в небо и резко посмотрел вперёд.       Сирена внутри взвыла снова.       — Внимание! Угроза критического уровня!       Я схватился за голову, зажимая уши ладонями.       — Да вижу я! — рявкнул я внутри так, что сам внутренний мир дёрнулся. — Не ори в громкоговоритель прямо мне в череп!       Я мгновенно оказался в нашем внутреннем «штабе». Длинный коридор, двери с табличками, карты на стенах, условные схемы тела, сознания, внешней обстановки и ещё десяток моих параноидальных изобретений. В конце коридора, за распахнутой дверью, сидел мой клон. Он сидел за столом, заваленным условными шкалами, схемами и мигающими отметками, а перед ним стоял старый громкоговоритель.       — Внимание! Угроза критического…       Я влетел в кабинет и хлопнул ладонью по столу.       — Ещё раз заорёшь — я тебя сам развею.       Клон поднял на меня взгляд и не выглядел виноватым. Вообще.       — Если бы я объявил тихо, ты бы не услышал.       — Мы в одной голове.       — Именно поэтому и не услышал бы. Тут постоянно кто-то орёт, спорит, обижается или придумывает план, после которого мы неделю в бинтах лежим.       Наруто тоже крикнул следом, не появляясь в кабинете физически, но возмущения от этого было не меньше:       — Можно было не так громко, даттебаё! У меня чуть мозги через уши не вышли!       Клон даже не моргнул.       — Не нравится? Тогда слушайте с первого раза. Впереди аномалия. Будто там не человек, а стихийное бедствие. Дистанция безопасной не является. Приближение — самоубийство.       Я глянул в окно на экран: снаружи Какаши всё ещё держал Тазуну, хотя толчки закончились. Лес впереди выглядел обычным. А на красной схеме в нашем идиотском здании ООН пятно уже разрасталось, превращаясь в дыру на карте.       Сакура первой нарушила тишину, шагнула вперёд и, не скрывая напряжения, спросила:       — Что это было, сенсей?       Какаши не обернулся, только чуть сместил плечо и коротко махнул рукой в сторону, отсекая прежнее направление.       — Меняем маршрут.       Тазуна подал голос, в нём сквозила тревога, но он пытался удержать её в рамках здравого вопроса:       — А это не помешает нам добраться вовремя?       Какаши ответил сразу, без паузы, как будто вопрос был ожидаемым:       — Это помешает нам лишиться жизни.       Наруто дёрнулся, и почти сразу вопрос прорвался в сознание — раздражённый, сбитый с толку и всё ещё обиженный на внутреннюю сирену больше, чем на саму угрозу:       — И оно всегда так орать будет?       Клон в кабинете положил руку на громкоговоритель, как человек, готовый доказать правоту силой, наклонился к нему и проорал так, что звук ударил по стенам:       — Если потребуется, будет орать без остановки, чтобы спасти нам жизнь!       — А можно хотя бы без «прямо в череп»? — возмутился Наруто. — У меня там вообще-то важные мысли!       Клон положил громкоговоритель на стол.       — Важные мысли? Это какие? Удариться головой об дерево, в попытках удивить Сакуру? Ой, извини, Сакуру-ча-а-ан.       — Ты издеваешься? Макс, у тебя бракованный клон какой-то, щас я найду где присесть и приду «починю».       — Своё желание вляпываться в неприятности сначала почини, — спокойно отрезал клон. — Оно у тебя с завода кривое.       У меня уже голова начинала болеть от этого балагана. Снаружи происходила какая-то неведомая хрень, а внутри эти два придурка спорили так, будто мы просто выбирали начинку для пельменей.       — Хватит! — рявкнул я так, что оба наконец заткнулись. — Вы что тут развели? У нас впереди что-то такое, такая опасность, от чего даже Какаши решил свернуть без объяснений. Может, вы хотя бы минуту попробуете не добавлять проблем?       Оба заткнулись. Ненадолго: первым не выдержал Наруто.       — Но ведь мы вместе, — сказал Наруто, всё ещё цепляясь за своё. — И Какаши-сенсей с нами. Сакура-чан, Саске, ты, клон-громкоговоритель… Это мы — опасность, даттебаё.       Клон медленно поднял громкоговоритель.       — Внимание. У пациента обнаружена критическая самоуверенность.       — Эй!       — Угроза хроническая. Лечению почти не поддаётся.       — Макс! Скажи ему!       — Скажу, — вздохнул я. — Клон, громкость уменьшаешь вдвое. Наруто, самоуверенность тоже.       — Это нечестно, — буркнул Наруто.       — Это компромисс.       Клон щёлкнул каким-то воображаемым регулятором на громкоговорителе и сухо добавил:       — Принято.       Наруто быстро отвлёкся на какую-то игру с моим клоном снаружи, спор тут же потерял смысл и превратился в дурачество на ровном месте, будто ничего серьёзного только что не происходило. Я позволил этому шуму уйти на фон, переместился на улицу внутреннего мира, и разлёгся на диване поудобнее, подстраивая положение так, чтобы ничего не отвлекало, после чего материализовал свои записи по печатям. Страницы легли передо мной, как обычно, чётко и послушно, и я сразу переключился в рабочий режим, перебирая схемы, комбинации, узлы, пытаясь понять, где именно упираюсь и куда можно двигаться дальше в исследованиях.       На фоне шла своя жизнь. Ещё один клон заканчивал со зданием нашего штаба, придавая ему законченную форму — аккуратную, без грубых углов. И он не остановился на этом — сразу перешёл к территории вокруг, будто у него уже был план. По центру появился фонтан, сначала как грубая форма, затем с водой, которая пошла по заданной траектории, не расплёскиваясь. Вокруг встали лавочки, ровно, симметрично, без перекосов. Кусты легли по линиям, аккуратно подрезанные, цветы добавились последними, как финальный штрих.       Я сравнивал формулы «Бога грома» с теми печатями, которые уже мог собирать, гоняя варианты и втыкаясь в одни и те же узлы, как вдруг рядом остановился клон и резко напомнил:       — Ты же не забыл, что где-то на пути нас попытаются убить?       — Точно.       Я вскочил с кресла и уставился на экран. Мы с клоном почти одновременно начали искать способ не дать этому случиться.       — Лужа, — коротко сказал я. — Не по погоде. Уже этого достаточно.       Клон кивнул.       — Маскировка статичная. Это их слабое место.       — И мы не играем в «пропустить и посмотреть», это лишний риск.       — Согласен, — спокойно ответил он. — Позволяя им выйти, мы даем инициативу.       Клон чуть наклонил голову, словно проверяя формулировку.       — Значит, работаем до контакта.       — Да, — я кивнул. — Обезвреживаем до того, как они вообще поймут, что их раскрыли.       — Вопрос — как? — он сразу перешёл к сути. — Они под водой. Хм. Значит, надо выбить их из укрытия, — клон быстро уловил мысль. — Удар по площади.       — Или точечный удар, — уточнил я.       — И как только двинутся — перехват, — закончил он.       Я замолчал, обдумывая услышанное.       — Главное — не дать им связать Какаши, — сказал я. — В каноне это демонстрация. Нам она не нужна.       — Нам вообще не нужна демонстрация, — спокойно ответил клон. — Нам нужно, чтобы они перестали быть угрозой.       Я коротко усмехнулся.       — Жёстко.       — Эффективно.       — Тогда решено, — тихо сказал я. — Не даём им даже начать.       Клон кивнул.       — Самый безопасный бой — тот, который не начался.       К нам подошёл ещё один клон, молча встал рядом и сразу вник в суть разговора. Я не стал объяснять заново — он и так считывал общую картину — и мы втроём продолжили разбирать не «что будет», а «как это закончить до того, как начнётся».       — Огонь, вода, земля, тьма, взрывные печати, кунаи, сюрикены, — перечислил я, глядя на схему перед глазами. — Вопрос не в том, чем бить. А в том, как сделать это так, чтобы Какаши потом посмотрел и сказал: «М-м, неплохо». Желательно без этого его ленивого тона, но чудес не бывает.       — Земля первая, — кивнул первый клон с видом человека, который уже мысленно заказал памятник собственной гениальности. — Под ними. Тихий локальный подъём грунта. Они сидят в луже, думают, что такие хитрые, а тут земля говорит: «добро пожаловать наверх».       — Красиво, — одобрил второй. — А сверху сразу вода. Мощным потоком, чтобы их выбило и вынесло из укрытия, как мусор из канализации после дождя.       — И огонь на выходе, — добавил я. — Короткий импульс. Не для урона даже. Для воспитания. Чтобы они поняли: день у них не задался уже окончательно.       Клоны замолчали, обдумывая связку. Слишком довольные лица. Вот прямо опасно довольные. Где-то на заднем плане здравый смысл тихо поднял руку, попытался напомнить, что бой вообще-то ещё не начался, но его тут же затоптали тактическим энтузиазмом.       — Значит, последовательность такая, — спокойно сказал первый. — Земля поднимает, вода выбивает, огонь фиксирует. Потом кунаи по рукам, сюрикены по ногам, печати по ситуации.       — Можно ещё тьмой прихлопнуть сверху, — предложил второй. — Чуть-чуть. Для атмосферы.       — Для атмосферы? — переспросил я.       — Ну а что? Они же из лужи вылезают. Надо, чтобы было драматично.       — Драматично будет, когда они поймут, что попали в засаду, сидя в засаде, — сказал первый с таким довольством, будто уже писал название главы: «Как два взрослых шиноби проиграли одному ребёнку».       Клоны переглянулись, и один из них усмехнулся.       — Перебор для генина.       — Нет, — ответил я. — Это минимально безопасный вариант.       Тишина повисла короткая, рабочая.       — Они даже не успеют понять, что произошло, — тихо сказал один из них.       Я не стал отвечать. Это и было целью. Мы уставились на экран. Я следил за дорогой впереди, пытаясь угадать, где всё пойдёт не так. Я коротко предупредил Наруто, чтобы он насторожился, и уже через десять минут в поле зрения появилась та самая лужа. Она лежала прямо на пути, спокойная, обычная на первый взгляд, но слишком неуместная в текущих условиях. Я сразу зацепился за это и проговорил вслух, не давая себе времени сомневаться.       — Это странная лужа. Дождя давно не было. Подозрительно. Дай-ка я зайду в тело, проверю её.       Наруто даже не замедлился, махнул рукой, как будто я сказал что-то очевидное и не стоящее внимания, и продолжил идти, не меняя ритма.       — Да ну, — отмахнулся он. — Просто вода.       Я сжал зубы, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, но заставил себя говорить спокойно, быстрее, чётче, пока он не прошёл дальше.       — Нет, не просто. Она не должна здесь быть. Это уже причина остановиться.       Он не остановился. Я подался вперёд, усиливая давление.       — Сделай что-нибудь. Проверь. Дай мне контроль. Ударь по земле, обойди, что угодно — но не иди прямо через неё.       Наруто чуть повернул голову, будто только сейчас начал воспринимать это всерьёз, но в его движении всё ещё было сомнение, привычное желание не усложнять.       — Ты слишком накручиваешь.       Я резко выдохнул.       — А ты слишком доверяешь случайностям. Здесь их нет.       Периферическим зрением я поймал движение сзади — кунай с привязанной к нему бумажкой уже летел вперёд по дуге. Он врезался прямо в лужу. Взрыв. Вода вздыбилась вместе с грязью, паром и дымом, на мгновение закрыв всё, и в этот же момент из облака вынырнули двое — ниндзя в тёмной одежде с масками шиноби Тумана, перечёркнутыми протекторами на лбу и характерными цепями с когтями, которыми они работали в связке. Резкий прыжок сзади прошёл уже мимо — Саске оказался быстрее, чем я успел сформулировать приказ.       Он влетел в первого. Кунай вошёл в грудь, не давая тому даже махнуть рукой, и в том же движении Саске уже был в воздухе, разворачиваясь пируэтом. Второго он встретил ногами, перехватывая шею и используя импульс, отправил его в ближайшее дерево. Удар спиной о ствол прошёл глухо, но без паузы, потому что Саске уже был рядом: нога в челюсть — коротко, жёстко, выбивая её из суставов, и сразу два куная — в ладони, прибивая их к коре и фиксируя руки. Всё заняло секунду, максимум две, и на выходе у нас был полностью обезвреженный противник, который даже не успел понять, где именно потерял контроль.       Команда замерла на месте, как будто кто-то резко обрубил им следующий шаг. Сакура широко раскрыла глаза, даже не пытаясь скрыть шок; Тазуна застыл с приоткрытым ртом, не понимая, что он только что пережил. Какаши не двинулся, но по едва заметному наклону головы было ясно: он удивлён.       Я просто смотрел на Саске. Без эмоций сначала, чисто фиксируя результат, как привык. Два противника, внезапная атака, минимальное время реакции — и идеальное исполнение. Ни лишнего движения, ни паузы, ни ошибки. Всё чётко, будто он не импровизировал, а повторял уже отработанный сценарий.       И только потом догнало.       — Чё… — вырвалось само, без фильтра.       Потому что даже для Учихи, с учётом всего, что я знал, это было слишком.       Я провёл рукой по лицу, коротко выдохнул и снова посмотрел на него, уже внимательнее, не как на союзника, а как на переменную, которую нужно пересчитать.       — Ладно… — тихо пробормотал я. — Это уже не канон.       Наруто уставился на Саске, пытаясь понять, не пропустил ли половину боя: взрыв, враги — и сразу конец. Глаза расширились, рот приоткрылся, а сам он выглядел совершенно потерянным.       — Эй… — выдохнул он, всё ещё глядя на Саске. — Это… всё?       Он шагнул ближе, переводя взгляд с одного обездвиженного шиноби на другого, как будто проверял, не шевельнутся ли они, не встанут ли сейчас обратно. Потом снова на Саске, и уже в этом взгляде появилась знакомая смесь — удивление, раздражение и упрямое нежелание отставать.       — Ты… ты когда успел?!       Он почесал затылок, но движение вышло резким, нервным, и тут же фыркнул, надув щёки, будто решил, что не собирается это просто так принимать.       — Тц… — он отвернулся на секунду, но тут же снова посмотрел. — Я тоже так могу, даттебаё!       Прозвучало громче, чем нужно, и даже он сам это понял, потому что следующая фраза уже вышла тише, почти себе под нос:       — Просто… не дали.       Какаши подошёл к первому шиноби, присел и быстро проверил пульс, не тратя лишнего времени, затем сразу направился ко второму. Мой клон оказался рядом почти одновременно, опустился, приложил пальцы к шее и через секунду коротко мотнул головой. Мёртв.       Какаши уже стоял у второго, который был прибит к дереву, и задал вопрос спокойно, без давления, как будто исход разговора его не интересовал.       — Кто вы? Зачем вы здесь?       Шиноби рассмеялся, хрипло, срываясь, и вместо ответа плюнул ему в лицо. Какаши среагировал мгновенно, прикрывшись тыльной стороной ладони, где была закреплена металлическая пластина, и в следующую секунду раздалось тихое, но отчётливое шипение. Металл вступил в реакцию. Жидкость на металле зашевелилась, пошла пузырями, и прямо на глазах начала разъедать поверхность, оставляя неровные, тёмные пятна.       Какаши спокойно отстегнул пластину и отбросил её в сторону, а я уже не смотрел на металл — только на самого шиноби. Он начал синеть, быстро, неестественно, кожа уходила в холодный оттенок, изо рта потекла вязкая слюна, глаза налились кровью, сосуды лопались прямо на глазах.       Я сразу понял. Кислотная смесь на основе сильного окислителя и соляной кислоты, доведённая до предельной концентрации. В обычных условиях такой состав уже агрессивно реагирует с металлами, но здесь он стабилизирован и удерживается в «спящем» состоянии за счёт чакры. В момент контакта чакра снимает эту стабилизацию и одновременно ускоряет реакцию: на поверхности — мгновенная коррозия с выделением тепла и газа, внутри организма — быстрое разрушение тканей и блокировка клеточного дыхания. Реакция идёт слишком быстро, чтобы организм успел компенсировать — яд гарантированно поражает мгновенно.       Снова… не канон. Мысль легла слишком ровно, чтобы её игнорировать. Я перевёл взгляд с разъеденной пластины на синеющего шиноби и коротко выдохнул, собирая картину: так не работали те, кого мы должны были встретить. Значит, дело не в нас и не в случайности. Здесь кто-то уже переписал правила.       Какаши вытер лицо тыльной стороной ладони, задержал взгляд на разъеденной пластине, затем перевёл его на Тазуну и медленно поднялся — отступать уже было некуда. Он не повышал голос, но интонация стала жёстче, собраннее, как в момент, когда решение уже принято и осталось только получить подтверждение.       — Тазуна-сан, — сказал он спокойно. — Похоже, нам стоит кое-что уточнить.       Тазуна дёрнулся, попытался удержать привычное выражение лица, но не вышло — взгляд метнулся к обезвреженным шиноби, к их снаряжению, к следам на земле, и обратно к Какаши.       — Я… я не понимаю, о чём вы…       Какаши не перебил, дал ему закончить эту слабую попытку, а затем сделал полшага вперёд.       — На миссии «C» ранга на вас не нападают шиноби, — произнёс он ровно. — Тем более — подготовленные, с ядами. Это не уровень бандитов с дороги.       Тазуна сглотнул, заметно, с усилием.       — Я… думал, что…       — Вы не «думали», — перебил Какаши, но без резкости, просто обрезая лишнее. — Вы знали, что риск выше, чем указано в заявке.       Повисла короткая пауза. Тазуна отвёл взгляд, плечи чуть опустились, как будто держать прежнюю линию стало невозможно.       — У меня не было денег… — тихо выдохнул он. — Если бы я указал настоящий ранг, мне бы отказали.       Какаши молчал, и это молчание оказалось тяжелее любых слов. Тазуна провёл рукой по лицу, словно стирая остатки упрямства, и заговорил уже иначе — не оправдываясь, а объясняя.       — Вы не понимаете… — он на секунду запнулся, подбирая слова. — Наша деревня задыхается. Торговля стоит, люди уезжают, работы нет. Всё держится на одном — на мосте. Если я его не дострою, мы просто исчезнем.       Он поднял взгляд, и в нём не было истерики, только усталость и злость, направленная не на нас.       — Там человек, который держит всё под собой. Деньги, перевозки, людей. Если мост будет готов — его хватка ослабнет. Если нет — он задушит нас окончательно. Я не мог ждать. Не успел бы собрать деньги, не мог договорится. Мне нужно было добраться домой и закончить работу.       Он коротко выдохнул, будто сказал слишком много.       — Я знал, что риск есть. Но у меня не было другого варианта.       Какаши смотрел на него всё так же внимательно, без спешки с выводами.       — Тогда вы понимаете, — сказал он наконец, — что сейчас речь идёт не о деньгах.       Тазуна кивнул, уже не отводя взгляда.       — Да.       Какаши перевёл взгляд на нас, словно оценивая, насколько мы осознаём, во что именно ввязались, и затем снова на него.       — Это миссия уже не того уровня, который был заявлен. И я имею право отказаться от её выполнения.       Слова повисли в воздухе, окончательно фиксируя ситуацию. Наруто подался вперёд, нахмурился, явно не до конца понимая, и спросил прямо:       — А почему вы просто не уйдёте? Ну… не переедете в другое место?       Тазуна замер, застигнутый вопросом врасплох, затем медленно выдохнул и покачал головой.       — Потому что это не так работает, — сказал он устало. — Это не «собраться и уйти». У людей там дома, семьи, земля, на которой они жили всю жизнь. Старики, которые не дойдут до другой страны. Дети, которым некуда идти. У нас нет ресурсов, чтобы просто взять и перевезти целую деревню.       Он на мгновение отвёл взгляд, затем снова посмотрел на Наруто, уже жёстче.       — И даже если бы мы ушли… он бы просто пришёл туда же. Такие люди не отпускают. Им не важно, где ты — им важно, что ты у них под контролем.       Тазуна сжал кулаки, но быстро отпустил, будто сил на злость уже не оставалось.       — Мы не можем бежать. У нас есть только один шанс — закончить мост и вытащить деревню из рук мерзавца.       Наруто обдумал ответ, потом резко выпрямился и повернулся к Какаши, уже без прежней легкомысленности, с тем упрямством, которое обычно появлялось, когда он что-то для себя решил.       — Какаши-сенсей, — начал он, не сбавляя напора, — мы не можем просто уйти. Если мы сейчас развернёмся, они там просто пропадут.       Какаши не ответил сразу, только посмотрел на него, спокойно, без давления, давая договорить.       — Он не врёт, я чувствую, — продолжил Наруто, кивнув в сторону Тазуны. — Им правда некуда идти. Это не про деньги уже. Это… — он запнулся на секунду, но тут же нашёлся, — это про людей.       Он сделал шаг вперёд.       — Мы же шиноби, да? Значит, мы помогаем. Даже если сложнее, чем планировали.       Какаши чуть склонил голову, внимательно глядя на него, и теперь во взгляде читалась оценка.       Наруто сжал кулаки, но не повышал голос, просто говорил жёстче.       — Если это уже не «C» ранг — значит, будем тянуть выше. Мы справимся.       Повисла тишина. Даже Сакура не вмешалась, просто смотрела между ними, понимая, что сейчас решается, идут они дальше или нет.       Наруто не отводил взгляд.       — Мы же не бросим его, да?       Какаши тяжело выдохнул и на миг расслабился, затем развернулся, не глядя больше ни на Тазуну, ни на нас, и коротко сказал:       — Идём дальше.       Решение прозвучало просто, без пояснений, но в этой простоте было всё, что нужно. Наруто отреагировал мгновенно, словно только этого и ждал, подпрыгнул на месте и широко улыбнулся:       — Спасибо, сенсей!       Он даже не пытался скрыть радость, и на фоне всего, что только что произошло, это выглядело странно уместно.       Сакура перевела взгляд на Наруто и кивнула; уголки губ дрогнули в одобрении. Похоже, она и сама ждала, что кто-то скажет это вслух. Саске рядом фыркнул, коротко и сухо, скрестив руки на груди и отвернувшись, и в этом жесте читалось раздражение не столько из-за самой ситуации, сколько из-за того, что всё снова усложнилось. По нему было видно, что он рассчитывал на быстрый конец задания и возвращение в Коноху, а теперь этот вариант исчез, и виновник стоял рядом, сияя так, будто только что выиграл что-то важное.

***

      Я стоял на поляне, где относительно недавно произошёл странный инцидент: десятки шиноби-отступников Деревни Скрытого Тумана погибли здесь, на территории Конохи. Без шума, без свидетелей. Просто вырезаны. Ни следов техники, ни характерных ран, ни зацепки, которая указывала бы на исполнителя.       Ко мне подошёл тот, кого я вызвал. Хошигаки Рэн. Его сопровождал АНБУ в маске орла — шаги мягкие, движения точные, как и положено. Я перевёл взгляд на Рэна, отмечая реакцию ещё до слов.       — Приветствую, Хошигаки-сан.       — Сарутоби-сама, — он коротко кивнул.       Я не стал тянуть.       — Орёл, перескажи, что вы обнаружили.       АНБУ сделал шаг вперёд, голос ровный, но интонация выдала нужный акцент.       — Эти «отступники»… — он выделил слово, не скрывая, что все здесь понимают его условность, — имели конкретную цель.       Он достал бумажку и протянул её вперёд. На ней был портрет мужчины с жабрами на лице, схожий с другим известным отступником S-класса — Кисамэ.       Хошигаки Рэн посмотрел на изображение, и в этот момент его лицо едва заметно дрогнуло: он узнал.       Орёл продолжил, не отвлекаясь:       — Хоть и неясно, кто именно их убил, мы можем с уверенностью сказать, что Туман готов пойти на любые меры, чтобы устранить потенциального претендента на пост Мизукаге.       Орёл перевёл взгляд на меня и, выдержав короткую паузу, ровно спросил:       — Прикажете усилить охрану?       Я задержал взгляд на поляне, где не осталось следов, и отчётливо ответил:       — Нет. Сейчас нам не нужно привлекать к нему лишнее внимание. Но оставить нападение на нашу деревню без ответа мы тоже не можем.       Я повернулся к Орлу полностью, фиксируя решение уже как приказ:       — Повысить степень угрозы. Отозвать всех шиноби Конохи, действующих открыто в стране Воды и её окрестностях.       Орёл едва заметно кивнул, запоминая, и я продолжил, не делая пауз:       — Организовать торговый караван в столицу. Под его прикрытием я отправлюсь на переговоры с Даймё Огня.       Воздух на поляне застыл, и в этой неподвижности решение прозвучало окончательно.       Орёл коротко кивнул, принимая указания, и исчез так же тихо, как и появился, оставив после себя только едва заметное движение воздуха. Я перевёл взгляд на Хошигаки, не давая паузе затянуться.       — Есть предположения, почему они пришли именно сейчас?       Рэн после короткой паузы спокойно произнёс:       — Сопротивление набирает силу, и Четвёртый Мизукаге очевидно боится большего усиления восстания. На его месте я бы попытался устранить любую угрозу, особенно после того, как почти все Мечники разбежались по свету вместе с реликвиями.       Он задержал взгляд на земле, где остались лишь въевшиеся пятна крови, и продолжил уже чуть тише, но без сомнений:       — Я слышал, что в последнее время Момочи Забуза сильно укрепил своё влияние. Его почитают, а не боятся, как раньше. Это сильная фигура.       — Если память меня не подводит, это отступник, который, прихватив Кубикирибочо, ушёл из деревни, но он был одиночкой.       — Уже нет, — спокойно ответил Рэн. — Он присоединился к восстанию и теперь является одним из заместителей Теруми Мей. По моим данным, его лагерь находится где-то на архипелаге страны Волн.       — Страна Волн? — я почувствовал, как взгляд невольно заострился.       Команда №7 направилась именно туда. Внутри всё сложилось за один короткий миг. Не логическая цепочка, а готовый вывод: меня оставили без информации. Не случайно. Аккуратно, заранее, с пониманием, куда это приведёт. Данзо?       — Мне срочно нужно в офис.       Я на мгновение остановился и коротко добавил, не оборачиваясь:       — Благодарю за информацию, Хошигаки-сан.       — Всегда к вашим услугам, Сарутоби-сама, — ответил он с лёгким кивком.       Я не стал задерживаться ни на секунду.

***

      Я переставлял ноги по утоптанной тропе, лениво, почти на автомате, и пытался разлепить глаза, которые упорно не хотели открываться до конца. Ночёвка в лесу дала ровно столько отдыха, чтобы не упасть на месте, не больше. Спина ныла от земли, шея затекла, мысли двигались медленно, а Наруто внутри всё ещё дрых без задних ног.       Туман я заметил не сразу. Сначала просто стало чуть менее чётко, будто кто-то убрал резкость у картинки, потом между деревьями потянулись бледные полосы, и через несколько шагов он уже лежал вокруг нас. Туман ровно и неотвратимо заполнял пространство.       Воздух оставался свежим, прохладным, но теперь в нём появилась влажность. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как на коже оседает холодная влага, и коротко зевнул. В голове всё ещё тянулось послевкусие ночи — костёр, разговоры, редкие звуки леса, домашняя еда из моей печати. Ноги шли сами, привычно держась в ритме команды, но внимание уже плавало. Я цеплялся взглядом за мелочи — корни под ногами, ветки, силуэты деревьев, которые постепенно растворялись в молочной дымке — просто чтобы не потерять ориентир. Где-то впереди шёл Какаши вместе с Тазуной, их силуэты уже начинали размываться, Сакура держалась чуть позади, а Саске… я коротко перевёл взгляд в его сторону и отметил, что даже он стал двигаться тише.       Я снова зевнул и тихо пробормотал себе под нос:       — Надо было спать…       Смешно, конечно. Я пытался. Только стоило провалиться, как меня снова вытаскивало: деревня, монстр в лесу, Итачи с Кисамэ, а потом ещё и моё прошлое, чтоб уж совсем не скучать. Всю ночь я просыпался рывками, с пересохшим горлом и мерзким ощущением, что это не сон закончился, а меня просто отпустили до следующего круга.       — …и туман этот мне вообще не нравится. У меня, кажется, после той деревни аллергия на туман.       Я едва успел договорить, как нос предательски защекотало.       — Апчхи.       Я поморщился, проводя рукой под носом, и тихо добавил:       — Вот, говорю же.       Мы вышли к какой-то деревушке, простой, без попыток казаться больше, чем она есть: низкие дома с покатыми крышами, деревянные стены, потемневшие от влаги, узкие тропинки вместо дорог, между которыми тянулись верёвки с бельём. Где-то скрипела дверь, лаяла собака, из одного окна тянулся запах варёной рыбы, из другого — дыма от печи. Люди попадались редко, и те, кто всё же смотрел в нашу сторону, делали это быстро и без интереса, будто привыкли не задерживать взгляд на чужаках.       Какаши перекинулся парой слов с женщиной у колодца, она ответила коротко и махнула рукой в сторону, не задавая лишних вопросов. Он кивнул, развернулся и жестом позвал нас за собой, не замедляя шаг. Мы прошли через пару узких проходов между домами и вышли к небольшой гавани — скорее, просто вычищенному от камней участку берега, где несколько лодок были привязаны к вбитым в землю кольям.       В одной из них копался мужчина, проверяя что-то у борта. Он поднял голову, когда мы подошли, окинул нас быстрым взглядом, оценивая. Какаши сказал, что нам нужно переплыть, и я только сейчас поймал себя на мысли, что мы, по сути, уже на границе страны Огня. Дальше — вода. Море или океан — чёрт его знает, местную географию я понимал слабо. Карты здесь рисовали от руки, без масштаба, без точности, и всё, что я знал — впереди цепь островов, разного размера, но все они принадлежали той самой стране Волн, куда нам и нужно.       Мужик назвал цену, Какаши без торга передал ему монеты. Тот кивнул, спрятал их, затем уже более спокойно поздоровался с нами и, махнув рукой, перебрался на другую лодку, стоящую рядом.       — На этой пойдём, — сказал он, оглядываясь. — Места больше.       Я коротко осмотрел судно, отмечая, что оно действительно шире и устойчивее, и шагнул вперёд, готовясь к следующему этапу пути.       Он отвязал лодку, оттолкнулся шестом, и мы медленно отошли от берега. Деревня осталась позади, шум стих, и вместо него остался ровный плеск воды и скрип досок. Наруто попросил передать ему управление — всё-таки он никогда не плавал в море, а отказывать человеку в первом знакомстве с большой водой было бы жестоко. Наруто расправил плечи, глаза загорелись, и он посмотрел на воду так, будто лично собирался запомнить каждую волну и рябь.       — Слушайте, — протянул он тише, чем обычно, всё ещё не отрывая взгляда от воды. — А она вообще где заканчивается?       Сакура, которая до этого осторожно устроилась ближе к середине лодки и явно старалась не смотреть вниз слишком долго, моргнула.       — Кто?       — Вода, — Наруто кивнул за борт. — Ну, море… Оно же не может быть просто бесконечным.       Саске фыркнул, сидя чуть в стороне со скрещёнными руками.       — Поздравляю. Ты открыл, что моря имеют край.       Наруто обернулся к нему, нахмурившись.       — Я не это имел в виду, умник. Я про то, что когда смотришь отсюда, вообще не понятно, где земля. Будто мы уже не на миссии, а просто… потерялись.       Сакура осторожно посмотрела за борт и тут же села ровнее, будто вода лично ей что-то шепнула снизу.       — Не говори так, — произнесла она тише обычного. — Мы не потерялись. Лодочник знает дорогу, Какаши-сенсей тоже.       — Ага, — Наруто хмыкнул, но пальцы на борту всё равно сжал крепче. — Только дороги не видно.       Саске фыркнул, не отрывая взгляда от тумана.       — Дорогу не обязательно видеть. Достаточно знать, куда идёшь.       Наруто повернул к нему голову и прищурился.       — О, ты сейчас это сам придумал или прочитал на каком-нибудь камне для очень мрачных людей?       Сакура громко вздохнула, но уголок губ у неё дрогнул.       — Наруто…       — Что? Он первый начал говорить как старик.       — Лучше старик, чем идиот у борта, — сухо бросил Саске.       — Я не идиот у борта, я наблюдаю.       — За чем?       Тик.       Наруто на секунду завис, посмотрел вниз, потом уверенно сказал:       — За водой.       — И многое увидел?       — Ещё нет, — упрямо ответил Наруто. — Но если там что-то появится, я первым замечу.       Саске наконец перевёл на него взгляд.       — И что ты сделаешь?       Наруто открыл рот, явно собираясь сказать что-то героическое, но лодка чуть качнулась на волне, и он вместо этого крепче вцепился в доску. Сакура тут же ухватилась за край сиденья.       — Наруто!       — Это не я! — возмутился он, хотя сам выглядел не до конца уверенным. — Это вода двигается!       — Удивительно, — сказал Саске. — Вода двигается.       Сакура тихо выдохнула и покачала головой.       — Вы можете хотя бы минуту поговорить нормально?       Наруто посмотрел на Саске. Саске посмотрел на Наруто. Оба явно попытались. Получилось плохо.       — Нормально, — сказал Наруто первым. — Саске, не падай в воду.       — Сам не падай.       — Вот. Нормально поговорили.       Лодка шла ровно, вода под днищем тихо шуршала. Где-то внизу, почти на границе слуха, прошёл короткий, сухой звук.       Тик.       Я не сразу за него зацепился, списал на доски, на верёвки, на что угодно, что может издавать такие мелкие, раздражающие звуки. Мы продолжили двигаться, и впереди начал проступать силуэт — сначала линия, потом форма, и через пару минут стало ясно, что это.       Каркас моста.       Он тянулся над водой, огромный, недостроенный, как скелет, брошенный посреди моря. Конструкции уходили вдаль, связывая острова, и даже в таком виде он уже давил масштабом. Тазуна сразу оживился, выпрямился, взгляд у него стал другим.       — Вот он, — сказал он, кивнув вперёд. — Мой супер мост.       Он не отрывал от него глаз, и в голосе впервые появилась жёсткая уверенность.       — Когда закончим, всё изменится. Мы перестанем зависеть от него.       Сакура нахмурилась.       — От кого?       — От Гато, — коротко ответил Тазуна. — Он держит все перевозки. Всё, что идёт в страну и из неё. Если мост появится — его хватка ослабнет.       Вода снова шуршала под лодкой.       Тик.       Я попросил передать контроль, что-то тут не так. На этот раз я уже услышал. Не громко, но достаточно чётко, чтобы не списать на случайность. Я нахмурился, прислушался. Лодка шла дальше, ближе к островам.       Тик.       Чуть быстрее.       Я перевёл взгляд вниз, но сквозь воду и доски ничего не видно. В голове сразу начали складываться варианты, и ни один из них мне не нравился.       Тик.       Ещё быстрее.       Какаши на миг замер, наклонил голову, прислушиваясь к тому же, что и я, и поднял руку.       — Тихо.       Голос был ровный, но в нём не было просьбы.       — Все замолчали.       Тик.       Интервал сжался, звук стал навязчивее, будто его кто-то пододвинул ближе к уху.       Тик. Тик.       Я уже не сомневался: это ритм, счёт. Внутри сразу похолодело.       Тик-так.       Я поднял взгляд на Какаши, и он уже смотрел на меня. Без слов. Достаточно было доли секунды, чтобы понять — он услышал то же самое и пришёл к тому же выводу.       Тик-так-так.       Я не стал объяснять. Резко схватил Сакуру за плечо, одновременно давая сигнал клону. Тот среагировал мгновенно, перехватил рыбака, и в следующее движение мы уже отталкивались от борта.       Тик-так-так-так.       Вода ударила холодом, глухо, сразу заглушая всё лишнее. Краем глаза я ещё успел увидеть, как Какаши дёргается следом: одной рукой хватает Саске за ворот, второй цепляет Тазуну под плечо и тянет обоих за собой вниз.       Мы ушли под воду одним движением. Я обхватил её одной рукой за талию, второй прижал к себе через спину, пальцами вцепившись в мокрую ткань жилета, чувствуя под ладонью её лопатки. Холод обжал со всех сторон, и в следующую же секунду ударило. Не звук — толчок, плотный, как стена, который прошёл через воду и врезался прямо в тело. По ушам резануло так, что всё на мгновение провалилось в гул и пустоту. Меня отшвырнуло в сторону, плечо дёрнуло, Сакуру повело вместе со мной, и поток тут же попытался вырвать её из рук, засасывая в образовавшееся движение, как в воронку.       Где-то внутри резко вскрикнул Наруто — не словами даже, а чистым испугом, рваным и слишком близким, будто его тоже приложило этим ударом о воду. Потом мысль всё-таки прорвалась, сбитая и хриплая:        — Сакура-чан!       Я не ответил. Некогда было.       Её волосы расплылись в воде тёмно-розовым облаком, прилипли к моей щеке, щекоча кожу, её колено задело моё бедро, а рука судорожно вцепилась куда-то в плечо, будто она пыталась найти хоть одну твёрдую точку в этом мутном холодном месиве. Я сразу вбросил чакру, грубо, без экономии, усиливая контроль, удерживая нас вместе не одной мышечной силой, а всем телом сразу. Вода тянула в разные стороны, била по рёбрам, крутила, пыталась разжать мой хват чужим давлением, но я держал её.       Если отпустить сейчас — её просто утащит.       Мы закручивались в этом потоке, и на секунду стало ясно: вверх сейчас не там, где кажется, собственное тело тоже пыталось соврать, требуя рвануть туда, где на самом деле могла быть только глубина. Сакура дёрнулась сильнее. Из её рта сорвались пузыри — сначала несколько крупных, потом мелкая рваная россыпь. Щёки втянулись, глаза распахнулись шире, пальцы на моём плече сжались почти до судороги. Она не успела набрать воздух. Она вообще не успела вдохнуть.       Наруто внутри снова дёрнулся, уже злее, с паникой, которую он пытался задавить упрямством:       — Не отпускай её! Макс, не отпускай!       Сакура снова выпустила пузыри, голова мотнулась в сторону, тело выгнулось в попытке сделать вдох там, где вдох означал смерть. Я увидел, как она пытается закрыть рот, но рефлекс уже ломал волю, вытаскивал из неё остатки контроля. Она захлёбывалась.       — Она задыхается! — сорвался Наруто внутри. — Макс, она задыхается!       — Да вижу я, блять!       Я сжал зубы, подавляя собственный рефлекс вдохнуть, и крепче прижал Сакуру к себе, почти закрывая её корпус своим, чтобы поток бил сначала в меня. Она дёрнулась, пытаясь вывернуться или сориентироваться, но я не дал, только чуть сильнее подтянул её под себя, ладонью на спине заставляя оставаться рядом. Паника под водой опасна не тем, что человек боится, а тем, что он начинает помогать смерти забрать того, кто пытается спастись. Её глаза метнулись к моим, мутные от боли и нехватки воздуха, и в них на миг мелькнуло такое чистое, ошалелое «Что ты делаешь?», что в любой другой ситуации я бы, наверное, потом сгорел от стыда.       Но потом — потом.       Я зажал её ближе, второй рукой удерживая затылок, чтобы не дёрнулась в сторону, и жёстко прижался ртом к её губам, как при реанимации пациента, который вот-вот потеряет сознание. Она сначала ударила меня ладонью в грудь. В глазах у неё было дикое непонимание, злость и ужас, но я уже выдыхал ей воздух. Не весь, ровно столько, сколько мог отдать, не утопив нас обоих. Щёки у неё дрогнули, горло сработало, глаза ещё шире раскрылись — и в следующую секунду она поняла.       Её пальцы перестали бить меня в грудь и вцепились в одежду уже иначе, не отталкивая, а удерживая. Наруто внутри молчал так громко, что я почти слышал, как у него в голове ломается вся картина мира, но сейчас даже его возмущение не имело значения. Сакура была жива.       Поток ещё пытался растащить нас, но уже не ломал. Нас несло, разворачивало, било холодными рывками. Я держал Сакуру за талию и спину, чувствуя, как её тело всё ещё дрожит. Только когда понял, что нас больше не несёт с прежней силой, я позволил себе ослабить хватку ровно настолько, чтобы она могла двигаться вместе со мной. Я дёрнул подбородком вверх, обозначая направление, и Сакура сразу поняла, не стала тратить воздух на лишнее движение. Её пальцы крепче легли мне на плечо, второй рукой она зацепилась за ткань у груди, уже осознанно, помогая удерживать общий ритм. Я сместил ладонь с её спины ниже, к боку, оставляя ей больше свободы, но не разрывая контакта, и мы одной связкой поплыли к поверхности: каждый толчок должен был совпасть, иначе вода снова потащила бы нас в сторону.       Мы вынырнули почти одновременно, хватая воздух рваными вдохами, и первое, что я увидел, — не лодку, а её отсутствие. В воде плавали разорванные, горящие доски, обломки, куски каната, всё вперемешку, и над этим поднимался чёрный дым. Бомба. Нас не пытались напугать — нас пытались убить.       Наруто внутри замер так резко, будто удар под водой только сейчас дошёл до него полностью.       — Лодка…       Я не успел ответить. Сакура рядом резко вдохнула, закашлялась, повернулась ко мне — и влепила звонкую, мокрую пощёчину. Щёку обожгло, вода брызнула с подбородка, а Наруто внутри вспыхнул стыдом так мощно, что меня будто окунули в кипяток.       Сакура сразу замерла: только теперь до неё дошло, что именно она сделала и в какой мы вообще ситуации. Она медленно подняла руку ко рту, провела тыльной стороной ладони по губам, посмотрела на меня ещё раз и начала тереть сильнее, с таким видом, будто под водой я не воздух ей передал, а облизывал её.       — Сакура-чан… — Наруто внутри почти заскулил. — Скажи ей, что это был не я!       — Конечно. Прямо сейчас. Среди горящих обломков. Объясню, что технически рот был твой, а решение моё. Уверен, это всё упростит.       — Макс!       Сакура тем временем набрала в рот холодной солёной воды, прополоскала, тут же скривилась от вкуса, сплюнула и ещё раз умыла губы ладонью. Потом, кажется, сама поняла, что полоскать рот морской водой после того, как чуть не утонула, — решение сомнительного качества, и закашлялась ещё сильнее. Лицо у неё покраснело то ли от кашля, то ли от злости, то ли от такого количества чувств, что организм просто выбрал один цвет и отказался уточнять причину.       Сакура открыла рот, явно собираясь что-то сказать, но в этот момент за её плечом из воды поднялся Какаши. Он вынырнул резко, одной рукой удерживая Саске, второй — Тазуну, и сразу огляделся, оценивая обстановку. Это движение мигом восстановило порядок. Всё стало нелепым пузырём жизни на фоне того, что от лодки остались горящие щепки и чёрный дым. Сакура тоже это поняла. Её взгляд ушёл с меня на обломки, лицо стало жёстче, и рука медленно опустилась от губ.       Мой клон вынырнул чуть в стороне и вытянул рыбака за шиворот, почти закинув его на обломок доски. Тот захлебнулся, закашлялся, согнулся над водой, выплёвывая её вместе с грязной пеной, а потом поднял голову — красный, мокрый, с прилипшими к лицу волосами и глазами человека, у которого только что отняли не просто лодку, а весь смысл ближайших месяцев жизни.       — Ах вы ж сукины дети… — прохрипел он сначала тихо, сипло, будто голос ещё не вернулся после воды. Потом вдохнул, закашлялся снова и сорвался уже в полный крик: — Шиноби, мать вашу! Всегда одно и то же! Пришли, встали, рожи умные сделали — и всё, пиздец, у нормальных людей дом горит, лодка тонет, рыба дохнет! Это вы притащили, да?! Вы! Не я! Я просто людей перевожу, я не нанимался под ваши чёртовы войны!       Он ткнул мокрым пальцем в сторону Какаши, потом в меня, потом вообще куда-то в туман, будто виноваты были сразу все, кто стоял, дышал и носил налобник.       — Я вас сразу по глазам понял! Думаю: не к добру это, не к добру! Нет, попёрся, старый дурак, деньги нужны, лодку чинить надо, семью кормить надо! А теперь что?! Где моя лодка, а?! Где, я спрашиваю?! Доски по воде плавают! Вы мне новую купите! Новую, слышали?! И за груз, и за день, и за то, что я чуть кишки свои в этой воде не оставил, компенсацию мне, блять, полную!       Сакура рядом резко вдохнула, ещё не до конца придя в себя после воды, Саске молча убирал мокрые волосы с лица, а Тазуна только тяжело держался за обломок, не поднимая глаз. Рыбак ничего не замечал. Его трясло так, что зубы стучали, но злость держала его на поверхности лучше любой доски. Он уже открыл рот, собираясь продолжить, но в этот момент над водой что-то тонко свистнуло. Потом ещё. По серой поверхности рядом с нами ударили мелкие всплески, быстрые и злые, будто кто-то невидимый прошил воду раскалённой иглой. Брызги взлетели у плеча Какаши, одна струя хлестнула мне по щеке, и только тогда до меня дошло: что-то летит через туман.       — Вы же великие бойцы, да? — заорал рыбак, всё ещё не понимая, куда попал, и перекрикивая свист. — Герои, защитники, мать ва…       Он не договорил. Меня окатило чем-то горячим, густым, и на секунду мозг не принял это за кровь, просто зафиксировал факт: тепло на коже, резкий металлический запах, красные капли на мокрой ткани. Я повернул голову, и там, где только что был рыбак, расплылось красное пятно, быстро растущее в воде. Рядом снова прошёл свист — тонкий, режущий — и почти сразу всплески, короткие, точные.       Осознание пришло мгновенно.       — Под воду! Всем!       Сразу же голос Наруто ударил в голову:       — Что это?!       Я не ответил. Не было времени на слова. Я видел, как под воду уходят тонкие, почти невидимые следы, прямые, слишком правильные для чего-то естественного. Они резали воду, оставляя за собой едва заметные дорожки, которые быстро исчезали, но их хватало, чтобы понять направление. Я вытянул руку, не думая, просто на рефлексе, и на мгновение почувствовал короткий, жёсткий удар в ладонь. Пальцы сжались сами, и я раскрыл ладонь, глядя на то, что оказалось внутри.       Металл. Холодный, гладкий, вытянутый. Пуля.       Клон внезапно растворился, тело распалось в воде, пошли пузыри, и на его месте почти сразу прошли несколько тонких линий. Мы ушли глубже, отсекая поверхность как опасную зону, и взяли курс к берегу. Двигались вместе, каждый держал свой темп, и вся группа начала смещаться в сторону берега, стараясь оставаться ниже, вне прямой линии огня.       Подплывая к берегу, Какаши сложил печати, и над нами сдвинулся грунт, будто сама земля поднялась и встала стеной между нами и открытой линией суши. Она легла плотным барьером, глухо отсекая обзор, и только после этого мы вынырнули, цепляясь за край и подтягиваясь наверх. Я прижался к холодной, мокрой земле, пытаясь выровнять дыхание, вода стекала с одежды, а в ушах всё ещё звенело от недавнего удара.       Сакура оказалась рядом сразу, слишком резко, почти вцепившись в меня. Пальцы сжались на одежде неровно, судорожно, ткань потянулась под её хваткой, а ногти на миг задели кожу через мокрый рукав. Она дышала часто, сбито, будто никак не могла набрать полный вдох после воды, глаза метались, не фиксируясь ни на чём, кроме меня, и в них уже была паника — не крикливая, а та, что идёт из глубины и ломает логику.       — Наруто! Это как тогда! Как в деревне! — голос сорвался, она почти споткнулась на словах, цепляясь за них, как за опору. — Это иллюзия… точно! Нам нужно проснуться!       Где-то слева ударила очередь. Пули прошили туман с визгом и врезались в каменную стену у берега, выбивая из неё белую крошку. Камень затрещал, осыпался, по воде застучали мелкие осколки, и каждый всплеск звучал слишком близко. Сакура вздрогнула всем телом, пальцы на моей одежде сжались сильнее, но взгляд всё равно держался за меня, как будто я был единственным доказательством, что мир ещё можно собрать обратно.       Я на секунду перевёл взгляд на остальных. Какаши уже оценивал обстановку, низко опустив плечо и чуть сместившись так, чтобы видеть оба направления сразу. Саске стоял собранно, напряжённо, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу, но без растерянности. Тазуна тяжело дышал, вцепившись в стену так, что костяшки пальцев побелели. Они не понимали, о чём речь. Для них это была засада. Для Сакуры — возвращение туда, где логика уже однажды умерла.       Я вернул взгляд на неё, положил руки ей на плечи, фиксируя не грубо, но жёстко, чтобы она перестала дёргаться. Под ладонями она дрожала, мелко, почти незаметно. Я заставил её посмотреть прямо на меня и сказал ровно, без нажима, потому что любое лишнее давление сейчас могло только добить остатки контроля:       — Это не иллюзия.       — Но ты же тоже там был! — она не отпускала, слова срывались, цеплялись друг за друга. — Как это не иллюзия? Это же невозможно!       Очередь ударила снова, теперь справа. Вода рядом с нами взорвалась тонкими фонтанчиками, будто по поверхности провели невидимой пилой. Несколько попаданий прошли выше, по стене, и камень ответил резким треском. Осколок пролетел мимо щеки, царапнул воздух так близко, что я почувствовал его движение кожей.       Какаши рявкнул так, что звук врезался в тишину и сразу её обрубил:       — Всем тихо! Саске, левый фланг. Наруто, правый. Сакура, охраняй Тазуну.       Сакура резко повернулась к нему и посмотрела ошеломлённо. Во взгляде мелькнули непонимание, страх и беспомощная попытка ухватиться за смысл. Она кивнула запоздало, неуверенно, скорее повторяя знакомое движение, чем принимая приказ.       Я на секунду сжал её плечо сильнее, чтобы вернуть в реальность, и отпустил, переводя внимание вправо.       Я коротко выдохнул и ушёл внутрь, ненадолго отрезав внешний шум, чтобы сказать прямо и без вариантов:       — Наруто, я передаю контроль, но слушай меня внимательно. Если я говорю — прыгать, ты не спрашиваешь зачем, а прыгаешь. Понятно? Это серьёзнее всего, с чем мы раньше встречались.       Он ответил сразу, без привычной бравады, и это было лучшим признаком того, что он услышал:       — Понял.       Какаши быстро сложил печати, и рядом появились призывные псы разных размеров — крепкие, внимательные, сразу понявшие задачу. Он молча передал каждому по свёрнутому листу, те взяли бумаги в пасти. Они замерли в ожидании последнего подтверждения и затем так же тихо исчезли, оставив после себя едва заметное движение воздуха.       Наруто аккуратно выглянул, едва высунувшись, и в тот же миг я сорвался криком:       — Назад!       Он дёрнулся рефлекторно, отшатнулся, не задавая вопросов, и уже в следующую долю секунды по той траектории, где его голова была мгновение назад, прошёл тонкий, режущий свист. Позади почти сразу отозвались короткие, глухие удары о воду — быстрые всплески, один за другим.       Наруто резко втянул голову, прижался к укрытию и, всё ещё не отрывая взгляда от кромки, спросил внутри, быстро, почти шёпотом:       — Что это такое вообще?       Я ответил сразу, не смягчая формулировок:       — Металлические снаряды. Летят очень быстро. Одного попадания достаточно.       Он на секунду замолчал, переваривая, и тут же уточнил:       — Это какая-то техника земли?       — Нет, — отрезал я. — Это научный прогресс. И он, судя по всему, резко скакнул вперёд.       Мысль зацепилась и не отпускала. В этом мире максимум, на что можно было рассчитывать — примитивные огнестрелы, что-то вроде мушкетов: громкие, однозарядные, с долгой перезарядкой. Но то, что сейчас прошило воздух над нами, не имело ничего общего с этим уровнем. Короткие интервалы, стабильная траектория, плотность огня — это больше похоже на автоматическое оружие, полноценную штурмовую винтовку.       Надо было что-то делать, и быстро. Я коротко дал команду, не тратя времени на объяснения, и Наруто сразу создал двух клонов, плотных, наполненных чакрой до предела. Он коснулся их, и я сразу почувствовал, как мои клоны, занимавшиеся дизайном базы, врезались в новые тела и перехватили управление.       Один из них сразу вышел вперёд на полшага, оценивая ситуацию, и ровно сказал:       — Сенсей, нам нужно сократить дистанцию. Их преимущество — расстояние. Вблизи они, скорее всего, не представляют серьёзной угрозы.       Какаши посмотрел на него внимательно, не перебивая, и коротко кивнул:       — Похоже на то.       Клон не стал тянуть и сразу продолжил, уже переходя к действию:       — Я пойду вперёд, буду поднимать преграды из земли. Вы — сразу за мной.       Какаши кивнул ещё раз, принимая план, и добавил уже для остальных, не отводя взгляда от направления угрозы:       — Остальные остаются на месте. Никого сюда не подпускать.       Мой клон рванул слева, со стороны Саске, и уже через мгновение земля под ногами пошла вибрацией, глухой, нарастающей, как будто её тянули вверх изнутри. Я слышал, как поднимаются пласты, как с хрустом и скрипом формируются стены, одна за другой, перекрывая линию огня и срезая пространство. Выстрелы сразу стали глуше, рваные удары по земле и свежим преградам, короткие серии, которые били в созданный щит и теряли темп. Почти сразу поверх этого — другой звук, знакомый по совсем другим боям: тяжёлый, влажный, когда клинок проходит через плоть без сопротивления, и короткий глухой отклик, который не перепутаешь ни с чем.       Мой второй клон кивнул мне, коротко, без слов, и выбежал вперёд с нашей стороны. Почти сразу оттуда потянуло жаром — не волной, а плотным направленным давлением, от которого листья на ветках начали скручиваться и темнеть. Наруто не выдержал, высунулся наружу, и картина сложилась мгновенно: Какаши уже шёл по деревьям, точно, и с каждой ветки, к которой он прикасался, вниз срывались тела в камуфляже. Они падали тяжело, не как шиноби, а как обычные люди, и рядом с ними летели вниз предметы, одновременно слишком знакомые и чужие для этого мира — винтовки.       Следом работал мой клон, не давая им даже шанса. Земля под падшими двигалась, поднималась и сразу же захлопывалась, как пасть, втягивая их внутрь и фиксируя намертво. Клон не бил — он тихо изолировал противников: даже если кто-то выжил после падения, выбраться он уже не сможет.       А второй клон держал на себе внимание. Он двигался по дуге, не останавливаясь, и от него шли конусы жара, плотные, направленные, которые не столько били, сколько выжигали пространство, поджигая листья, заставляя противника смещаться, стрелять в него, а не в Какаши. Выстрелы сместились, рваные очереди ушли в его сторону, и в этом окне Какаши продолжал сокращать дистанцию, не теряя темпа.       Оглушительный удар пришёл снаружи, короткий и плотный, будто земляную стену таранили, пробиваясь к нам. Воздух дрогнул раньше, чем я успел понять направление, в груди неприятно толкнуло, и поднятый Какаши барьер вогнулся внутрь, осыпаясь сухой крошкой. На миг всё стало вязким. Куски земли отрывались от стены слишком медленно, каждый ком поворачивался в воздухе, сыпался пылью, оставлял за собой мутный след, а звук опаздывал за движением. Наруто развернулся на рефлексе, плечи уже уходили в боевую стойку, и в ту же секунду из пролома в стене земли вырвалась рука — грязная, в рукаве камуфляжа, с мокрыми разводами на ткани и пальцами, согнутыми как крюки.       Ладонь шла по линии к плечу Сакуры так, будто человек за стеной видел расположение команды заранее и выбрал место захвата ещё до удара. Я успел увидеть невозможное количество деталей: грязь под ногтями, воду, стекающую с манжеты, натянутые сухожилия на тыльной стороне кисти, короткое движение пальцев, уже готовых сомкнуться. Сакура дёрнулась, даже вскрикнуть не успела: только глаза резко расширились, губы приоткрылись, а прядь мокрых волос прилипла к щеке и дрогнула от её сорванного вдоха.       Наруто ударил сразу. Кунай вошёл в ладонь с мокрым хрустом, пробил насквозь и вышел между костями, прижимая чужую руку к краю пролома. Этот миг тоже растянулся: металл медленно продавил кожу, кровь выступила тёмной каплей, потом сорвалась вниз, а пальцы чужой руки должны были разжаться сами собой. В нормальном теле так бы и случилось. Кисть ушла бы назад, мышцы сорвались бы в судорогу, человек инстинктивно отдёрнул бы руку, потому что боль — штука древняя и упрямая. Но эта рука только дрогнула. Один короткий рывок, будто в механизм попал песок, и всё.       Пальцы не раскрылись. Хватка не ослабла. Кунай остался торчать в мясе, а чужая ладонь продолжила тянуться, словно пробитая кость была не повреждением, а мелкой помехой на пути. Время снова потянулось липко и неправильно: рука двигалась дальше, Сакура не успела закончить испуганный вдох, земляная пыль всё ещё висела между нами, а я уже понимал, что обычные правила тела здесь не работают.       Саске среагировал почти одновременно. Он влетел сбоку, схватил Сакуру за жилет и дёрнул на себя так резко, что её мокрые волосы хлестнули по воздуху широкой розовой дугой. Я видел, как ткань жилета натянулась под его пальцами, как её плечо уходит из-под чужой ладони буквально на толщину куная. Сакура потеряла опору. Он увёл её из линии, прижал ближе к себе, но рука за стеной не остановилась. Она просто сместила траекторию, спокойно и точно, будто потеря первой цели была не ошибкой, а частью расчёта.       Стена не выдержала. Сначала по ней пошла одна трещина — тёмная, влажная, с осыпающейся кромкой. Потом барьер продавило глубже, и вся земляная масса выгнулась к нам, будто с той стороны в неё упёрлась не рука, а железная плита. Куски начали отходить пластами, медленно, крайне отчётливо для такой скорости: ком влажной глины отрывается от края, поворачивается в воздухе неровным боком, с него сыплются крупинки, отдельные и резкие, как если бы мир на мгновение решил показать каждую мелочь перед ударом. Стена лопнула. Не осыпалась — именно лопнула, выбрасывая в нашу сторону землю, мокрую крошку и каменные осколки. Обломки ударили по воде, по берегу, и сквозь это уже входил человек. Камуфляж сидел плотно, облепленный водой и грязью; ткань на плечах потемнела, на рукавах виднелись рваные царапины, но движения оставались ровными. Маска закрывала лицо до самых глаз, оставляя только узкую зону взгляда — холодного, неподвижного, уже зафиксированного не на Сакуре. Короткие чёрные волосы были прижаты к голове, протектор на лбу скошен в сторону, на металле — несколько полосок. На груди висели подсумки, на ремне зафиксирован штык-нож.       Всё замедлилось сильнее. Капли воды висели в воздухе между нами, пыль от разбитой стены тянулась серой завесой. И вот тут картинка наконец сложилась. Он не рвался к Сакуре, как показалось в первый момент. Вектор был другим. Он летел дальше. Прямо на Тазуну.       Грохот пришёл плотным хлопком. Вода у берега взорвалась брызгами, мокрая земля дрогнула под ногами, а меня толкнуло в грудь так, будто рядом что-то рвануло. Туман вокруг смело ударной волной: белая пелена рванулась от нас широким кругом, распалась клочьями и на несколько секунд открыла берег, чёрные обломки лодки, воду с расходящимися кругами и мокрые деревья у кромки. Наруто зажмурился от этого удара, даже не успев понять, что произошло, а когда открыл глаза, всё уже закончилось.       Какаши стоял перед нами, опуская ногу после удара. Удар был чудовищный, как столкновение не ноги с телом, а двух тяжёлых машин на полном ходу. Нападавшего снесло с траектории, как лёгкую куклу. Он пролетел сквозь край тумана, с хрустом пробил ветви у воды и исчез за ними. Только через мгновение донёсся тяжёлый всплеск. Он не утонул, уже стоял на воде, будто под ногами у него был не размытый след, а ровная плита. Ни шатания, ни попытки поймать баланс — просто встал и зафиксировался, как на твёрдом асфальте.       Что это ещё за хрень?       Я прищурился, пытаясь сложить картину, но тут же упёрся в детали, которые не сходились. Забуза? Серьёзно? Я коротко выдохнул, сжимая зубы. Что с ним, блять?       Он заговорил, не повышая голос, но так, что слова дошли без усилия сквозь расстояние и шум воды, и нож в его руке уже был выведен в линию, указывая на Какаши.       — Ты, — он чуть наклонил лезвие, фиксируя цель, — отойди в сторону, и никто из вас не пострадает. Я не хочу, чтобы дети видели, как их наставник погибает, и тем более не хочу убивать их.       Он сменил стойку почти незаметно, перераспределяя вес, и в этом движении не было сомнения — только готовность.       — Но если вы не оставите мне выбора, — продолжил он ровно, — вы умрёте.       Какаши поднял повязку, открывая шаринган, и взгляд у него сразу стал другим — жёстким, зафиксированным на цели. Он не тянул паузу и сразу отдал приказ, коротко, по делу:       — Сакура, хватай Тазуну и беги отсюда. Саске и Наруто, прикрывайте их, не дайте ему добраться до цели.       Сакура дёрнулась, явно собираясь возразить, что-то сказать, но не успела. Саске среагировал раньше — перехватил её вместе с Тазуной, буквально вытягивая из позиции, и сразу развернулся, задавая направление вглубь суши, без обсуждений, без сомнений.       Наруто замешкался, взгляд метнулся между Какаши и противником, он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Саске резко обернулся и крикнул, не снижая темпа:       — Не стой как истукан! У нас приказ!       Мои клоны подошли к нам, молча заняли позиции, и я коротко сказал внутрь, не оставляя пространства для спора:       — Уходи, мы только помешаем ему.       Наруто дёрнулся, сжал зубы, но кивнул. Он развернулся и побежал за остальными, тяжело, с усилием, будто каждая секунда давалась через сопротивление. Мои клоны двинулись следом, прикрывая отход, не оглядываясь.       Сзади резко скрежетнул металл. Сразу серия: звон клинка о клинок, глухой толчок, короткий хруст мокрой земли под ногами, потом снова сталь — злая, рваная, слишком быстрая, чтобы разобрать по отдельности. Кто-то ударил в корпус, низко и тяжело; звук вышел глухим, мясным, будто кулак или рукоять вошли под рёбра. Следом — ещё один лязг, резкий, с протяжным скрипом, словно лезвие с силой продавили по металлу.       — Не отставать! — резко бросил Саске, даже не поворачивая головы. Мокрые волосы прилипли к лицу, дыхание у него сбивалось, но голос оставался собранным. — Сакура, держись ближе к Тазуне.       — Я держусь! — ответила она с напряжением, почти срываясь на крик, и тут же перехватила Тазуну за рукав, когда тот споткнулся на мокрой земле. — Только не бегите так далеко вперёд!       — Если остановимся, нас догонят, — фыркнул Саске.       — А если он упадёт, мы вообще никуда не уйдём! — огрызнулась Сакура, рывком помогая Тазуне удержаться на ногах. Голос у неё дрожал, но руки работали точно, почти автоматически: подтолкнуть, выровнять, не дать сбиться с шага.       Наруто бежал сбоку, постоянно оглядываясь через плечо, и от каждого взгляда назад его лицо становилось жёстче. Его буквально тянуло развернуться и вернуться к Какаши, к звону металла за спиной, к тому месту, где взрослый человек принимал удар, чтобы дети успели уйти.       — Какаши-сенсей один там остался, — выдохнул он сквозь зубы, сжимая кунай так крепко, что побелели пальцы. — Мы не можем просто бежать.       — Можем, — отрезал Саске. — Нам приказали.       — Да плевать мне на приказ, если его там убьют!       — А если ты сейчас побежишь обратно, убьют тебя, — Саске резко скосил на него взгляд. — Потом Сакуру. Потом Тазуну.       Сакура резко вдохнула, явно собираясь вмешаться, но в этот момент сзади рвануло огнём. Мы не видели саму технику — только услышали, как воздух за спинами тяжело выдохнул жаром, а мокрая трава зашипела, будто по ней разом прошлась раскалённая полоса. Следом ударила молния: сухой треск разорвал пространство, по зубам прошёл металлический привкус, и где-то позади глухо взорвалась земля, выбросив в воздух грязь и воду. Потом снова пришло пламя — ниже, резче, с хищным шипением у самой поверхности, а за ним сразу новый разряд, короткий и злой, от которого на миг заложило уши.       Сакура побледнела, но не остановилась. Только сильнее сжала рукав Тазуны.       — Наруто, — произнесла она уже тише, задыхаясь на бегу, — Какаши-сенсей сказал нам уходить. Значит, он знает, что делает.       — А если нет? — хрипло бросил Наруто.       — Тогда тем более нельзя, — ответила она, и в этом прозвучало не спокойствие, а попытка удержаться за смысл, пока земля под ногами уходит из-под контроля.       Потом всё оборвалось одним ударом.       Какаши отлетел в сторону у нас перед глазами и врезался в дерево с такой силой, что ствол разлетелся в щепки. От внезапности сбилось дыхание.       Наруто остановился первым.       — Сенсей…       И в этот же момент перед нами появился он.       Забуза.       Он возник сразу, слишком близко, будто всё расстояние между нами кто-то вырезал из мира. Вместе с ним пришло давление. Давление исходило от него самого. Жажда крови навалилась сразу, плотная, вязкая, как мокрая ткань на лице. Она не давила извне, а заходила внутрь, цеплялась за рефлексы, за инстинкты, за ту древнюю часть тела, которая не рассуждает и не спорит, а просто орёт: не двигайся. Наруто застыл с кунаем в руке, зубы сжались, пальцы напряглись до боли, но тело не пошло вперёд. Он хотел двинуться, но не мог. Это был стоп-сигнал, вшитый глубже логики.       Саске первым рефлекторно дёрнулся к Тазуне, и Сакура тут же встала с другой стороны, закрывая старика плечом, хотя лицо у неё побелело так резко, будто из него вымыли всю кровь. Наруто сделал шаг назад, к ним, замыкая круг, а мои клоны заняли оставшиеся просветы, выставив ладони. Строй выглядел правильным: Тазуна в центре, дети вокруг, живой щит. Но стоило Забузе повернуть голову, и строй превратился в тонкую бумажную перегородку перед топором.       Никто не двинулся.       Он сделал шаг к нам, медленно, без спешки, и от этого стало хуже. Быстрый рывок ещё можно было понять: удар, реакция, ответ. А он шёл так, будто уже знал, что мы не пошевелимся.       Забуза просто отодвинул нас. Его ладонь легла на плечо одного клона, вторая толкнула Наруто в грудь, и нас сдвинуло с места так легко, будто он раздвигал ветки на тропе. Клон попытался удержаться, поднял руку, собираясь ударить жаром, но воздух даже не успел нагреться. Забуза двинулся раньше, чем импульс оформился: короткий шаг, кулак. Чакра, поднятая клоном, сорвалась, разошлась по ветру и рассыпалась, не успев стать атакой. Клон исчез с коротким хлопком дыма, а Забуза уже тянулся дальше, к Тазуне.       Тазуна отшатнулся, но деваться ему было некуда.       Сакура всё-таки попыталась поднять кунай, я увидел, как дрожит её кисть. Саске напрягся для рывка. Наруто двинулся вперёд, уже через сопротивление, через страх. Но Забуза даже не посмотрел на них. Его рука шла к Тазуне спокойно, уверенно, как к вещи, которую он пришёл забрать.       И тогда Какаши появился сбоку.       Серый силуэт врезался в Забузу на линии движения. Удар пришёл сбоку, жёстко, с таким плотным хлопком, что нас всех дёрнуло волной. Забуза сместился, рука прошла мимо Тазуны. Какаши оказался между ним и нами, низко, собранно, уже готовый к следующему движению. Забуза уронил нож.       Он встал чуть боком, спрятал подбородок, расслабил плечи, прижал локти к корпусу, раздвинул ноги. Стойка казалась простой, пока он не сделал первый шаг.       Короткий вход, передняя нога мягко проскользнула по мокрой земле, задняя подтолкнула таз, и первый удар пришёл не кулаком, а всей линией тела: левый прямой в маску Какаши, быстрый, сухой, как щелчок кнута. Какаши сместил голову, поднял предплечье, уже уходя в привычный разворот для контратаки, но Забуза не стал догонять руку. Он сразу пробил правый лоу-кик по внешней стороне бедра. Голень врезалась в мышцу с таким плоским, мясным звуком, что у меня в памяти вдруг щёлкнуло совсем другое место: старый зал, запах пота и резины, тренер с разбитым носом, который тыкал мне пальцем в бедро и хрипел: «Макс, лоу-кик не бьют стопой. Голенью. Проворачивай таз. Не шлёпай — ломай опору». Картинка моргнула, и вместо моего юношеского кривого удара я увидел, как Забуза делает это идеально: таз развёрнут, плечо прикрывает подбородок, рука страхует голову, голень входит под углом, не в кость, а в мясо, туда, где нога перестаёт слушаться.       Какаши выдержал. Просел на долю секунды, но не дал ноге сложиться, вытащил кунай и попытался сократить дистанцию. Забуза встретил его коротким ударом — «сок ти» — горизонтальным локтем через линию атаки. Предплечье Какаши с кунаем ушло в сторону, металл царапнул воздух, а локоть Забузы прошёл по скуле, сбивая ему голову с оси. Я снова на миг увидел тренера: он стоял перед мешком, поднимал локоть и говорил почти лениво: «Локоть — это не кулак. Тут не надо разгонять руку. Шагнул, провернул плечо, разрезал. Любой заплатит кровью, кто близко подойдёт». И вот эта фраза легла прямо поверх удара Забузы. Какаши подошёл близко — и заплатил.       Это был не какой-то из стилей боя шиноби. Это был муай-тай.       Забуза жёстко и профессионально управлял дистанцией: на дальней — лоу-кик и прямой, на средней — колено и локоть, в клинче — контроль головы, плеча, шеи. Какаши работал иначе: кунай в руке, короткие уходы, попытки подсечь, зацепить, сбить центр тяжести. Он включал чакру рывками, пробовал менять уровень, уходил в сторону с разворотом корпуса, но каждый раз получал наказание за попытку. Забуза ставил переднюю стопу снаружи, отрезая угол, бил тибом в корпус — прямым толчковым ударом стопой, чтобы сбить дистанцию и дыхание. Когда Какаши пытался зайти под руку, Забуза встречал его коленом снизу, коротко, в живот, через захват за затылок. Он подтягивал голову вниз и одновременно, как пресс, вбивал колено вверх.       Какаши попытался разорвать клинч. Одной рукой ударил кунаем по предплечью, второй пошёл в горло. Забуза принял порез на руку так, будто это была царапина. Его ладонь легла Какаши за шею, вторая врезалась в бицепс, он потянул не вниз, а на себя и чуть в сторону. Правильный клинч. Контроль позвоночника. Голова Какаши пошла туда, куда её направили, плечи потеряли линию, и в тот же миг Забуза ударил коленом в корпус. Глухо. Тяжело. Какаши выдохнул сквозь зубы, но всё равно попытался уйти в подворот. Забуза не дал. Отпустил шею ровно на миг, чтобы тут же пробить локтем сверху вниз — сок саб — по защите. Удар пришёл не в лицо, а по поднятому предплечью, но сила прошла дальше, придавила блок, согнула стойку.       Я смотрел и слишком хорошо понимал, что именно вижу. В юности мне казалось, что тайский бокс — это просто «бьют ногами и локтями». Потом тренер однажды поставил меня в клинч с парнем легче меня килограммов на десять, и тот за полминуты превратил мою уверенность в кашу. Голова вниз, колено в живот, локоть над ухом, снова колено. Не потому что он был сильнее. Потому что он управлял моей осью. «Запомни, — сказал тогда тренер, пока я сидел на полу и пытался не блевануть, — кто держит голову, тот держит всё тело». Забуза держал Какаши именно так.       Какаши всё ещё был Какаши. Он не сыпался: ставил блоки, резал углы, несколько раз почти поймал руку Забузы на выходе, один раз кунай прошёл так близко к шее, что на коже под маской появилась тонкая красная линия. Но «почти» в таком бою ничего не стоит. Забуза отвечал спокойно. Какаши уходил вправо — получал левый мидл-кик по рёбрам, голенью, с полным разворотом бедра. Какаши пытался сблизиться после удара — Забуза ставил жёсткий джеб, как распорку в лицо, останавливая вход. Какаши проваливался под руку — его встречало колено. Какаши уходил в прыжок назад — по бедру снова прилетал лоу-кик, и с каждым таким ударом его опора становилась тяжелее, будто ногу заливали свинцом.       Потом Забуза сменил ритм.       До этого он давил ровно, методично, ломая Какаши по кускам. А теперь едва заметно замешкался. Какаши всё же купился: плечо дёрнулось, кунай пошёл вперёд, тело уже готовилось к контратаке. Забуза встретил это не блоком, а сайд-степом наружу и правым локтем на встречу. Короткий сок тад прорезал пространство у лица, Какаши успел поднять руку, но удар всё равно вошёл через защиту, смазал голову в сторону. Сразу следом — левое колено в корпус. Какаши согнулся на долю секунды, и Забуза врезал правым мидл-киком по открывшемуся боку. Звук вышел таким, будто доску ударили кувалдой.       Лицо Какаши уже было в крови. Она стекала по краю маски, впитывалась в ворот, смешивалась с водой на коже. Страшнее крови было то, как Забуза разбирал его защиту. Какаши отступил, и в этот миг я впервые увидел, что его выдавливают с выбранной дистанции. Это и было самое неправильное. Забуза доминировал. Удар. Смена уровня. Клинч. Колено. Выход. Лоу-кик.       Ритм стал механическим, почти нечеловеческим, но не из-за скорости. Из-за точности. Забуза не бил ради количества. Каждый следующий удар ложился туда, где предыдущий уже открыл дорогу. Какаши пытался вернуть бой: дым, кунай, резкий рывок, попытка создать расстояние для техники. Забуза ему ничего не давал. Тибом сбил вход, левым хуком — коротким, почти локтевым по траектории — заставил поднять защиту, потом сразу правым локтем прошёл по линии маски. Какаши качнулся, но не упал. Любой другой уже бы лежал, а он всё ещё держал стойку, пусть и грязную, сбитую.       И в следующую секунду всё изменилось.       Свет вспыхнул резко. Искра, короткая, но слепящая, и сразу за ней — звук, знакомый до дрожи: будто щебет тысячи птиц, только сжатый в одну точку. Пространство перед Какаши дёрнулось, и Забуза замер. Бой закончился. Рука Какаши уже была внутри.       Меня на миг выбило. Пляж пропал, вместо него мелькнула тренировочная площадка, колокольчики, тот же свет в руке Какаши и наше тело, пробитое насквозь. Воздух застрял в горле, пальцы похолодели, но Забуза хрипнул — и реальность вернулась рывком.       Чакра, собранная в ладони, пылала плотным бело-голубым светом, прожигая всё вокруг, и там, где она входила в тело, плоть не рвалась — она исчезала. Это было чистое разрушение, как если бы саму материю отменили в этой точке.       Забуза тяжело опустился на колени, и следом рухнул Какаши, опираясь рукой о землю. К нему подбежал мой клон, сразу переходя к делу, быстро осматривая повреждения. Я отвлёкся от Какаши и увидел остальных рядом. Саске, Сакура и Тазуна стояли в нескольких шагах, мокрые, сбитые, слишком тихие. Сакура сжимала аптечку, но не открывала её. Саске смотрел на Какаши с каменным лицом, а Тазуна глубоко дышал, не отрывая взгляда от человека, который ещё минуту назад казался нашей главной гарантией выжить. Наруто сжимал кунай так сильно, что рукоять почти впилась в пальцы.       Наруто внутри рванулся вперёд, тело дёрнулось следом, но замерло на полшага, не понимая, куда бросаться. Внутри ударил его голос, сбитый, злой и впервые по-настоящему растерянный:       — Какаши-сенсей ранен.       — Вижу.       Я перехватил контроль, чувствуя, как тело откликается тяжело, с мокрой одеждой на коже и дрожью в мышцах, и рванул к Какаши. Я упал рядом на колено, чувствуя, как мокрая земля хлюпнула под ногой, и коротко бросил:       — Что с ним?       Клон даже не поднял головы.       — Сознание спутанное, реакция заторможенная. Дыхание поверхностное, рваное, с болевым ограничением вдоха. Грудная клетка нестабильна, подозрение на множественные переломы рёбер с обеих сторон. Возможна контузия лёгких, пневмоторакс исключить не могу. Массивная челюстно-лицевая травма, подозрение на перелом скуловой кости, верхней челюсти и носовых костей. Кровь в ротовой полости, риск аспирации высокий. Живот напряжён, резкая болезненность в эпигастрии и правом подреберье. После серии ударов коленями — высокий риск разрыва печени и селезёнки. Внутреннее кровотечение вероятно.       Сакура опустилась рядом, уже открывая аптечку. Глаза всё ещё были широкие, но пальцы работали: бинт, салфетки, антисептик — всё по порядку, как будто она вцепилась в этот порядок, чтобы не развалиться самой. Саске стоял чуть впереди, закрывая нас корпусом, кунай в руке, взгляд на Забузе. Тазуна молчал у него за спиной, слишком бледный, чтобы задавать вопросы.       И вот тогда солнце передо мной погасло.       Не сразу. Сначала по мокрому песку поползла тень — широкая, неправильная. Она накрыла мои руки, разбитое лицо Какаши, кровь у его губ, и на долю секунды я даже не понял, что происходит. Потом тень выросла и закрыла свет целиком, будто кто-то заслонил собой даже солнце.       Я медленно повернулся.       Забуза стоял на ногах.       В груди у него зияла дыра там, где должно было быть сердце; кровь стекала по рваному камуфляжу, тянулась по грязи тёмными полосами, собиралась в вязкие пятна у ног, а он возвышался над нами, перекрывая собой солнце, как человек, которому смерть забыла объяснить правила игры. И только потом раздался смех.       — Сука… — протянул он сипло, поднимая голову. — Больно, блять.       Он выпрямился медленно, и от этого стало только хуже. При такой ране люди не выживают, да что там люди. Даже сильнейшие шиноби. Но Забуза стоял, смотрел на нас и выглядел не побеждённым, а раздражённым.       — Я же просил по-хорошему, — сказал он уже ровнее. — Я предупреждал.       Реакция пришла мгновенно, но у всех по-разному. Сакура замерла с бинтом в руках, взгляд медленно поднялся, не веря, что звук вообще реален. Тазуна отступил и едва не споткнулся: тело само рвалось подальше, ещё не понимая от чего. Саске не отступил, но его стойка изменилась. Какаши даже в таком состоянии поднял голову и мгновенно переоценил угрозу.       Зияющее отверстие в теле Забузы сходилось — плоть тянулась друг к другу, как будто их тянули изнутри.       — Сдохни!       Крикнул мой клон, вытягивая руки и выплёскивая жар. Пламя рвануло вперёд плотной волной и на секунду полностью поглотило Забузу, закрыв его силуэт огнём.       Следом сверху сорвались чайки. Резко, как по команде, они спикировали вниз, не разбирая цели. Одна из них врезалась прямо в моего клона, погибая от удара, но этого оказалось достаточно — структура чакры дала трещину, контур сломался, и клон распался в ту же секунду. Остальные птицы обрушились на нас, клювы били быстро, хаотично, но с каким-то странным упрямством, не давая сосредоточиться ни на чём другом.       И это было только начало.       У меня под ногами дрогнула земля. Сначала едва заметно, затем из-под слоя почвы начали медленно выбираться корни. Толстые, влажные, они тянулись вперёд, ощупывая пространство, и тут же обвились вокруг ног, фиксируя, стягивая, не давая сдвинуться. Всё происходило синхронно и целенаправленно, словно сама природа решила стать противником.       Я отдал контроль, Наруто начал отбиваться, резать, рвать эти корни, сбивать птиц, которые лезли в лицо и глаза. Клинок проходил через древесину, корни отступали на долю секунды и тут же тянулись снова, упорно, без паузы, как будто боли не существовало. Чайки били хаотично, невозможно было сосредоточиться на чём-то одном, когда всё вокруг лезет одновременно.       И на этом фоне он сделал шаг. Обугленная кожа на Забузе сходила слоями, но не как рана — как что-то временное, что просто убирают. Под ней уже была новая, целая, без следов повреждений.       Туман, который разогнал бой, начал сходиться обратно.       Саске и Наруто сорвались одновременно, и в этот раз это уже не было похоже на попытку задержать врага. Наруто влетел первым низким ударом стопы в колено сбоку, не чтобы сбить стойку, а чтобы вывернуть сустав, и сразу добавил кулаком в горло, целясь туда, где любое живое тело должно было захрипеть и сложиться. Забуза сместил ногу, удар в горло принял предплечьем, но Саске уже вошёл с другой стороны. Кунай пошёл под челюсть, снизу вверх, в мягкое место, где лезвие должно было найти горло. Забуза отвернул голову, сталь вспорола кожу от шеи к скуле, и кровь брызнула на мокрую землю.       Наруто не дал ему ответить. Локоть в висок, пятка в стопу, короткий удар коленом в пах — грязно, без академической красоты. Забуза перехватил колено ладонью, но я уже забрал контроль на долю секунды.       — Земля.       Берег рванулся вверх грубым каменным ребром, которое врезалось ему под ноги. Забуза не упал, но вес ушёл назад, и Саске сразу использовал это: шаг внутрь, рез по бедру, разворот на пятке — кунай вторым движением в бок, под рёбра. Забуза провернулся корпусом, не дав лезвию войти глубоко, но Наруто уже вернул тело себе и ударил обеими ладонями в грудь, толкая его в сторону дерева.       Забуза пролетел всего несколько метров, слишком быстро восстановив равновесие, но Саске уже складывал печати.       — Стихия огня: великий огненный шар!       Щёки раздулись, воздух перед ним дрогнул, и огонь ударил прямо в Забузу. Кора взорвалась паром и щепой, ствол треснул, пламя лизнуло ветви, и Забузу накрыло горячей волной, заставляя сделать шаг вперёд. Там его встретил Наруто: удар снизу в подбородок, затем кулак в рану на груди.       Забуза поймал нашу руку. Пальцы сомкнулись на запястье, и кость неприятно хрустнула под давлением. Саске не дал ему закончить захват — метнул кунай не в тело, а в кисть, заставляя Забузу либо отпустить, либо принять лезвие между пальцев. Тот не отпустил. Кунай вошёл в ладонь, прошёл насквозь, а Забуза только чуть повернул голову к Саске. Этого взгляда хватило бы, чтобы нормальный человек отступил. Но Саске не отступил. Он резко дёрнул леску, привязанную к кунаю, потянул пробитую руку в сторону и одновременно сложил печати.       — Стихия огня: пламя феникса!       Пламя побежало по натянутой нити, вспыхнуло прямо у кисти Забузы, и тот впервые вынужден был разжать хватку.       Я перехватил контроль ещё до того, как рука полностью освободилась.       — Огонь.       Короткая вспышка вышла прямо в лицо, ударом жара в глаза. Забуза не закрылся. Он шагнул через жар, и кожа на его щеке потемнела, но в этот шаг уже вошёл Наруто: удар ногой в живот с разворотом, всем весом, так, что Забузу отбросило к обгоревшему стволу. Саске оказался там раньше, чем он коснулся дерева. Кунай в одной руке, второй — уже вынутый из подсумка, перекрёстный рез по шее. Забуза поднял плечо, принял один клинок в ткань и мясо, второй отвёл предплечьем, но дерево за его спиной не выдержало. Подрезанный огнём ствол лопнул, рухнул вниз, и Наруто тут же ударил по нему ногой, направляя падение прямо на Забузу.       Забуза разбил ствол кулаком. Просто ударил, и дерево разлетелось перед ним щепой. Но щепа стала нашим оружием. Я поменялся местами.       — Огонь.       Я рванул огонь сквозь сухие обломки, превращая их в горящую дробь. Саске метнул два куная через пламя, скрыв сталь в жаре, а Наруто пошёл снизу, скользя по грязи. Забуза отбил один кунай локтем, второй прошёл по плечу, а Наруто ударил пяткой в колено сзади. На этот раз нога Забузы дрогнула сильнее. Саске тут же нырнул за спину, клинок пошёл в основание черепа.       Забуза резко подался назад и ударил затылком. Саске успел убрать лицо, но удар всё равно зацепил его по скуле, отбросив в сторону. Наруто зарычал и бросился следом, но я перехватил контроль, потому что Забуза уже ждал прямого рывка.       — Земля.       Грязь под его ногами стала вязкой. Забуза вырвал одну ногу, но потерял темп, и Саске, даже падая, успел развернуться на руке и метнуть кунай в его колено. Лезвие вошло сбоку, неглубоко, но достаточно, чтобы открыть движение Наруто. Я отдал тело.       Наруто ударил так, будто хотел выбить из Забузы саму возможность стоять. Прыжок с короткой дистанции, колено в лицо, затем обеими руками — удар вниз по затылку, вбивая его к земле. Забуза упёрся ладонью в грязь и не упал. Тогда Саске ударил огнём второй раз.       — Стихия огня: великий огненный шар!       Пламя вспыхнуло из-под ног, вода вокруг вскипела, пар ударил вверх белой стеной. Наруто выскочил из облака первым, с разворота врезал пяткой в висок, а Саске прошёл следом сквозь пар низко и резанул по ахиллу.       Забуза наконец рухнул на одно колено.       На одно — не больше.       Мы все поняли, что это шанс, и ударили без паузы. Саске пошёл на горло, Наруто — в затылок, я — землёй сзади.       — Земля.       Острые каменные зубья поднялись за спиной Забузы, закрывая отход. Всё сошлось почти идеально: клинок у шеи, кулак сверху, земля за спиной. Забуза не увернулся. Он позволил земле ударить в спину, позволил кулаку Наруто врезаться в него, а руку Саске поймал у самой шеи. Пальцы сомкнулись на запястье так, что кунай дрогнул и выпал.       Следующим движением он схватил нас за горло.       Наруто ударил ногой в его лицо, Саске вбил свободный кулак в локоть. Забуза даже не отшатнулся. Потом нас подняло над землёй. Саске дёрнулся, пытаясь достать запасной клинок, Наруто хрипнул и ударил ногой по корпусу, но хватка только стала крепче.       Я не стал ждать.       Смена прошла резко, и я сразу отправил мысль:       — Тьма.       Она пошла по его руке, текучее, чёрное, вползая под кожу, в глаза, в рот, перекрывая восприятие, давя изнутри. Захват ослаб, пальцы разжались, и мы рухнули вниз. Я закашлялся, воздух обжёг горло, но я удержал контроль, не отпуская поток, давя дальше, пытаясь утопить его в этом.       Но он не остановился.       Удар ногой в землю — и волна пошла в мою сторону, сбила меня с ног, выбивая опору. Я начал падать, теряя контроль над положением, и в этот же момент передал управление обратно.       Наруто перехватил сразу. Переворот в воздухе, руки принимают вес, толчок — и он уже на ногах. Тьма схлынула, рассыпалась, как будто её просто смахнули.       В тело Забузы в этот момент врезались сюрикены — несколько, сразу, с разных углов. Наруто повернул голову.       Сакура.       Она стояла чуть позади, руки дрожали, пальцы сжаты до побелевших костяшек, дыхание рваное, взгляд зафиксирован на цели, но в нём не было уверенности — только чистый страх, который она давила через силу. Губы сжаты, плечи напряжены, как будто она ждёт, что в любую секунду всё снова рухнет, но всё равно бросает.       Какаши уже поднялся.       Он не сказал ни слова. Один шаг вперёд, точный взмах — и кунай вошёл Забузе в лоб по самую ручку, как окончательная точка.       Но Забуза не упал. Он лишь отшатнулся на пару шагов назад, будто тело само пыталось поймать равновесие после удара, и спокойно, без спешки, поднял руку к голове. Пальцы сомкнулись на рукояти, и он вытащил кунай из лба так же буднично, как вытаскивают занозу. Кровь была, но она не текла — она не успевала за тем, как рана уже начинала затягиваться.       Туман к этому моменту окончательно сомкнулся вокруг нас, поглотив пространство. Силуэты расплылись, расстояние перестало существовать как понятие, остались только звуки, движения и ощущение, что он где-то рядом.       И тогда он заговорил.       — Ебучие ниндзя со своей магией… как же вы меня заебали.       Голос звучал спокойно, но в нём было раздражение, не злость, а усталость человека, которого одно и то же начинает бесить до автоматизма. Он обвёл нас взглядом, задерживаясь на каждом, и продолжил, уже тише, но жёстче:       — Вы — не дети. Вы — монстры в телах детей. Дети играют в игрушки, учатся в школе… — он на секунду сделал паузу, как будто проверяя, доходит ли. — И раз вы не дети, то и себя я сдерживать больше не буду.       Он сунул руку в сумку на поясе и достал предмет, который здесь не должен был существовать. Однозарядный пистолет — грубый, но узнаваемый. Он поднял его вверх и нажал на спуск.       Бум.       Звук разорвал туман, из ствола вылетело что-то небольшое, уходя вверх под давлением. Оно быстро набрало высоту, ушло метров на сотню, и там вспыхнуло — маленький огонёк, который завис на мгновение и начал медленно опускаться вниз.       Забуза продолжил, уже почти лениво, но от этого только хуже:       — Если бы я так же выкрикивал названия того, что собираюсь сделать, как вы… — он чуть наклонил голову, глядя вверх на спускающийся огонь. — То следующий мой шаг назывался бы как-то так: «Солнцепёк: ад на земле».       Слово зацепилось за память не сразу. Сперва только неприятно кольнуло где-то под рёбрами, как бывает, когда слышишь знакомый звук и ещё не понимаешь, откуда он. Потом перед глазами на миг встала тёмная комната в той деревне: стены, пахнущие сыростью и металлом, дыхание Тентен рядом, плач Сакуры, безнадёжность Неджи и Ли. И голос снаружи — спокойный, зловещий, будто человек за стеной не угрожал, а просто называл условия.       — У нас «Солнцепёк» стоит позади. Он вас заживо зажарит, если не выйдете. Поверьте, смерть от термобарического снаряда — далеко не самая приятная.       Воспоминание вспыхнуло и тут же спряталось обратно. Наруто замер не от страха даже, а от узнавания: он тоже помнил этот голос, эту комнату и ощущение, что дом вокруг больше не укрытие, а коробка, которую сейчас могут поджечь вместе с теми, кто внутри. Я не успел ничего сказать. Да и не нужно было. Слишком много совпало в одном слове, мерзость легла поверх происходящего.       Наруто почувствовал на себе взгляд и обернулся. Сакура смотрела на него, и по её глазам стало ясно: её память сработала так же. В них уже не было растерянности или обычного боевого страха — там был тихий, взрослый ужас человека, который узнаёт не врага, а сценарий своей смерти. Зрачки расширились, дыхание сбилось, губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но слова застряли раньше, чем стали звуком. Взгляд цеплялся за Наруто, как за последнюю точку опоры, но в нём уже было это знание — не догадка, а холодное понимание.       Я сложил печати в нашем внутреннем мире.       — Множественное теневое клонирование!       Технику нельзя было использовать отсюда по куче причин: неизвестная нагрузка на сознание, откат воспоминаний, который мог вдарить по голове в самый неподходящий момент, и главное — живые личности. Но выбора не было.       Пространство мгновенно заполнилось моими копиями. Они возникали слоями, рядами, заполняя всё, как если бы сама мысль размножилась и заняла каждый свободный угол. Шум сразу стал плотнее — десятки голосов, десятки взглядов, но всё это быстро собрало себя в один поток.       — Это не «огненная техника», — сказал один, уже смотря вверх, туда, где медленно опускался огонёк.       — Нет, — отрезал второй. — Слишком поздняя детонация. Сначала подъём, потом зависание, потом…       — …зажигание среды, — подхватил третий.       Я провёл рукой по лицу, уже складывая куски.       — Объёмный взрыв.       — Да, — сразу откликнулось несколько голосов. — Распыление, потом воспламенение.       — Значит, сначала он создаёт облако, — продолжил один из клонов. — Газ или аэрозоль, равномерно распределённый.       — А потом поджигает, — добавил другой. — И тогда сгорает всё сразу.       — Не «горит», — поправил третий. — Взрывается за счёт аэрозоля. Давление, температура, и потом вакуумный удар.       Я посмотрел на туман.       — И это не просто туман.       Пауза.       — Это топливо.       Тишина внутри стала мгновенно жёстче.       — Значит, мы уже внутри зоны поражения, — сказал один.       — И чем плотнее туман, тем хуже, — добавил другой.       Я коротко кивнул, собирая решение.       — Нам нужно либо выйти из облака…       — …либо разогнать его до воспламенения, — закончил за меня клон.       — Времени нет, — сказал ещё один, глядя вверх.       Огонёк уже опускался.       И в этот момент Наруто пытался влезть в этот поток. Я чувствовал его сбоку, как кто-то стучится в закрытую дверь.       — Эй… подождите… — он пытался понять, цепляясь за отдельные слова. — Что значит «топливо»? Это что, туман какой-то? Мы можем просто…       Его перебили мыслью, даже не обращаясь к нему напрямую.       — Концентрация уже достаточная.       — Всё вспыхнет сразу.       — Радиус поражения…       Наруто сжал зубы, раздражение пошло волной.       — Да объясните нормально!       Но его просто не включали в расчёт. Не потому что не хотели — потому что не было времени. Мы работали на скорости, на которой объяснения — это роскошь.       Он замолчал на секунду, переваривая, потом упрямо вцепился в одно:       — То есть… если эта штука упадёт… мы все…       Он не договорил.       Потому что ответ уже понял сам.       Я вырвал контроль обратно, резко, без вопроса, и сразу развернул всю чакру, что у меня была. Она ушла в клонов без остатка, пространство вокруг нас заполнилось ими плотным слоем, каждый знал свою задачу без слов. Один из них крикнул Какаши, не выбирая формулировки:       — Взрыв! Топливо — туман!       Какаши сплюнул кровь, даже не вытираясь, и рявкнул:       — Все ко мне!       Он сложил печати на рефлексе, и вода поднялась стеной, обволакивая нас, формируя купол, плотный, сжимающийся внутрь. Мои клоны тут же начали наращивать слои, добавляя ещё воду, ещё массу, ещё плотность, не жалея чакры. Я поменялся местами с Наруто. Он выдал максимум, сколько смог, его клоны встали между нами и стеной, заполняя пространство, как живая прокладка.       Огонёк коснулся тумана.       На мгновение ничего не произошло.       А потом мир стал белым.       Вспышка ударила так резко, что глаза не успели закрыться. Свет прожёг веки изнутри, и в ту же секунду вода вокруг нас вскипела. Вся толща сразу превратилась в бешеную кипящую массу: купол стал котлом, под которым одним движением развели адский огонь. Пар рванул внутрь, плотный, слепящий, живой. Он ударил в лицо, в глаза, в нос, в рот, забился в горло и обжёг дыхание так, словно лёгкие заставили вдохнуть кипяток. Воздуха больше не было. Был только жар — мокрый, липкий, режущий, от которого кожа мгновенно взвыла каждой порой.       Сакура закричала первой, но крик тут же захлебнулся, потому что вдох превратился в ожог.       — А-а-а!       Саске рядом согнулся, стиснул зубы так, что желваки проступили на скулах, но звук всё равно прорвался наружу — глухой, сдавленный, почти звериный.       Какаши попытался что-то крикнуть, собрать нас, удержать хоть какой-то порядок, но даже его голос распался в этом кипящем белом месиве.       — Держитесь!       Наруто внутри сорвался вместе с телом. Он дёрнулся рефлекторно, пытаясь уйти от жара, хотя уходить было некуда. Пар был везде: под одеждой, под повязками, в волосах, между пальцами, на языке, в глазах. Жар лез внутрь, заставлял горло сжиматься, лёгкие судорожно искать воздух и каждый раз находить только боль.       — Жжёт! — заорал Наруто, и этот крик прошёл через нас обоих, рваный, беспомощный.       Я не ответил. Не мог. Любая мысль разваливалась на куски от боли. Кожа горела так, будто её сдирали тонкими горячими слоями. Мокрая ткань стала пыткой: она липла к телу, держала жар, прижимала его к коже, не давая ни на секунду отстраниться. Я чувствовал, как мышцы сводит, как пальцы сами скрючиваются, как тело пытается вдохнуть и тут же давится, потому что внутри всё обожжено. Клоны у стенок исчезали один за другим — хлопки дыма тонули в шипении пара, но вместе с их памятью мне в голову били короткие вспышки чужой боли: лицо, обваренное за миг; глаза, которые не успели закрыться; горло, превращающееся в открытую рану. Каждый исчезнувший клон добавлял ещё один удар в сознание, и я на секунду перестал понимать, где моя боль, а где их.       Вода под ногами бурлила, пузыри лопались у щиколоток, обдавая новыми порциями жара. Сакура где-то рядом снова попыталась закричать, но вышел только сорванный хрип. Саске отшатнулся, врезался плечом в кого-то, не разбирая, где враг, где свой. Тазуна кашлял так, будто лёгкие уже выворачивало наружу. Какаши держался дольше всех, но даже его силуэт в белом пару стал ломаться, терять устойчивость.       И в следующий момент всё стало ещё хуже.       Жар не исчез. Он оборвался.       Это было страшнее, потому что тело уже успело привыкнуть к одному виду смерти — и тут смерть сменила форму.       Вакуумный удар вырвал мир изнутри. Сначала давление раздавило уши, потом внезапно исчезло всё: звук, сопротивление, воздух, даже собственный вес. Купол будто вывернуло наружу. Вода сорвалась со стенок не потоками, а целыми слоями, барьер рухнул без треска — просто перестал быть, как если бы кто-то стёр его из пространства. Всё, что находилось внутри, резко потянуло в одну точку, а потом вышвырнуло обратно с такой силой, что тело уже не успело понять направление.       Нас выбросило как мусор из взорвавшегося котла. Я потерял верх и низ, увидел землю сбоку, воду сверху, чужую руку в белом пару, обломок дерева, лицо Сакуры, и всё это мелькнуло отдельными кадрами, без связи. Потом пришёл удар. Земля врезалась в спину, выбила из груди то жалкое подобие воздуха, которое ещё оставалось, и боль вспыхнула сразу везде: ожоги на коже, горло, лёгкие, рёбра, затылок. Нас прокатило по грязи, плечо ударилось о корень, голова дёрнулась назад, и на миг всё провалилось в белый шум.       Я очнулся в теле.       Переход случился сам: в следующую секунду я уже был здесь — в горящем, мокром, разбитом теле, которое лежало на земле и пыталось вспомнить, как дышать. Всё произошло неправильно и резко, без привычного внутреннего толчка и его возмущённого «эй». Как если бы дверь между нами не открыли, а вынесли вместе с косяком, и меня выбросило наружу первым.       Саске швырнуло дальше. Он врезался боком в мокрую землю, перекатился и замер, не удержавшись даже на колене. Сакура лежала рядом, не кричала, только рот был приоткрыт, а пальцы слабо сжимали грязь, будто тело ещё пыталось за что-то зацепиться. Тазуну отбросило почти к воде; он лежал на боку, неподвижный, с руками у горла. Какаши протащило по земле дальше остальных, и он остановился лицом вниз, оставляя за собой тёмный след, который быстро расползался по мокрой грязи.       Я попытался подняться и тут же понял, что тело пока не согласно даже на эту роскошь. Каждый вдох резал изнутри, словно горло ободрали горячим песком. Кожа горела под мокрой одеждой, глаза слезились так сильно, что мир расплывался, а в ушах стоял гул, плотный и низкий, будто меня всё ещё держало внутри взрыва. Я стиснул зубы, заставил пальцы шевельнуться и позвал внутрь:       — Наруто.       Тишина.       Я моргнул, пытаясь сфокусироваться на Сакуре, на Саске, на Какаши, но взгляд расползался, цеплялся за куски картины и не собирал их в целое.       Кожа горела, лёгкие резало, каждый вдох отдавался болью в горле и груди, а тело после удара слушалось с задержкой, будто команды доходили до мышц через сломанный провод. Я попытался пошевелиться, пальцы дрогнули в грязи, и боль тут же вспыхнула по коже горячими пятнами. Внутри было тихо. Слишком тихо. Я потянулся туда, где обычно сразу натыкался на Наруто — на его злость, страх, упрямое желание подняться, — и не нашёл ничего, кроме глухой пустоты.       — Наруто, — позвал я внутрь, хрипло.       Ответа не было.       На секунду по позвоночнику прошёл холод, но я задавил его сразу. Нельзя. Не сейчас. Это уже случалось. В переулке нас тоже выбило из нормального состояния, и он не исчез навсегда. Возможно, ему просто нужно время: удар, пар, вакуум и откат клонов вырубили его глубже, чем меня. Паника сейчас бесполезна, а бесполезные реакции в такой ситуации надо душить первыми.       — Сука… опять… — прорычал я уже в подсознании, чувствуя, как кожа жжёт, будто её только что сняли и вернули обратно не на место. — Почему каждый раз мы лишаемся кожи…       Я заставил тело подняться. Медленно, с усилием, будто вместо суставов в нас налили мокрый песок. Посмотрел на руки. Кожа покрасневшая, местами уже пузырится, но не так, как в прошлый раз. Тогда было хуже. Намного хуже. Сейчас — больно, мерзко, опасно, но выживаемо. Это слово помогло. Выживаемо — значит, работаем. Боль отодвинулась в сторону — не исчезла, но стала фоном.       Я рванул к ближайшему — Сакура.       Она лежала на боку, дыхание сбитое, поверхностное. Я опустился рядом, колени скользнули по грязи, и осторожно перевернул её на спину, фиксируя шею ладонью. Быстро проверил зрачки — реакция есть. Хорошо. Дыхание есть, но слабое, с хрипом на вдохе.       — Дыши… давай… — пробормотал я, сам не заметив, как голос сорвался на злую просьбу.       Грудная клетка поднималась. Значит, проходимость хотя бы частично есть. Я наклонился ближе, очистил рот от воды и слизи, повернул голову в сторону, чтобы не захлебнулась, и коротко похлопал по щеке. Реакции почти не было, только слабый стон и дрожь пальцев. Ожоги — поверхностные, местами глубже, особенно там, где мокрая ткань прижалась к коже и удержала жар. Лишний раз не трогать. Я сорвал с неё повреждённую ткань только там, где она липла к ожогам, и прикрыл открытые участки чистыми салфетками из аптечки, не давя, не растирая, просто закрывая от воздуха и грязи.       Дальше — Саске.       Он лежал на спине, лицо перекошено от боли, дыхание резкое, но стабильное. Пульс учащённый, ощутимый. Я провёл рукой вдоль рёбер, проверяя реакцию, и он дёрнулся, стиснув зубы даже без сознательного ответа. Сознание где-то рядом. Ожоги есть, ударная травма есть, но прямо сейчас он не умирал у меня под руками.       — Живой… — коротко выдохнул я.       Тазуна.       Вот с ним было хуже. Не шиноби, не тренированное тело, не та прочность, на которую мы все уже начали слишком удобно рассчитывать. Его отбросило ближе к воде, он лежал на боку, хрипя через раз. Я подполз к нему, повернул в устойчивое боковое положение и открыл рот, проверяя, нет ли обструкции. Вода, слизь, грязь — пальцы сами вычистили всё лишнее. Я аккуратно запрокинул голову, открывая дыхательные пути, и нажал на грудную клетку коротко, не как при полноценной реанимации, а как стимуляцию, чтобы тело вспомнило вдох.       — Давай… давай…       Он дёрнулся, судорожно вдохнул и закашлялся, резко, мокро, с таким звуком, от которого у меня самого свело горло. Есть. Оставить на боку. Не дать захлебнуться. Живёт.       Какаши.       Он уже пытался подняться.       Конечно, пытался. Потому что шиноби, сенсей, герой, клинический идиотизм в терминальной стадии — нужное подчеркнуть. Я подхватил его под плечо и тут же прижал обратно, не давая даже сесть. Он был в крови, в ожогах, с разбитым лицом и дыханием, которое держалось на одной упрямой воле. После того, что сделал с ним Забуза, попытка встать выглядела не храбростью, а заявкой на премию имени самых тупых смертей.       — Не вставай… — сказал я жёстко. — Умрёшь.       Я быстро осмотрел его снова: лицо в хлам, кровь во рту, дыхание тяжёлое, грудная клетка реагирует плохо, живот всё ещё вызывает больше вопросов, чем ответов. Внутренние повреждения очень вероятны. Но прямо сейчас я не мог вскрыть его взглядом и починить всё, что сломано. Сейчас главное — дыхание, положение, запрет на лишнее движение.       — Сосредоточься на дыхании, — коротко бросил я. — Просто дыши. Остальное потом.       Какаши будто попытался ответить. Губы шевельнулись под кровью, горло выдало короткий хрип, но слов уже не получилось. Взгляд на миг сфокусировался на мне — мутный, тяжёлый, всё ещё упрямый до идиотизма, — а потом поплыл. Плечо под моей ладонью расслабилось слишком резко, голова чуть ушла в сторону, и тело наконец перестало спорить с реальностью.       Он отключился.       Краем глаза я поймал движение и сразу повернулся.       Мозг на секунду отказался собирать увиденное в человека. На меня шло тело с распоротым правым боком. Рёбра белели под лоскутами кожи; между ними ходили межрёберные мышцы, и глубже, под ними, влажно вздрагивало лёгкое.       Лопатка торчала из спины, плечевой сустав держался на обрывках мышц и всё равно двигал рукой. Красные волокна тянулись к костям, слипались, натягивались новыми слоями. Кожа ползла следом — тонкая, бесцветная, ещё прозрачная над сосудами. На каждом шаге свежая ткань рвалась по швам и тут же стягивалась обратно.       Левая половина лица отсутствовала почти до челюсти. Я видел скуловую дугу, открытую глазницу, обнажённые зубы. Из пустоты уже собиралось новое лицо: сначала наливались мышцы вокруг рта, потом по кости потянулись сосуды, поверх них легла влажная кожа.       Глаз уже был на месте — целый, блестящий.       И смотрел прямо на меня.       Забуза.       Он выжил.       Я застыл на долю секунды: картина сложилась слишком быстро и слишком точно. Это уже не бой. Здесь диагноз ставится без анализов и надежд на слабое место.       Мы проиграли.       Я не смогу его одолеть.       Мы не сможем.       Даже Курама здесь ничем не поможет. Забуза просто убьёт. Одним рывком, одним движением.       Он шёл молча и спокойно, отчего становилось только хуже. Каждый шаг был ровным, уверенным, будто расстояние между нами уже не имело значения. Вода и кровь стекали с него вниз, мышцы на лице продолжали срастаться, кожа натягивалась поверх нового мяса, а он смотрел так, словно всё это было раздражающей задержкой перед делом.       Я сделал шаг вперёд, перехватывая внимание на себя. Не потому что был готов. Не потому что был уверен. Просто если он сейчас выберет Сакуру, Саске, Тазуну или Какаши, я уже не успею ничего сделать.       Горло саднило, голос вышел хриплым, но достаточно громким.       — Да кто ты, блять, такой?       Он продолжил идти с прежней скоростью, словно разговора вообще не предусматривалось. Шаг — ровный, уверенный, как метроном. И в этой уверенности было больше угрозы, чем в любой технике.       Я нырнул внутрь резко, как в холодную воду, и шум сразу ударил в голову. Клоны уже спорили, перебивая друг друга, цепляясь за детали, как за улики.       — Начнём с простого, — сказал один, не оборачиваясь. — Где меч?       — Какой? — отозвался другой, хотя ответ был очевиден.       — Кубикирибочо, — отрезали ему. — У него его нет.       Пауза. Короткая, но важная.       — Он даже не пытается его компенсировать.       — Потому что он на него не рассчитывает, — подхватили сразу.       Я сжал зубы.       — Хорошо. Дальше.       — Винтовки, — сказал кто-то.       — Да, — сразу несколько голосов. — Огнестрел.       — В этом мире его нет.       — Возможно, из другой страны.       — Или он принёс концепт с собой, — уточнили.       Я кивнул сам себе.       — Дальше.       — Стиль боя, — коротко бросили.       — Не шиноби, — сразу.       — Вообще не шиноби.       — Муай-тай, — сказал один.       — Он не использует чакру, — добавили. — Он дерётся телом.       Я провёл рукой по лицу.       — Речь.       — «Магия», — сразу.       — Да, — кивнули. — Он так называет чакру.       — Как чужой, — уточнили.       — Как человек, который не вырос в этом.       Я сжал кулак.       — Регенерация.       Тишина стала тяжелее.       — Он должен был умереть, — сказал один.       — Несколько раз, — добавили.       — Техника тысячи птиц.       — Взрыв.       — Это бессмертие.       Я почувствовал, как внутри становится холоднее.       — Психология.       — «Монстры в телах детей», — повторили.       — Это не мышление шиноби, — тихо сказали. — Это взгляд человека со стороны.       Я почувствовал, как всё складывается.       — И последнее, — сказал я.       Тишина.       — «Солнцепёк».       — Да.       — Он не придумал это слово.       — Он его знает.       — Как вещь.       — Как военную машину.       — Как что-то, что уже существует.       — Он не из этого мира.       — Нет.       — Он из нашего мира.       Наступила долгая пауза. Никто не говорил вслух — уже не нужно было. Но мысль пошла дальше.       — Язык.       — Да.       — Русское название.       Короткая тишина.       — Тогда проверка.       — Какая?       — Простая.       — То, что знают все.       Я сжал зубы.       — Песня.       — Да.       — Самая базовая.       — Если он из нашего мира — он узнает.       Я вынырнул наружу, перехватывая контроль. Боль ушла на фон — сейчас это неважно. Он шёл. Спокойно. Ровно.       Мне нужно было не остановить его силой. Я сделал шаг вперёд. Голос сначала сорвался, сухо, непривычно, но я дожал.       — Расцветали яблони и груши…       Здесь это звучало неправильно. Слишком чуждо.       Он сделал шаг. И не завершил его.       Я продолжил, уже ровнее:       — Поплыли туманы над рекой…       Он остановился на полушаге: что-то внутри не дало закончить движение. Тишина потяжелела.       Голова чуть повернулась. На эту долю секунды он перестал быть тем, кто шёл нас убивать.       Я не остановился. Если уже начал — нужно довести до конца, пока это работает. Голос выровнялся сам, будто тело вспомнило, как это делается.       — Расцветали яблони и груши…       Поплыли туманы над рекой…       Выходила на берег Катюша,       на высокий берег, на крутой…       Он останавливается. Рука опускается. Плечи чуть проседают.       Я не даю паузе сломаться:       — Выходила, песню заводила,       про степного, сизого орла…       Тишина становится плотнее.       — Про того, которого любила,       про того, чьи письма берегла…       Он уже не смотрит на меня. Куда-то мимо.       Я делаю ещё шаг.       — Ой, ты песня, песенка девичья,       ты лети за ясным солнцем вслед…       И бойцу на дальнем пограничье…       И он сам, хрипло, почти неосознанно, заканчивает:       — …от Катюши передай привет.       Забуза стоял передо мной уже не так, как раньше. Его взгляд держался на мне, но в нём больше не было той прямой, тупой готовности убить. Там появилось другое — узнавание.       — Кто ты такой? — спросил он глухо.       Я не ответил. Вся команда была на грани, у меня не было времени на разговоры. Я покосился на Тазуну, который точно умрёт, если ему прямо сейчас не оказать помощь.       Забуза проследил за моим взглядом. Посмотрел на Какаши, на Саске, на Сакуру, на Тазуну. Оценил нас всех быстро, холодно, без жалости. Он снова посмотрел на меня. Потом коротко кивнул.       — Потом, — сказал он.       И развернулся.       Я собрал остатки чакры буквально по крошкам. Просто сгрёб всё, что ещё отзывалось внутри. Земля под руками дрогнула, поднялась неровно, с хрипом, будто даже ей было больно, и через несколько секунд передо мной появилась грубая телега: кривоватая, тяжёлая, с низкими бортами, но достаточно прочная, чтобы не развалиться на первом корне. Другого варианта у нас не было. Я начал сгружать туда команду, одного за другим, стараясь не думать о том, как они стонут, когда я их двигаю.       Тащить оказалось хуже, чем я думал. Телега цеплялась за землю, колёса, слеплённые из чакры и грунта, проваливались в мокрую почву, каждый рывок отдавался в обожжённой коже и рёбрах. Я шёл вперёд, в лес, почти на одном упрямстве, потому что останавливаться было нельзя. За спиной тихо стонала Сакура, где-то хрипел Тазуна, Какаши очнулся и пару раз пытался что-то сказать, но я только рыкнул, чтобы он молчал и экономил силы.       Люди нашли нас уже в лесу. Сначала я услышал голоса, потом треск веток и увидел несколько фигур, бегущих со стороны деревни или ближайших домов — видимо, на звук взрыва. Они остановились резко, когда увидели телегу, кровь, ожоги и наши лица, но один из мужчин вдруг вскрикнул имя Тазуны и бросился вперёд. Этого хватило, чтобы остальные тоже пришли в движение. Вопросы посыпались сразу, но я не отвечал, только показал на раненых и выдавил, что им нужно безопасное место, вода, чистая ткань и крыша над головой. Люди переглянулись, испугались ещё сильнее, но не отступили.       Дальше стало немного легче. Двое подхватили телегу сзади, ещё один пошёл впереди, расчищая путь и показывая дорогу. Женщина держалась рядом с Сакурой, всё время повторяя что-то тихое, успокаивающее, хотя сама дрожала не меньше. Тазуну они узнали окончательно, и это всё изменило: страх никуда не делся, но вместо растерянности появилась цель.       И тут внутри начало греметь.       За первым глухим хлопком пришёл второй, затем сразу несколько. Клоны. Они исчезали один за другим, и каждое исчезновение било мне в голову чужим куском жизни. Воспоминания не приходили аккуратно, как после обычной тренировки. Они врезались сразу, грязно, с эмоциями, с обрывками страха и чужой боли, с последним ощущением каждого клона перед тем, как его разорвало или просто смяло откатом. Я попытался удержаться. Сцепил зубы, вцепился пальцами в край телеги, но память продолжала валиться внутрь. Не потоком — обвалом. Мысли клонов накладывались на мои, чувства цеплялись друг за друга, и в какой-то момент я уже не понимал, где заканчивается моё тело и начинается их последний испуг. Голова налилась свинцом, тяжёлым и горячим, будто череп изнутри залили расплавленным металлом и оставили застывать. В ушах зашумело, свет в окнах поплыл, дома впереди вытянулись тёмными пятнами между деревьями, а голоса людей стали далёкими, ватными, почти ненастоящими.       Я увидел вдали эти дома — низкие, тёмные силуэты между стволами, с тусклым светом в окнах, который в тот момент показался чем-то почти нереальным. Безопасность. Или хотя бы её слабая имитация. Я успел сделать ещё пару шагов, почувствовал, как телега за спиной дёрнулась на очередном корне, и внутри лопнул ещё один клон. Последний удар пришёл прямо в центр мысли, коротко и беспощадно. Я уже не упал в темноту — меня туда просто выключило, без красивого провала и последних слов, будто кто-то щёлкнул рубильником.

***

      Кайдо ударил сверху.       Я успел выставить блок, но его деревянный кунай врезался в мой с такой силой, что пальцы онемели. Ещё шаг назад — и пятками я почувствовал край тренировочного круга.       — Всё? — спросил он.       Он тяжело дышал и улыбался. Высокий, широкоплечий, Кайдо всегда казался старше нас всех. Тёмные волосы падали ему на серые глаза, а тонкий белый шрам на подбородке делал улыбку немного кривой. Он говорил, что получил этот шрам в драке со старшими учениками. Я знал, что он свалился с забора.       — Ты слишком много разговариваешь, — ответил я.       Кайдо снова рванулся вперёд.       Он любил прямые атаки. Быстрые, тяжёлые, без пауз. Большинство учеников отступало перед ним, пока не оказывалось за пределами круга. Я тоже отступил — ровно настолько, чтобы он поверил, будто загнал меня.       Его правое плечо дрогнуло.       Я нырнул под удар, подставил ногу ему под щиколотку и толкнул в спину.       Кайдо рухнул в песок.       — Сора! Кайдо! — голос Хисао-сэнсэя прозвучал раньше, чем я успел поставить ему кунай к горлу. — Достаточно.       Я убрал оружие и протянул Кайдо руку. Он посмотрел на неё, потом на меня.       — Ты жульничаешь.       — Это не жульничество, а использование местности.       — Да это же одно и то же.       Он схватил меня за запястье и поднялся, стряхивая песок с формы.       Хисао-сэнсэй стоял у края круга, сцепив руки за спиной. Он был сухим, невысоким мужчиной с короткими русыми волосами и усталым лицом. Его светлые глаза редко менялись в выражении: одинаково холодно он смотрел и на тех, кто попадал в цель, и на тех, кто промахивался.       — Завтра не опаздывать, — сказал он. — Выпускной экзамен начнётся с рассветом. Тот, кто не способен вовремя прийти в академию, не способен быть шиноби.       Он развернулся и ушёл в здание.       Во дворе пахло мокрым деревом, потом и морским бризом. Кто-то продолжал бросать кунаи в столб, хотя занятие закончилось. Кто-то уже в третий раз пересказывал, как завтра уложит всех за пару ударов.       Я посмотрел на солнце.       До разгрузки второй лодки оставалось меньше часа. Я рванул вперёд.       — Ты куда так несёшься? — Кайдо поймал меня за рукав.       Я высвободился и поправил учебный протектор на лбу.       — Домой, — ответил я.       — Врёшь.       — Тогда к девушке.       Кайдо скривился.       — Ты совсем не умеешь врать.       Я усмехнулся и побежал дальше. Он, конечно, побежал следом.       — Завтра экзамен, — сказал он. — А ты опять сбегаешь на пристань.       — Там я хотя бы могу деньги заработать. Да и хоть где-то я чувствую своё превосходство над тобой.       — Не всё так плохо, ты же смог один раз меня победить.       — Два.       — Второй не считается. Я поскользнулся.       — На сухом песке?       Я рассмеялся. Кайдо сразу нахмурился, будто именно этого и добивался, но уголок его рта дрогнул.       — Завтра на экзамене тебе песок уже не поможет, — сказал Кайдо.       — Откуда тебе знать? Может, я ночью натаскаю его на полигон.       — Тогда будешь и побитым, и грязным.       — Значит, тебе придётся тащить меня домой. Мать увидит — хоть посмеётся.       Кайдо сбился с шага.       Улыбка ещё держалась у меня на лице, когда я понял, что сказал, я отвернулся к дороге и пнул попавшийся под ногу камешек. Тот прокатился по пыли и застрял у обочины.       Мать не смеялась уже много месяцев. Изредка смех всё же прорывался — короткий, тихий. Она сразу прикрывала рот ладонью, плечи начинали вздрагивать, и через пару секунд смех срывался в кашель. Потом она смотрела на меня поверх пальцев и улыбалась. Виновато. Словно это мне приходилось её успокаивать.       — Как она сегодня? — спросил Кайдо.       — Лучше.       Ложь прозвучала легко. Я давно научился произносить её так, чтобы никто не цеплялся.       Кайдо посмотрел на меня сбоку, но спорить не стал. За это я был ему благодарен.       Мы вышли на улицу, ведущую к рынку. Туман здесь был гуще: он полз между домами, цеплялся за низкие крыши, прятал дальние фонари. С моря тянуло солью и рыбой. В таких местах всегда казалось, будто деревня стоит не на земле, а на чём-то зыбком, готовом уйти под воду.       Я ускорил шаг. До пристани оставалось ещё несколько кварталов, а солнце уже почти скрылось за крышами.       — Мне пора, — сказал я.       Кайдо кивнул.       — Завтра не вздумай опаздывать.       — Не опоздаю.       — Я серьёзно, Сора.       Я посмотрел на него.       — Я тоже.       Он хотел добавить что-то ещё, но вместо этого только махнул рукой и ушёл. Его высокая фигура быстро растворилась в тумане между домами.       Я побежал к пристани.       С каждым шагом запах моря становился сильнее. Соль, мокрое дерево, рыба, гниющие водоросли в узких каналах. Я знал этот запах лучше, чем запах нормальной еды.       На пристани уже кричали.       — Кагэцу! — донеслось от лодок. — Ты решил, что я буду ждать тебя до ночи?       Старик Мацуда стоял по колено в воде у причала и придерживал верёвку, которой была привязана лодка. Он был невысоким, но широким, с сутулой спиной и седой бородой, пропахшей табаком. Левый глаз у него помутнел от старой травмы, а правый видел всё — особенно чужие ошибки.       — Я пришёл, — крикнул я.       — Вижу. Бери ящики.       Я спрыгнул на палубу.       Первый ящик оказался тяжелее, чем выглядел. Доски намокли, рыба внутри лежала под колотым льдом, и ледяная вода тут же потекла по рукавам. Я подхватил груз, донёс до склада, вернулся за следующим.       После пятого ящика заболела спина.       После десятого пальцы начали неметь.       После пятнадцатого я перестал обращать внимание на боль.       Рядом работали взрослые. Никто из них не спрашивал, почему ученик академии вместо подготовки к выпускному таскает рыбу до темноты. Их это не касалось.       Когда над водой зажглись фонари, Мацуда бросил мне в ладонь несколько монет.       Я пересчитал их сразу.       — Здесь меньше.       — Ты опоздал.       — На несколько минут.       — Вот эти минуты и вычел.       Я сжал монеты.       — Мы договаривались…       — Мы договаривались, что ты работаешь, а не споришь со мной.       Старик отвернулся и пошёл к следующей лодке.       Я постоял ещё секунду, потом убрал деньги в карман.       Спорить с ним было бесполезно. Даже если бы я доказал, что он неправ, он всё равно не заплатил бы.       На рынке оставались только те лавки, которые закрывались позже всех. У одной торговали остатками риса, у другой — сушёными водорослями и дешёвыми овощами. Я долго выбирал, пересчитывая монеты в кармане, потом купил маленький мешок риса и две связки водорослей. Затем я подошёл к дому со знаком змеи на вывеске.       Аптекарь был худым мужчиной с редкими седыми волосами и круглыми очками. Он посмотрел на мои мокрые рукава, потом на деньги.       — Для матери?       Я кивнул.       Он положил порошок на прилавок.       — Это ненадолго.       Я взял пакет, положив монеты на доску.       — Знаю, спасибо.       Аптекарь ничего не ответил. Я вышел на улицу, прижал лекарство к груди и побежал домой.       К ночи туман стал плотнее. Он стелился по мостовой, забирался под сандалии, скрывал дома по обе стороны улицы. Фонари светили мутными кругами, и в каждом таком круге мне на миг казалось, что я опоздал.       Дом встретил меня тишиной.       Я закрыл дверь осторожно, но из комнаты всё равно донёсся кашель.       — Мам, я вернулся.       — Сора?       Я поставил покупки на стол и заглянул в комнату. Она лежала у окна под двумя одеялами, хотя в комнате было жарко. Мою мать звали Натсуми. Болезнь сделала её худой, почти невесомой, с резкими скулами и бледной кожей. Длинные чёрные волосы, когда-то густые, она теперь собирала в слабый узел. Только глаза не изменились — мягкие, серо-зелёные, как у меня. И слишком внимательные.       Она попыталась приподняться.       — Не вставай, — быстро сказал я. — Я сам.       — Иди сюда.       — Мам, тебе нужно лежать.       — Сора.       Она сказала это тихо, но я всё равно подошёл.       Мать взяла меня за запястье. Её пальцы были холодными и тонкими, но держала она крепко. Потом потянула меня к себе, и я неловко опустился на колени возле кровати.       — Покажи руки.       — Ничего с ними не случилось.       Она посмотрела на меня так, что спорить стало бессмысленно.       Я разжал кулаки.       На ладонях оставались красные полосы от верёвок, мозоли от ящиков и ссадины. Мать провела большим пальцем по коже так осторожно, будто боялась причинить мне боль, затем взяла обе мои руки в свои и начала медленно разминать пальцы.       — Ты опять работал на пристани? — спросила она.       — Я просто немного помог Мацуде.       — Ты не должен был.       — Зато принёс рис. И лекарство.       Я кивнул на стол, будто этим всё объяснялось.       Мать посмотрела туда, потом снова на меня. Её глаза блестели, но она не плакала.       — Ты думаешь, я не вижу, как ты устаёшь?       Я хотел отшутиться, но не смог.       Она притянула меня ближе и обняла. Ей пришлось приложить усилие, чтобы поднять руку мне на плечо, и от этого у меня внутри что-то сжалось.       — Ты мой сын, — прошептала она. — Мне больно видеть, как ты из-за меня перестаёшь быть ребёнком.       — Но тебе нужны лекарства.       — Мне нужен ты.       Я уткнулся лбом ей в плечо. Оно было узким и тёплым, несмотря на холодные руки.       — Я справлюсь, мам, — сказал я. — Ещё немного. Завтра экзамен, потом будут миссии. Я стану генином, и всё изменится.       Она молчала, гладя меня по волосам.       — Я знаю, что ты сильный, — наконец сказала она. — Но сильным тоже бывает страшно. И сильным тоже можно попросить о помощи.       — Я не боюсь.       — Конечно, боишься.       Я поднял голову.       Мать улыбнулась — слабой, но настоящей улыбкой.       — И это нормально. Я всё равно люблю тебя. Слышишь? Не за то, что ты приносишь деньги. Не за то, что хочешь стать шиноби. Просто потому, что ты мой Сора.       В горле стало тесно.       Я отвернулся к столу, чтобы она не увидела моего лица.       — Я поставлю воду, — сказал я.       — Хорошо. Но сначала посиди со мной ещё немного.       Я остался.       Потом развёл лекарство, приготовил рис и дождался, пока мать съест хотя бы несколько ложек. Когда она уснула, я ещё долго сидел рядом с её кроватью, слушая неровное дыхание.       Завтра я должен был победить.

***

      В себя я пришёл уже во внутреннем мире. Не сразу понял, лежу я или стою, потому что тело снаружи больше не отвечало, а внутри всё казалось слишком тихим после криков, взрывов, кипящей воды и этого грёбаного, в очередной раз, тумана.       Наруто был рядом. Живой, настоящий, никуда не исчезнувший. Я понял это не сразу — сначала просто увидел его силуэт, хмурый взгляд, привычно напряжённые плечи, а потом внутри что-то медленно отпустило. После той тишины, пустоты, где он не отвечал, одно его присутствие било сильнее любых слов. Он не орал, не спорил, не пытался шутить, и от этого становилось даже страннее. Обычно Наруто ощущался как маленький пожар в комнате с деревянными стенами: шум, движение и вечная готовность что-нибудь сделать прямо сейчас, желательно с разбегу. А тут он просто сидел рядом, непривычно тихий, и косился на меня так, будто пытался придумать, как сказать важное и не облажаться.       — Эй, Макс… ты это, ложись уже, — буркнул он, почесав затылок. — У тебя вид такой, будто тебя сварили, уронили и ещё сверху пнули.       — Очень точный диагноз, доктор Узумаки, — выдохнул я.       — Потом умничай, — хмыкнул он уже тише. — Сейчас спи. Я сам остальным займусь.       Я не стал спорить. Лёг, чувствуя, как усталость наваливается уже не на мышцы, а глубже, на саму способность думать: Забуза, «Катюша», Солнцепёк, пули, регенерация — всё смешалось в один тяжёлый ком, и через секунду меня просто выключило.       Потом темнота медленно поредела, словно снаружи прибавили свет. Я открыл глаза, не сразу понял, где лежу, и медленно поднялся, оглядываясь. Внутренний мир был тихим, будто его тоже придавило усталостью. Где-то дальше виднелись очертания нашего штаба, тёмный силуэт на фоне солнца, рядом — фонтан, лавочки, аккуратные кусты, всё то, что клоны успели наделать, пока мы снаружи пытались не умереть. Выглядело уютно.       Я сел окончательно, провёл рукой по волосам, посмотрел на небо ещё раз и тихо выдохнул.       — Как долго я спал?..       Я посмотрел на экран. Снаружи мы были в обычной деревенской комнате — тесной, тёплой, пахнущей деревом, травами и влажной тканью. Стены местами потемнели от времени, штукатурка пошла мелкими пятнами, у окна стояла простая рама с мутноватым стеклом, через которое пробивался мягкий дневной свет. Никакой больницы, никаких нормальных инструментов, никаких чистых белых простыней. Просто низкий стол, миска с водой, сложенные тряпки, бинты, старый матрас и это ощущение сельского дома.       Рядом с Наруто сидела девушка и аккуратно перевязывала ожоги. Двигалась осторожно, без суеты, но умело: пальцы держали ткань мягко, не давили лишний раз, и каждый новый виток бинта ложился ровно, будто она уже не первый раз помогает раненым. У неё были длинные тёмные волосы с холодным синеватым отливом, прямые, тяжёлые, падающие ниже плеч и частично закрывающие щёку. Лицо спокойное, мягкое, с тонкими чертами, тёмными глазами и выражением человека, который старается не показывать тревогу, чтобы не напугать того, кому помогает. На ней была светло-розовая одежда с высоким красным воротником, простая, домашняя.       — Больно? — спросила она тихо, затягивая бинт на предплечье.       Наруто дёрнул плечом, попытался улыбнуться и тут же поморщился, потому что улыбка, как выяснилось, тоже могла тянуть кожу.       — Не-а. Почти не больно, — сказал он слишком бодро, чтобы это звучало правдоподобно.       Девушка подняла на него взгляд. Не строгий, но такой, от которого даже Наруто на секунду перестал изображать героя.       — Если больно, лучше сказать. Тогда я перевяжу слабее.       — Ну… чуть-чуть больно, — признался он, почесал затылок свободной рукой и тут же получил от неё мягкий, но быстрый взгляд на эту руку. — Ладно, не трогаю, не трогаю.       Она едва заметно улыбнулась, снова склонилась к повязке и продолжила работу. Наруто сидел на месте непривычно тихо, хотя по лицу было видно, что его распирает от вопросов. Он терпел примерно десять секунд, что для него в текущем состоянии можно было считать выдающимся достижением.       — А ты здесь живёшь? — спросил он наконец. — В этой деревне?       — Да, — ответила она, не поднимая головы. — Мой дом недалеко отсюда. Когда услышали взрыв, люди побежали к берегу. Потом вас принесли сюда.       — А-а… — Наруто посмотрел в сторону двери, будто только сейчас вспомнил, что мы вообще не сами сюда пришли. — Значит, это вы нас спасли?       — Скорее, помогли дотащить, — спокойно поправила она. — Спасали вы себя сами.       Наруто на секунду замолчал. Девушка заметила это, но не стала давить. Она сменила тряпку, проверила, нет ли новых следов крови.       — Твои друзья тоже живы, — сказала она, словно отвечая на вопрос, который он не успел задать. — Им помогают в соседних комнатах.       Наруто сразу поднял голову, и в этом движении снова мелькнул тот самый упрямый страх, который он пытался спрятать за бодростью.       — Сакура-чан? Саске? Какаши-сенсей?       — Живы, — повторила она мягко. — Но им нужен отдых. И тебе тоже.       Он кивнул, но почти сразу нахмурился, будто только сейчас вспомнил ещё одну важную деталь.       — А Тазуна-сан? Он тоже жив?       Девушка замерла меньше чем на вдох, но я это увидел. Пальцы, которые до этого спокойно расправляли край бинта, вдруг сжались, ткань пошла складкой, а взгляд опустился ниже, будто она пыталась спрятать то, что уже вылезло наружу. Лицо осталось нарочито спокойным, но в этом спокойствии появилась трещина: губы напряглись, плечи едва заметно поднялись, дыхание стало тише, осторожнее. Она не сразу ответила, и Наруто это заметил.       — С ним сейчас врач, — сказала она наконец. — Ему досталось сильнее, чем вам.       Наруто смотрел на неё уже иначе. Не как на девушку, которая просто перевязывает ему руки, а на человека, у которого в этих словах было слишком много личного. Он чуть наклонил голову, неуверенно, будто боялся наступить туда, куда не надо.       — Он… кто он тебе?       Она медленно подняла глаза. На этот раз улыбки не было совсем.       — Мой отец.       Наруто сразу сник. Плечи опустились, взгляд метнулся в сторону, потом обратно, и на лице появилось неловкое детское сожаление. Он явно не хотел лезть в больное место, просто спросил — и попал точно туда, где было хуже всего. Несколько секунд он молчал, шевеля пальцами на перевязанной руке, потом тихо выдохнул и попытался выпрямиться, явно не зная, как правильно поддерживать людей.       — Он крепкий, — сказал Наруто, уже без привычной громкости. — Правда. Он столько прошёл, чтобы добраться сюда, значит, просто так не сдастся. А мы… мы тоже не дадим ему сдаться, даттебаё.       Девушка посмотрела на него внимательно. Не так, как до этого, когда следила за повязками, а глубже, словно пыталась понять, говорит он это просто из доброты или действительно верит. Наруто, конечно, верил. У него это иногда было написано на лице так крупно, что оставалось только удивляться, как он до сих пор не научился пользоваться этим как оружием.       — Спасибо, — сказала она тихо.       Наруто смутился, потянулся к затылку, но вовремя вспомнил про её запрет трогать повязки и замер на полпути, неловко опустив руку.       — Да я… ну… это правда.       Она закончила перевязку, ещё раз проверила края бинтов, словно боялась, что если отведёт взгляд слишком рано, всё разойдётся обратно, и только потом осторожно помогла Наруто лечь на кровать. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она мягко положила ладонь ему на плечо и покачала головой.       — Отдыхай. Сейчас это лучшее, что ты можешь сделать.       Он хмыкнул, хотел возразить по привычке, но усталость оказалась сильнее упрямства. Внешний мир потянулся, поплыл, и уже через секунду Наруто сорвался внутрь, ко мне.       Во внутреннем мире он появился резко, почти влетел, огляделся и сразу уставился на меня так, будто ожидал увидеть если не труп, то что-то близкое к нему. Я сидел на диване, всё ещё пытаясь собрать голову после провала, и поднял на него взгляд.       — Макс, ты как?       — Жив. Цел. Орёл, — ответил я, проводя рукой по лицу. — Лучше скажи, что произошло после того, как я отрубился. И ещё лучше — начни с того, когда ты сам отключился.       Наруто замялся, отвёл взгляд к фонтану, к кустам, куда угодно, только не на меня, и я сразу понял, что ответ мне не понравится. Он почесал затылок, но без привычной дурашливости; пальцы прошлись по волосам и застыли, будто он сам не знал, куда их деть.       — В куполе, — сказал он наконец. — Когда всё это… кипело.       Я медленно выпрямился.       — В куполе?       Наруто кивнул и сжал губы.       — Я держался. Правда держался. Там жгло так, что я вообще уже ничего не понимал. Я пытался тебя звать, пытался не отключаться, потому что Сакура-чан, Саске, Какаши-сенсей… все были там. Но потом в какой-то момент всё просто потухло. Как будто мне по голове дали.       Он опустил взгляд, явно ожидая, что я сейчас начну орать. Я не начал. Орать хотелось, но не на него.       — Когда нас уже тащили, — продолжил он тише. — Я сначала вообще не понял, где мы. Тело болело, вокруг люди, телега, кто-то кричит, ты еле держишься. Я хотел взять управление, но… — он поморщился и сжал кулаки. — Не смог нормально. Меня шатало даже здесь. Тогда я сказал тебе отдохнуть. Ну… помнишь?       — Помню.       — А потом ты лёг, и я тоже почти сразу отрубился, — Наруто виновато втянул голову в плечи. — Очнулся уже тут. Когда нас принесли в эту комнату. Я не знаю, сколько прошло.       Я молча смотрел на него пару секунд, переваривая услышанное. Значит, в куполе его вырубило раньше, чем я понял. Потом он всплыл на короткий промежуток, дотянул до момента, когда я лёг, и рухнул следом. Никакой стабильной передачи контроля, никакой страховки. Просто два идиота на одном разбитом теле, которые по очереди выключались от перегруза.       Наруто снова почесал затылок и буркнул:       — Я честно пытался.       — Знаю, — сказал я коротко.       Он наконец посмотрел на меня, настороженно, будто не сразу поверил, что выговора не будет.       — Правда?       — Правда. Если тебя выключило в том котле, это не потому, что ты слабый. Это потому, что нас там почти сварили, потом взорвали и сверху добили откатом клонов. Удивительно не то, что ты отключился. Удивительно, что мы оба ещё разговариваем.       Я медленно провёл рукой по лицу.       — Значит, нас дотащили уже без нашего участия. Прекрасно. Просто великолепно. Отряд шиноби, один джонин, три ребёнка, один врач в голове, и в итоге нас спасли деревенские мужики.       Наруто слабо хмыкнул, но улыбка не удержалась. Он сел рядом на край дивана и посмотрел на свои ладони, хотя здесь на них не было ни ожогов, ни бинтов.       — Мы сильно облажались?       Я выдохнул, откинулся назад и посмотрел на солнечное небо внутреннего мира.       — Мы выжили. Но если честно, Наруто, у меня сейчас слишком много вопросов и мало сил, чтобы делать вид, что всё нормально.       Он кивнул, на удивление спокойно, и впервые за долгое время не стал спорить.       Я вообразил тетрадь, тяжёлую, с плотной обложкой, и она легла мне на колени так естественно, будто всегда здесь была. Следом появилась ручка, и я начал записывать всё, что произошло с нами за последние дни: миссия, Тазуна, странные шиноби, кислота, лодка, взрыв, пули, туман, Забуза, который не был Забузой, «Солнцепёк», ожоги, песня, провал. Я писал не красиво, а так, как пишут рабочие заметки после смены, когда важно не забыть детали, пока мозг ещё держит последовательность.       Наруто сел рядом, какое-то время смотрел на тетрадь, потом буркнул:       — Ты всё время в книгах проводишь.       Я даже не поднял головы.       — Книги не пытаются нас убить.       Я продолжил писать, пока не дошёл до момента, где всё оборвалось. До нашей отключки. И вот там рука сама замедлилась. Я перечитал строку один раз, второй, потом выдохнул и понял, что формулировка «мы устали и вырубились» слишком простая. Неправильная. «После боя мы почти полностью исчерпали чакру».       Я вообразил ещё одну книгу — ту самую, которую успел скопировать, когда изучал библиотеку академии. Она появилась рядом. Я открыл нужный раздел и быстро пробежал глазами по тексту, уже понимая, что ищу.       — Смотри, — сказал я, повернув книгу к Наруто. — Истощение чакры описывают почти как острую энергетическую недостаточность организма. Чакра участвует в поддержании базовых функций тела: мышечного тонуса, работы нервной системы, реакции сосудов, дыхательного ритма, терморегуляции. Когда запас падает ниже критического уровня, начинаются провалы памяти, потеря ориентации, обморок.       Я провёл пальцем ниже по странице и продолжил уже медленнее, потому что следующий абзац нравился мне ещё меньше.       — При глубоком истощении чакры возможна полная потеря сознания, остановка компенсаторных реакций и переход в состояние, похожее на кому. Пульс становится нестабильным, дыхание поверхностным, тело перестаёт нормально удерживать температуру, а повреждённые ткани почти не восстанавливаются. Если истощение сопровождается травмами, ожогами, кровопотерей и перегревом, риск смерти резко растёт.       Наруто смотрел на книгу уже без прежнего недовольства. Я закрыл её не сразу, ещё раз задержавшись на строке про потерю сознания, и только потом тихо выдохнул.       — Вот почему мы оба вырубились. Я забрал остатки на телегу, клоны, барьер, всё подряд. А когда отключился я, ты остался один держать тело почти без чакры. Оно не выдержало.       Наруто молчал, и это молчание было не обидой, а пониманием. Я снова посмотрел в тетрадь и поставил рядом с записью короткую пометку: «Критическое истощение чакры. Повторять нельзя». Учитывая наш образ жизни, звучало оптимистично до идиотизма, но хоть где-то надо было начать.       Наруто долго смотрел на пометку в тетради, потом нахмурился, с трудом выстраивая мысль. Он почесал затылок, бросил взгляд на книгу, потом на меня и осторожно спросил, явно боясь сказать глупость.       — А если оставить где-нибудь здесь запас чакры? Ну… чтобы такое не повторилось?       Я замер. Просто застыл на месте, глядя на него, а потом медленно хлопнул себя ладонью по лбу.       — Гениально.       Наруто моргнул.       — Что?       — Гениально, говорю. Точно. Клоны.       Я резко выпрямился, схватил тетрадь и начал писать уже быстрее, пока мысль не расползлась. Всё было на поверхности, настолько очевидно, что становилось даже обидно. Клоны не обязаны быть только разведкой, охраной или способом устроить внутренний строительный подряд с фонтаном и кустами. Они сами по себе — вложенная чакра, отделённая от основного тела и удерживаемая техникой. Если правильно отменить клона, часть затраченной чакры возвращается обратно вместе с опытом и ощущениями. Не вся, конечно, потери неизбежны, но в критический момент даже часть — это разница между «отключились» и «ещё дышим».       — Смотри, — сказал я, быстро выводя схему. — Когда мы создаём клона, мы вкладываем в него чакру. Пока он существует, эта чакра не в основном теле. Но при отмене техники часть возвращается. Значит, если заранее держать здесь несколько клонов не для боя, а как резерв, то при критическом истощении мы можем их распустить и получить обратно хотя бы минимальный запас.       Наруто уставился на схему, потом на меня, и лицо у него стало опасно довольным.       — То есть я придумал умную штуку?       — Не привыкай, — буркнул я, не отрываясь от записи. — Но да. В этот раз ты попал прямо в точку.       Я добавил рядом отдельный пункт: «Резервные клоны. Не использовать в бою. Не тратить на бытовые задачи. Хранить как аварийный запас». Потом подчеркнул дважды, потому что знал нас обоих. Особенно его. И себя. Если не написать крупно, через неделю мы обязательно превратим резерв в строительную бригаду, охрану, библиотекарей и ещё кого-нибудь, кто будет подметать дорожки возле фонтана.       — Главное, — продолжил я, уже серьёзнее, — это не должен быть обычный клон, который бегает и тратит чакру направо и налево. Он должен сидеть здесь, почти ничего не делать и сохранять запас. В идеале — несколько клонов с разным объёмом чакры. Малый резерв, средний резерв, крайний случай. Если тело снаружи уходит в ноль, отменяем одного или всех.       Наруто кивнул, уже без улыбки. До него дошло, что эта хитрость поможет не повторить сегодняшний провал.       — То есть… если бы у нас такое было после взрыва, мы бы не отключились?       Я посмотрел на тетрадь, на строку про критическое истощение чакры, и медленно выдохнул.       — Возможно, отключились бы всё равно. Но не так глубоко. И не оба. А иногда этого достаточно, чтобы не умереть.       Наруто уже поднял руки, явно собираясь сложить печати, и я успел перехватить его на самом начале движения.       — Что ты делаешь?       Он моргнул, будто вопрос был странным.       — Клонов.       Я медленно посмотрел на него, потом на его руки, потом снова на него.       — Каких клонов? Ты только в сознание пришёл. Я же тебе только что рассказал и показал, чем грозит истощение чакры.       Наруто застыл, и по лицу было видно, как мысль наконец догнала действие. Он опустил руки чуть ниже, неловко почесал щёку и отвёл взгляд.       — А… я не подумал.       — Не подумал он… — я провёл рукой по лицу и выдохнул так, будто пытался выдавить из себя остатки терпения вместе с воздухом. — Наруто, мы только что выяснили, что почти умерли из-за нулевого запаса чакры, и твоя первая реакция — потратить ещё чакру на клонов. Великолепно.       Я щёлкнул пальцами, и прямо из воздуха перед нами появилась грамота. Жёлтая, торжественная, с нелепой рамкой по краям и рисунком посередине: обезьяна, потом чуть более прямая обезьяна, потом человек с палкой, потом человек уверенный, гордый, почти победитель природы — и в самом конце этот победитель природы красиво шагает с обрыва вниз. Я посмотрел на изображение, кивнул сам себе и развернул грамоту к Наруто.       — Номинант на премию Дарвина. Пока только номинация, но я в тебя верю.       Наруто уставился на грамоту, потом на меня, потом снова на грамоту. Брови у него медленно съехались к переносице.       — На какую ещё премию Дар-ви-на? — спросил он с явным наездом, запнувшись на незнакомом слове так, будто оно лично оскорбило его родословную. — И почему этот мужик падает с горы?       — Потому что такую грамоту выдают людям, которые погибли самым тупым образом, — пояснил я с максимально серьёзным видом. — Ну или почти погибли. В твоём случае комиссия ещё думает.       Наруто несколько секунд молчал. Потом очень медленно взял грамоту, посмотрел на падающего человечка, снова на меня — и с размаху впечатал её мне в грудь.       — Тогда ты тоже обязан её получить! — выпалил он, уже распаляясь. — Кто вместо того, чтобы нормально спуститься с обрыва по корням и камням, решил выпустить силу Девятихвостого и драться с тем страшным монстром? А? Кто?!       Я открыл рот, чтобы возразить, но Наруто ткнул пальцем в грамоту, всё ещё прижатую к моей груди.       — Вот! Даже здесь твой человечек с обрыва падает, вместо того, чтобы с огромным монстром биться!       Я посмотрел на жёлтую грамоту, потом на Наруто и вынужден был признать, что заседание комиссии внезапно стало двусторонним. Возразить хотелось. Очень. Желательно с медицинскими терминами, исторической справкой и парой непечатных эпитетов для убедительности. Но проблема была в том, что где-то на заднем плане здравый смысл тихо поднял руку и сказал: формально пацан прав. Я действительно мог спуститься нормальным способом, но вместо этого выбрал вариант «а давай проверим, насколько быстро нас убьёт неизвестная хрень». Научный подход, конечно. Очень академично. Почти диссертация по прикладному самоубийству.       — Ладно, — выдохнул я, убирая грамоту в сторону. — Заседание комиссии объявляется закрытым. Оба номинанта живы, что уже портит статистику премии, поэтому вернёмся к тому, как не расширить список участников.       Наруто хмыкнул, всё ещё довольный тем, что сумел отбить подкол, но спорить дальше не стал.       Я снова посмотрел на тетрадь, на схему с резервными клонами, и заставил себя переключиться с раздражения на задачу. Идея была хорошая, но обычные теневые клоны — не лучшее решение. Слишком много лишнего: личность, восприятие, активность, постоянный расход, риск, что они начнут думать, действовать, тратить ресурс и, зная нас, ещё и обсуждать дизайн лавочек возле фонтана.       — Обычные клоны подойдут, — сказал я уже спокойнее, делая пометку рядом со схемой. — Но это не лучшее решение. Мне нужно взять сам принцип: отделённый объём чакры, который можно вернуть при отмене техники. Только без личности, без самостоятельного мышления и без собственной активности.       Наруто нахмурился, пытаясь собрать смысл.       — То есть… клон, но не клон?       — Почти. Батарейка, — я постучал ручкой по странице. — Не человек, не копия, не ещё один я с руками, ногами и мнением по любому поводу. Просто запечатанный резерв чакры, который висит здесь в безопасном состоянии и возвращается обратно, когда мы его открываем. Если получится, это будет лучше обычных клонов: меньше расход, меньше побочных эффектов, меньше риска, что кто-то из нас случайно потратит аварийный запас на очередную «гениальную» идею.       Наруто помолчал, потом осторожно кивнул.       — Значит, ты будешь делать это через печати?       — Попытаюсь, — ответил я, уже выводя первые линии новой схемы. — Возьму принцип теневого клонирования как основу, но изменю назначение. Не создать личность, а отделить и законсервировать чакру. Если получится, у нас наконец появится аварийный резерв. Если нет… ну, значит, я просто потрачу несколько дней на очередную попытку не умереть. В последнее время это стало нашим главным хобби.       Я отошёл в свой уголок, где обычно экспериментировал с печатями, и разложил перед собой тетрадь, старые схемы и несколько пустых листов. Нужно было продумать сразу три вещи: как отделить часть чакры от основного запаса, как вернуть её по команде и как удерживать этот резерв без личности, сознания и фоновых потерь.       Наруто тем временем вернулся в реальность. Снаружи повязки держались, но сделаны были не идеально: где-то слишком туго, где-то ткань легла неровно, где-то бинт цеплял повреждённую кожу. Впрочем, для деревенской комнаты, без нормальных инструментов, без стерильного материала и после такого ада — это уже было чудо, а не перевязка.       Дочь Тазуны… как её звали? Я нахмурился, пытаясь вытащить имя из памяти, но вместо нормального ответа в голове всплывали какие-то идиотские варианты: Шторм, Торнадо, Цунами. Звучало не как имя человека, а как состав команды супергероев из дешёвого комикса. Я перебрал ещё пару ассоциаций, понял, что память упирается в глухую стену, и раздражённо выдохнул.       Дверь в комнату открылась, и внутрь заглянул какой-то мужчина. Незнакомый, уставший, с лицом человека, который просто выполняет просьбу и не хочет знать подробностей.       — Мне велели это передать.       Он протянул сложенную записку и вышел из комнаты раньше, чем Наруто успел что-либо спросить. Тот недовольно буркнул себе под нос, развернул бумагу — и замер.       Я тоже замер.       Потому что язык был не местный. Не японский. Не какие-то символы Страны Волн. Не письменность шиноби.       Русский. Кривой, угловатый, будто человек писал неуверенной рукой или специально ломал буквы, но всё равно читаемый:       «Через час. To жe место.»       Я несколько секунд просто смотрел на эти буквы.       Потом медленно выдохнул.       — Вот теперь точно херово.       Наруто нахмурился, поднёс записку ближе к лицу, потом отодвинул, повернул боком и даже перевернул вверх ногами, будто кривые буквы могли внезапно стать понятнее от другого угла. Не стали. Он скосил взгляд внутрь, туда, где я молчал слишком ровно, и в его голосе появилось подозрение.       — Макс, что это за символы?       Я смотрел на записку через его глаза и заставил себя не реагировать слишком резко. Русский. Здесь. Я не мог соврать Наруто напрямую, он бы почувствовал фальшь мгновенно, поэтому оставалось не отвечать на тот вопрос, который он задал.       — Плохой знак.       Наруто нахмурился сильнее.       — Я спросил не это.       — А я отвечаю на главное.       — Главное — что это за символы.       — Главное — кто и зачем передал записку раненому генину, которого только что чуть не убили.       Он опустил бумагу чуть ниже, но не отпустил тему.       — То есть ты не знаешь?       Слишком прямой вопрос. Я мысленно выругался и выбрал формулировку, в которой не было лжи, но и правды было ровно столько, сколько можно было оставить на поверхности.       — Я не знаю, кто её написал.       Наруто прищурился.       — Я не это спросил.       — А это важнее, — отрезал я. — Символы нас не убьют. А тот, кто отправил записку, может.       Он замолчал на пару секунд, снова уставился в бумагу, потом недовольно ткнул пальцем в строку.       — Но тут что-то написано.       — Очевидно.       — И это кому-то нужно.       — Тоже очевидно.       — Макс.       Я почувствовал, как он пытается поймать меня на реакции, но сейчас нельзя было дать ему ни одного лишнего движения. Любая нервная пауза, любое слишком быстрое объяснение — и он вцепится. А если Наруто вцепился, то вытащить его из вопроса сложнее, чем кунай из стены после Саске в плохом настроении.       — Наруто, у нас вся команда лежит с ожогами, а нам передают записку через непонятного человека, который сбегает раньше, чем ты успеваешь открыть рот. Сейчас вопрос не в красивых закорючках.       Он насупился, но я видел, что аргумент попал. Не до конца, но хотя бы сбил направление.       — Тогда что делать?       Вот. Наконец-то нормальный вопрос.       — Ничего. Не орать, не выбегать, не показывать всем подряд. Сначала понять, кто этот мужчина, откуда пришёл и видел ли кто-то, кто ему дал записку.       Наруто посмотрел на дверь, потом снова на бумагу.       — Думаешь, это ловушка?       — Я думаю, что после сегодняшнего дня любое «мне велели передать» надо считать ловушкой, пока оно не доказало обратное.       Он кивнул, но подозрение из взгляда не ушло.       — А символы?       Я выдохнул, специально чуть раздражённо, чтобы это выглядело не как попытка скрыться, а как усталость от неправильного приоритета.       — Символы потом. Сначала безопасность.       Наруто помолчал, повертел записку в руках и наконец сложил её обратно, хотя по лицу было видно, что вопрос он не отпустил, а просто отложил. Это меня устраивало.       — Ладно, — буркнул он. — Но мне всё равно не нравится.       — Поздравляю, — сказал я. — Значит, инстинкт самосохранения сегодня наконец вышел на работу.       Наруто вдруг нахмурился, сжал записку в пальцах и посмотрел внутрь с настоящим напором, от которого стало ясно: отшутиться не выйдет.       — Что с тобой не так? Почему ты ведёшь себя так грубо?       Я на секунду прикрыл глаза. Как я ещё должен себя вести после осознания, что я не единственный попаданец в этом мире, и что другие попаданцы способны убить меня меньше, чем за секунду? Где-то рядом ходит человек, который знает русский, «Катюшу», термобарические системы и при этом сидит в теле Забузы с регенерацией, от которой у медицины в моём прошлом мире случился бы нервный тик. А я должен улыбаться, гладить всех по голове и говорить, что всё под контролем? Отличная шутка.       Я выдохнул, заставляя голос звучать ровнее.       — Слишком много произошло за последнее время. Прости, но мне нужно всё хорошо обдумать. Ты же знаешь меня: пока я всё не разложу по полочкам, со мной лучше не говорить.       Наруто смотрел на меня ещё пару секунд, потом тяжело вздохнул, махнул рукой и отвернулся, но не так, как обычно, когда просто обижался. Сейчас в этом было больше усталости, чем злости.       — Ладно, возись там в своих книжках, но не веди себя так, будто я какой-то глупый ребёнок. Мы — напарники, не забыл?       Вот это попало неприятно точно. Не больно в привычном смысле, но так, что внутри сразу захотелось огрызнуться, закрыться, перевести всё в шутку или сарказм. Я даже почти сделал это. Уже готов был сказать что-то вроде «напарник, который пять минут назад хотел создать клонов после истощения чакры», но вовремя прикусил язык. Потому что в главном он был прав. Я слишком легко начал решать за него, что ему знать, а что нет, будто возраст в паспорте из прошлого мира давал мне право прятать от него реальность, в которой мы оба можем умереть.       Я медленно провёл рукой по лицу и посмотрел на него уже без попытки спрятаться за раздражением.       — Не забыл, — сказал я тише. — И ты не глупый ребёнок. Просто я иногда веду себя так, будто если всё просчитаю один, то смогу защитить нас обоих. Это хреновая привычка.       Наруто чуть повернул голову, всё ещё хмурясь, но уже слушая.       — Я не могу сейчас всё объяснить, — продолжил я, подбирая слова осторожно, чтобы не соврать и не вывалить больше, чем он готов выдержать. — Не потому что ты не поймёшь. А потому что я сам пока до конца не понимаю. Но ты прав: мы напарники. Я не должен отталкивать тебя каждый раз, когда становится страшно.       Последнее слово вылезло само, и от него стало даже легче. Не сильно, но достаточно, чтобы признать очевидное. Наруто молчал, уже без прежнего напора, и я коротко кивнул на записку.       — Дай мне немного времени. Я разложу это по полочкам и скажу тебе всё, что смогу сказать. Договорились?       Наруто смотрел на меня ещё пару секунд, потом фыркнул, но уже мягче.       — Вот так бы сразу, даттебаё.       Я сел думать, что делать дальше, и почти сразу нашёл вариант, который выглядел если не безопасным, то хотя бы не самоубийственным: отправить клона. Причём это даже не должно было вызвать подозрений. Наруто уже привык, что я периодически отправляю клонов «погулять», проверить окрестности, подумать отдельно или заняться какой-нибудь полезной ерундой. А сейчас, когда нам всем приходилось отлёживаться после взрыва, ожогов и встречи с ходячим нарушением здравого смысла, один клон снаружи выглядел бы даже логично. Оставался вопрос не в идее, а в ресурсе: хватит ли ему чакры, чтобы дойти, встретиться, вернуться или хотя бы развеяться так, чтобы я получил информацию.       Я посмотрел через глаза Наруто и заметил рядом на столе потрёпанный рюкзак, который каким-то чудом пережил всё, что с нами произошло. Уже один этот факт заслуживал отдельной медали: лодка в щепки, нас сварили в собственном водяном куполе, по нам стреляли, взрывали, швыряли, а рюкзак выжил. Видимо, у него сюжетная броня была толще, чем у некоторых джонинов. Я перехватил контроль у Наруто, потянулся к рюкзаку, перевернул его и вывалил содержимое на стол, быстро перебирая вещи в поисках конкретной печати.       — Ты что ищешь? — спросил Наруто, уже с интересом наблюдая изнутри.       — Тест на чакру.       — Это как?       — Рабочая вещь, которую мы должны использовать чаще. Показывает концентрацию чакры в среде или в живом организме, в зависимости от того, как её активировать.       Я нашёл нужный лист — помятый, но целый, с нанесёнными по краям печатными знаками и пустым центром, где при активации должны были проявиться символы. Приложил его к руке, направил тонкую струйку чакры, не столько вливая, сколько давая печати считать состояние, и через секунду линии в центре дрогнули, перестроились и выдали результат. Не густо, но достаточно: на клона с минимальным запасом чакры я уже насобирал чакру из воздуха. Отлично. Хотя лучше всё равно подождать ещё немного.       Наруто тут же заинтересовался и потянулся к листу уже сам, как ребёнок, которому только что показали новую игрушку, только игрушка на этот раз могла сообщить, насколько мы близки к очередному отключению.       — А если я попробую?       — Только не вливай в него половину себя из любопытства.       — Да понял я.       Он приложил лист к своей руке, активировал печать чуть грубее, чем нужно, но без критической катастрофы, и символы в центре снова изменились. Я посмотрел на результат и растерялся. Неудивительно, конечно. Наруто есть Наруто. Но всё равно неприятно осознавать масштаб.       — Четверть, — сказал я медленно.       — Это плохо?       — Это значит, что у тебя уже восстановилась примерно четверть запаса.       Наруто моргнул.       — А-а… тогда хорошо?       Я посмотрел на символы ещё раз и тихо выдохнул.       — Наруто, для тебя это звучит как «восстановился на четверть», а для любого обычного шиноби это уже запас, с которым можно идти на миссию и ещё спорить, кто тут самый выносливый. Если совсем грубо — сейчас в тебе чакры примерно как в десяти нормальных шиноби вместе взятых. И это ты, между прочим, ещё не в форме.       Красный закат ударил в окно, резко и косо, заливая комнату тёплым светом и неприятно напоминая о времени. Час уходил быстрее, чем хотелось. Я перехватил контроль, поднялся осторожно, чтобы не потревожить повязки, и создал клона, вкладывая в него ровно столько чакры, сколько позволял расчёт: не много, но достаточно, чтобы дойти до места встречи и вернуться с информацией через развеивание. Клон посмотрел на меня, коротко кивнул, подошёл к окну, аккуратно поднял раму и на секунду замер, прислушиваясь к дому. В коридоре было тихо, снизу доносились приглушённые голоса, никто не шёл. Тогда клон скользнул наружу и выпрыгнул, приземлившись так мягко, что даже я, ожидавший звука, ничего не услышал. Только занавеска едва качнулась в красном свете.

***

      Я бежал через деревню, держась теней и не выходя на открытые места дольше, чем на один вдох. Вечерний свет ложился низко, красно, вытягивал улицы в тёмные полосы, и я использовал их как дорогу. Деревня была бедной, прижатой к воде и лесу: просевшие крыши, кривые заборы, мокрые сети у стен, запах рыбы, дыма и старого дерева. Свет в окнах попадался редко, тусклый, будто люди боялись зажигать лампы слишком ярко.       Я проскочил окраину, пересёк тень от коптильни, пригнулся под натянутыми сетями и ушёл в узкий проход между пристройками. Деревня жила тихо, почти шёпотом: где-то скрипнула дверь, за ставнями переговаривались вполголоса, кто-то быстро погасил свет, заметив движение снаружи. Здесь не было обычного вечернего шума — только осторожность, въевшаяся в стены.       Ближе к центру мелькнули закрытые лавки, выцветшие вывески и пустая площадка, где при нормальной жизни должны были стоять люди и корзины с рыбой. Сейчас там лежала густая тень. Эта деревня не спала и не жила по-настоящему. Она пережидала.       У края домов я перепрыгнул низкую ограду, скользнул вдоль амбара и вышел туда, где начинался лес. За спиной остались приглушённые голоса, скрип дерева и запах дыма; впереди ждали влажная земля, ветви и красный свет заката между стволами. Я ускорился, и деревня осталась позади так тихо, будто сама старалась сделать вид, что её здесь нет.       Добежав по деревьям до места боя, я сбросил скорость и остановился на ветке, глядя вниз. Лес здесь больше не выглядел лесом. Его как будто похоронили заживо, а потом сверху прошлись раскалённым молотом. Там, где ещё недавно стояли деревья, торчали обугленные обломки стволов, земля была вспухшей, чёрной, местами спёкшейся в твёрдую корку. Листва исчезла почти полностью; то, что осталось, висело серыми клочьями на искривлённых ветках. Воздух всё ещё пах гарью, мокрой золой и чем-то тяжёлым, от чего хотелось дышать через рукав.       На краю этой выжженной зоны стоял молодой парень с короткой стрижкой, в камуфляже. Не прятался, не метался, не делал вид, что случайно оказался рядом. Стоял ровно, спокойно, с тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших ждать приказа или опасности. Я спрыгнул вниз, приземлился мягко, на безопасном расстоянии, и сразу отметил детали: одежда не местная, стойка собранная, движения экономные.       — Кто ты?       Он посмотрел на меня без удивления, будто уже знал, кого увидит.       — Меня зовут Хаку.       Имя легло неправильно. Я на мгновение задержал взгляд на его лице, пытаясь совместить то, что помнил, с тем, что видел сейчас, но картинка не складывалась. В каноне Хаку воспринимался почти как красивая девушка, тонкий, мягкий, обманчиво хрупкий внешний вид. Этот же не напоминал женский пол вообще. Передо мной стоял молодой военный — сухой, подтянутый.       — Мне передали записку. Это ваших рук дело?       — Да, — ответил он спокойно. — Идите за мной. В место, где нас не увидят.       Я последовал за ним, держась на расстоянии и не выпуская его из поля зрения. Хаку шёл уверенно, не оглядываясь: знал, что я не отстану и не ударю в спину. Мы прошли через несколько хлипких мостков, перекинутых между заболоченными участками и узкими протоками; доски под ногами тихо прогибались, верёвки поскрипывали, вода внизу была тёмной, почти неподвижной. Место годилось лишь для того, чтобы переждать пару плохих ночей и уйти дальше.       В конце тропы стояла лачуга — низкая, перекошенная, с крышей, прижатой камнями, и стенами из старых досок, которые давно пора было заменить. Хаку подошёл к двери, коротко прислушался, затем открыл её и чуть отступил в сторону, приглашая войти. Я прошёл внутрь, успев отметить запах сырого дерева, масла и старого дыма. За моей спиной дверь закрылась, но сам Хаку не вошёл. Остался снаружи. Значит, либо охраняет, либо следит, чтобы никто не мешал. Или чтобы я не вышел раньше времени.       Передо мной, в тусклом свете лампы, сидел он. Забуза. Вернее, тот, кто был в его теле.       Он молча показал рукой на кресло напротив, приглашая.       Я сел. Осторожно, но без показного страха. Даже если он убьёт меня прямо сейчас, я просто передам воспоминания оригиналу. Бояться было нечего. По крайней мере, я очень старался в это верить.       Он вытянул руку и заговорил по-русски. От звучания русского у меня внутри неприятно дрогнуло: ожидать его и услышать — разные вещи.       — Будем знакомы. Александр.       Он держал руку спокойно, без давления и демонстрации силы.       Александр?       Я пожал ему руку.       — Думаю, мы уже знакомы. Максим.       Он замер на долю секунды. Пальцы на моей руке чуть сжались, будто тело отреагировало раньше головы. Потом он выдохнул через нос и посмотрел на меня уже иначе — без расчёта на удар, но с очень осторожным узнаванием.       — Макс, значит… — сказал он тихо. — Вот уж кого я меньше всего ожидал увидеть в теле оранжевого пацана.       — А я тебя — в теле местного убийцы с регенерацией, винтовками и привычкой устраивать термобарический ад на пляже.       Он коротко усмехнулся, но в этом почти не было веселья.       — Местные называют это тело Забузой. Хорошее тело. Плохая биография. Насколько я понял, человек здесь известный и не за благотворительность.       — Мягко сказано.       — Ты знаешь больше?       Я задержал взгляд на нём. Вот оно. Он действительно не знает, куда попал. Для него это не история, не канон, не мир из аниме или манги, а просто чужая реальность, в которую его бросили лицом об асфальт, только асфальт здесь умеет плеваться чакрой.       — Знаю кое-что, — сказал я осторожно. — Но не всё. И сейчас это слишком длинный разговор.       — Значит, позже. Если доживём.       Он отпустил мою руку и сел обратно, тяжело, но без слабости.       — Когда ты узнал, что в Наруто кто-то есть?       — Я не знал его имени, — спокойно ответил Александр. — Видел мальчишку в оранжевом, который ведёт себя не как мальчишка. Потом ты спел. После этого вариантов не осталось.       — Хорошо, что я не выбрал что-нибудь менее приличное.       Он впервые почти нормально усмехнулся.       — Извини за мой французский, но если бы ты начал орать какую-нибудь дворовую херню из прошлого мира, я бы, наверное, всё равно остановился.       Я усмехнулся в ответ, но быстро посерьёзнел.       — Ты нас почти убил.       — Да.       Ответ был слишком быстрым. Без защиты, без попытки обойти.       — И?       — И я не буду делать вид, что это было случайно. Я оценил вас как угрозу. Ошибся в одном: принял вас за обычных местных детей и их наставника.       — То есть если бы понял раньше, что мы опасны?       — Я бы убил вас моментально.       — Очень утешительно.       — Я не утешаю. Я отвечаю.       Он говорил ровно, сухо, без попытки понравиться. И это злило меньше, чем могло бы, потому что было честно. Александр не строил из себя спасителя. Не говорил, что «не хотел». Хотел или не хотел — значения уже не имело. Он нажал на спуск, туман вспыхнул, мы едва выжили.       — Ты сказал, что дети не должны видеть, как умирает наставник, — напомнил я. — А потом почти сварил этих детей заживо.       Он посмотрел в сторону лампы. Свет резал его лицо, делая его ещё более чужим.       — Я дал вашему наставнику шанс отойти. Он не отошёл. Потом вы полезли следом. Дальше бой пошёл по худшему сценарию. Это не оправдание, Макс. Это последовательность.       — Ты всегда так спокойно говоришь о том, что чуть не убил людей?       Александр медленно перевёл на меня взгляд.       — А ты всегда говоришь так, будто кровь только на моих руках?       Я замолчал.       Он не повысил голос. Не надавил. Просто положил эту фразу между нами, как нож на стол.       — Хаято Мори, — сказал он. — Рэнджи Савада. Коу Накамура. Дайчи Араи.       — Кто это? — спросил я, хотя уже понял, что ответ мне не понравится.       — Те ребята, которых вырезал ваш наставник, — сказал Александр. — В том бою, где ты помогал. Один держал левый фланг, второй пытался вывести раненого, третий умер у воды, четвёртого ваш Какаши достал уже после того, как тот бросил оружие.       Я почувствовал, как челюсть сжалась сама.       — Они напали первыми.       — Да, — согласился Александр. — И умерли за это. Я не спорю.       Он чуть наклонил голову, будто проверял, слышу ли я не слова, а то, что стоит за ними.       — Только у Хаято осталась мать с тяжёлой болезнью. У Рэнджи — младший брат. У Коу жена на седьмом месяце. Она теперь будет рожать ребёнка человека, которого твой наставник оставил лежать в грязи, а ты помог сделать так, чтобы он не встал. Для неё разница между «мы защищались» и «его убили» будет не такой уж большой.       Я молчал. Не потому что возразить было нечем. Сказать было о чём: миссия, засада, Тазуна, дети, нападение, право на самооборону. Всё это было правдой. Просто рядом с этой правдой лежала другая, такая же неприятная и такая же настоящая.       — Я не собираюсь плакать по ним, — сказал я наконец. — Они пришли нас убивать. Я не чувствую вины за то, что мы выжили.       — И правильно, — ответил Александр. — Вина тут вообще плохой инструмент. Она тупит реакцию.       Пауза повисла тяжёлая, без удобного выхода. Мы не были друзьями. Не сидели ночами на кухнях, не рассказывали друг другу жизнь от начала до конца. Мы были коллегами: смены, вызовы, короткие фразы, сигаретный дым у машины, молчание после вызовов.       — Хаку знает? — спросил я.       — Что я не местный? Частично. Он знает, что со мной что-то не так. Знает, что я говорю вещи, которых здесь быть не должно. Деталей не знает.       — Он тебе верит?       — Он верит результату. Здесь это часто важнее объяснений.       — Удобно.       — Нет. Опасно. Люди, которые верят результату, однажды выполняют приказ, не спрашивая, зачем.       Я посмотрел на него внимательнее.       — Ты устал от приказов.       Он не ответил сразу. Потёр большим пальцем костяшки другой руки, словно счищал невидимую грязь.       — Я устал от бессмысленных приказов. От тех, где в конце всё равно трупы, где на бумаге пишут, что операция прошла успешно.       — А сейчас ты по чьему приказу работаешь?       — По своему, насколько это возможно.       — Не похоже. У тебя люди, оружие, подготовка, позиции. Это не одиночная прогулка.       — Не одиночная, — согласился он. — Но если бы я работал строго по чужому приказу, вы бы не сидели в доме у старика. Вас бы добили на берегу.       Я сжал пальцы на подлокотнике.       — Тазуна был миссией? — спросил я.       Александр ответил сразу и жёстко.       — Да. Целью был Тазуна.       Я сжал пальцы на подлокотнике, хотя прекрасно понимал, что это тело клона и злость мышцами тут ничего не решает.       — То есть вся эта бойня была ради старика, который строит мост?       — Ради заказа, — спокойно поправил Александр. — Заказ пришёл от Гато.       Я посмотрел на него внимательнее. Ответ был слишком прямым, почти неприлично прямым для человека, который только что признался в попытке убийства нашего клиента.       — Ты работаешь на Гато?       — Нет. Но мы берём его деньги.       — Великолепная разница.       — Большая, — сказал он без раздражения. — Гато — единственный источник финансирования в этой стране. Оружие, еда, укрытия, лекарства, люди, переправы — всё стоит денег. Сопротивление не живёт на красивых речах и ненависти к режиму. Его нужно кормить, снабжать и вытаскивать раненых. Здесь это делает Гато.       — И цена — убить Тазуну.       — Цена — выполнять часть его заказов, пока это не ломает нашу основную цель.       Я усмехнулся, но без веселья.       — А убийство строителя моста её не ломает?       Александр выдержал мой взгляд. В нём не было ни гордости, ни попытки оправдаться.       — Ломает. Но отказ сейчас ломает больше. Если мы теряем финансирование, люди в лагерях остаются без еды и медикаментов. Раненые умирают. Связные исчезают. Отряды распадаются. Гато это понимает и держит нас за горло так же, как держит эту страну.       — Значит, вы его ненавидите, но всё равно работаете с ним.       — Да.       — Удобно.       — Нет, Макс. Не удобно, просто других вариантов здесь нет.       Я замолчал. Не потому что согласился, а потому что ответ был слишком похож на правду. В моём мире тоже хватало людей, которые делали мерзости не из любви к мерзостям, а потому что кто-то заранее поставил их в такую вилку, где любой выбор оставляет кровь на руках.       — Ты мог сказать это сразу, — сказал я.       — Поэтому и говорю. Мне нет смысла строить из себя благородного убийцу. Я принял заказ на Тазуну. Ты имеешь право считать меня врагом. Но если хочешь понять, что здесь происходит, начнём с простого: Гато — богатый ублюдок, который служит кормушкой. Пока другой кормушки нет, сопротивление будет возвращаться к нему, даже если всем от этого тошно.       — Расскажи про сопротивление, — сказал я. — Не общими словами. Кто вы, как ты в это ввязался?       Александр немного откинулся на спинку, сцепил пальцы перед собой и опустил взгляд, выбирая, с чего начать. Он не выглядел человеком, который любит рассказывать истории. Скорее тем, кто привык сдавать короткий отчёт: кто жив, кто мёртв, кто требует носилок, кто уже не требует ничего.       — Я оказался здесь посреди схватки, — сказал он наконец. — Не на кровати, не в лесу, не в каком-нибудь безопасном месте, где можно спокойно сойти с ума. Открыл глаза — вокруг люди, кровь, крики, и несколько человек пытаются меня убить. Я не понимал, кто они, кто я для них и почему у меня в руках оружие, которым я умею пользоваться лучше, чем должен. Пришлось отбиваться. Сначала на рефлексах тела, потом уже головой.       — Убийцы от Мизукаге?       — Да. Как потом объяснили, тело, в котором я очнулся, уже было проблемой для власти. Слишком известное, опасное, очень неудобное. Местные называли их охотниками, карателями, ликвидаторами — суть одна. Приказ простой: убрать всех, кто может стать знаменем для восстания.       Он говорил спокойно, но я видел, как у него меняется взгляд. Не от боли. От памяти. Так смотрят не на собеседника, а на место, которое всё ещё стоит перед глазами, хотя его давно нет рядом.       — Меня нашли люди Мэй. Теруми Мэй. Она тогда уже собирала вокруг себя тех, кто не хотел жить в этом сумасшествии. Сначала мне не доверяли, что логично. Я сам себе не доверял. Но я выжил там, где должен был умереть, и, вместо того чтобы резать всех подряд, начал вытаскивать раненых. Это, видимо, произвело впечатление.       — То есть тебя приняли за местного?       — Конечно. Кто бы им поверил, если бы я сказал: здравствуйте, я водитель скорой из другого мира, случайно проснулся в теле вашего известного убийцы и плохо понимаю, почему все хотят отрезать мне голову? Меня бы либо прирезали, либо связали, либо решили, что у меня повреждение мозга. Последнее, кстати, было не так далеко от правды.       Я хмыкнул, но без веселья.       — И Мэй тебе поверила?       — Не сразу. Она умнее, чем большинство людей, которых я здесь встречал. Сначала проверяла. Потом разговаривала. После показывала, за что они воюют. И вот это уже было хуже любых проверок.       Александр замолчал на пару секунд, и тишина в лачуге стала тяжелее. Лампа потрескивала, снаружи едва слышно скрипнули доски, но Хаку не входил. Он охранял дверь и, судя по всему, прекрасно знал, что внутрь сейчас лучше не лезть.       — Кровавый Туман, — продолжил Александр. — Красивое название для мясорубки, где детей учат убивать ровесников и называют это традицией. Академия, выпускные экзамены, где ученики режут друг друга, чтобы доказать право стать инструментом. Кланы, которые боятся собственных детей, потому что власть объявила их кровь угрозой. Семьи, которые ночью исчезают целиком, а утром соседи делают вид, что ничего не видели. Деревни, где люди прячут детей с наследственными способностями, потому что если кто-то донесёт, придут не спрашивать, а зачищать.       Он говорил всё так же ровно, и от этого становилось хуже. Без надрыва, без крика, без попытки давить на жалость. Просто факты, за которыми стояли трупы.       — Мизукаге превратил страну в систему отбора через страх. Все против всех. Сильный доказывает силу, слабый должен умереть или стать полезным. Удобная схема, если ты хочешь управлять не людьми, а стаей, где каждый боится соседа сильнее, чем внешнего врага. Дети идут в академию и заранее знают, что дружба может закончиться ножом в горле. Шиноби учат не защищать деревню, а выживать внутри неё. Представляешь, Макс? Государство, которое ест собственных детей и называет это дисциплиной.       Я молчал. Представлял.       — Мэй собирает тех, кто больше не хочет в этом участвовать, — сказал он. — Отступников, бывших охотников, клановых выживших, обычных людей, которые просто хотят, чтобы ночью к ним не ломились в дом. У неё есть цель. Не красивая речь про светлое будущее, а конкретная цель: убрать режим, остановить чистки, прекратить эту кровавую селекцию. И я… — он медленно выдохнул, — я ввязался, потому что устал от сумасшедших людей у власти, которые превращают страну в собственный цирк, а потом заставляют остальных умирать за билеты на первый ряд.       — Звучит лично.       — Так и есть. Я уже видел, что бывает, когда наверху сидят люди, для которых чужая жизнь — расходник. В нашем мире тоже хватало тех, кто рисовал стрелки на карте и говорил правильными словами, пока кто-то другой собирал куски людей по асфальту. Здесь всё то же самое, только вместо артиллерии — магия, а дети начинают убивать раньше, чем в нашем мире получают паспорт.       Я посмотрел на него внимательнее. Передо мной сидел человек, которого в этом мире очень быстро заставили выбрать сторону, потому что нейтральная позиция кончалась ножом в спину.       — А Гато? — спросил я. — Мэй знает, что вы берёте у него деньги?       — Знает.       — И принимает?       — Принимает не потому, что хочет. Потому что иначе сопротивление станет красивой легендой из трёх голодных отрядов и пары мёртвых идеалистов. Гато — мерзавец. Но у него склады, транспорт, люди, деньги и выходы на тех, кто продаёт то, что нам нужно. Он кормит войну, потому что она выгодна ему. Мы берём ресурс, потому что без него не доживём до момента, когда сможем перерезать ему горло политически или буквально. Такая вот чистая мораль.       — Значит, Тазуна стал проблемой для Гато, Гато дал заказ, вы его приняли, потому что зависите от его денег.       — Да.       — А ты при этом считаешь себя не убийцей, а человеком, который пытается уменьшить количество смертей?       Александр посмотрел на меня без злости.       — Нет, Макс. Я — убийца, который пытается не стать мясником. Разница небольшая, но для меня пока важная.       Я медленно выдохнул. Ответ был неприятный. Не потому что фальшивый, а потому что слишком честный. С такими ответами сложнее спорить: они не пытаются быть чистыми.       — Есть ещё кое-что, — сказал я после паузы. — Про Мизукаге.       Александр чуть прищурился.       — Говори.       Я несколько секунд выбирал, как именно произнести это так, чтобы он не решил, что у меня окончательно поехала крыша. Хотя, если честно, после нашего рукопожатия в теле Наруто и Забузы порог безумия уже давно был пройден и где-то сгорел в термобарическом взрыве.       — Нынешний Мизукаге находится под контролем другого шиноби.       Александр не дёрнулся, но его взгляд сразу стал жёстче.       — Откуда ты это знаешь?       — Это сложно.       — Макс.       В его голосе не было угрозы. Только требование не прятаться за удобным словом. Я помолчал, подбирая формулировку, и почти сразу понял, что нормальной формулировки здесь не существует. Можно было сгладить, обойти, назвать это предчувствием, чужими воспоминаниями, каким-нибудь местным аналогом пророчества, но всё это развалилось бы на первом же вопросе. Александр не Наруто. Ему нельзя было скормить половину правды и надеяться, что он отвлечётся на эмоции.       — Я знаю, как звучит. Но для нашего прошлого мира, этот мир — вымысел.       Тишина стала такой плотной, что даже лампа будто начала гореть тише. Александр смотрел на меня долго, без привычного сухого ответа, и впервые за весь разговор увидел на его лице чистое, тяжёлое непонимание человека, которому только что сообщили, что его новая реальность когда-то была чужой историей.       — Повтори, — сказал он.       Я удержал его взгляд.       — В нашем мире это была история. Манга, аниме, не важно. Для людей там это существовало как вымысел: персонажи, арки, войны, деревни, техники, имена. Я знал часть событий до того, как оказался здесь. Не всё совпадает. Уже давно не всё. Но основа была известна. В том числе то, что Четвёртый Мизукаге утопил страну в крови под чужим контролем.       Александр медленно вдохнул. На этот раз маска спокойствия дала трещину. Он посмотрел в сторону, будто пытался найти на стене хоть что-то нормальное, за что можно зацепиться, потом снова перевёл взгляд на меня.       — То есть, — произнёс он медленно, с трудом удерживая голос ровным, — ты хочешь сказать, что люди здесь… все эти деревни, войны, мёртвые, дети, которых отправляют резать друг друга… для нас были развлечением?       — Для большинства — да, — ответил я тихо. — Не в таком смысле, как ты сейчас слышишь. Они не знали, что это реально. Для них это была история.       — А для тебя?       Вопрос ударил точнее, чем хотелось.       — Для меня тоже. Раньше.       Александр застыл. Шок не исчез, но изменил форму. Личная трещина ушла глубже, уступая место военному вниманию. Он медленно откинулся назад, пальцы на подлокотнике сжались так, что дерево тихо скрипнуло.       — Кто?       Я не сразу понял, о ком он. После всего сказанного это короткое слово повисло слишком резко: кто — выдумал этот мир, кто знал, кто смотрел, кто превратил чужие смерти в историю? Мысли на секунду разошлись в разные стороны, цепляясь за слишком много ответов сразу.       А потом дошло. Мизукаге.       Он спрашивал не про наш мир и не про тех, кто когда-то читал эту историю. Он спрашивал как военный человек, которому только что сказали, что правителя целой страны держали на поводке.       — Шиноби с шаринганом. Зверства Кровавого Тумана могли быть следствием не только внутренней гнили системы. Её также могли целенаправленно вести к саморазрушению.       Он молчал. Очень долго. Потом провёл рукой по лицу, и этот жест снова был до боли знакомым: человек, который получил слишком много информации и теперь решает, какую часть можно считать бредом, а какую придётся проверить, потому что если она правда — всё становится ещё хуже.       — Значит, — произнёс он наконец, медленно, — мы воюем ещё и против того, кто им управляет.       — Возможно.       — А против куклы и кукловода, о котором Мэй может не знать.       — Да.       Александр на миг закрыл глаза. Когда открыл, усталости в них стало больше, а взгляд стал жёстким и целеустремлённым. Он встал, и ему пришлось чуть пригнуть голову, чтобы не задеть потолок. В тесной лачуге это выглядело странно: огромное чужое тело, низкие балки, тусклый свет лампы и разговор, который звучал так, будто два идиота обсуждали не войну, а сюжет книги, в которой за каждую ошибку ломают кости.       — Ты говоришь, что мы сейчас в книге? И ты эту книгу читал?       — Если коротко, то да.       Он посмотрел на меня так, будто я только что не объяснил, а окончательно испортил и без того хреновый вечер.       — Тогда как победить этого кукловода?       — Нам? Никак. Точно не сейчас.       — Ты издеваешься?       Я покачал головой и медленно выдохнул. Объяснять это вслух было неприятно, потому что до этого момента все мои знания о каноне оставались чем-то вроде карты местности. Полезной, местами неточной, но всё ещё картой. А сейчас приходилось признавать: на этой карте есть существа, рядом с которыми мы выглядим не как игроки, а как расходный материал.       — Его зовут Обито Учиха. По крайней мере, если это именно тот человек, о котором я думаю. Формально он должен числиться мёртвым, но на деле жив, скрывается под маской и действует чужими руками. Это сильный шиноби с шаринганом, опытом войны, доступом к пространственно-временной технике и связями с организацией, которая в будущем будет охотиться на хвостатых зверей. Это не уровень «найти и зарезать в тёмном переулке».       Александр молчал, но по лицу было видно, что он не пропускает ни слова. Он складывал информацию как боевую схему.       — Пространственно-временная техника, — повторил он. — Конкретнее.       — Он может становиться неуязвимым для обычных атак, фактически уводя части тела в другое пространство. Ты бьёшь — проходишь сквозь. Он в это время может атаковать сам, перемещаться, появляться там, где его не должно быть, уходить из окружения и выдёргивать людей из боя. Победить его можно только если понять принцип, поймать тайминг и заставить ошибиться. Это не драка на силу, это бой против человека, который может просто не находиться там, куда ты бьёшь.       Александр медленно провёл языком по зубам, будто сдержал мат.       — Приятно.       — Это ещё не всё. Он связан с Акацуки. Организация из отступников S-класса. Там люди, которые в одиночку могут уничтожать отряды, скрытые деревни, армии. И над ними стоит Пейн. Или, точнее, человек, которого мир будет знать как Пейна. У него риннеганы — глаза, которые считаются легендой. Он управляет несколькими телами одновременно, каждое с отдельной способностью. Притяжение, отталкивание, призывы, поглощение чакры, механическое тело, вытягивание души, воскрешение мёртвых. Один его удар способен сравнять с землёй целую деревню, если дать ему подготовиться.       Александр уже не выглядел рассерженным. Раздражение ушло. Остался сухой, холодный расчёт, но даже он не скрывал, что список становится всё хуже.       — То есть ты предлагаешь не трогать человека, который держит Мизукаге за горло, потому что за ним стоят ещё большие чудовища.       — И ещё, — сказал я после паузы. — В оригинальной истории всё дошло до того, что этот человек перестал играть в тени.       Александр поднял взгляд.       — В смысле?       Я сцепил пальцы, подбирая слова так, чтобы не вывалить лишнего. Про Кабуто, технику воскрешения и армию мертвецов я решил промолчать. Не та информация, которую можно бросать в разговор просто потому, что она есть у меня в голове.       — Он объявил войну всему миру шиноби — всем деревням и странам сразу. При поддержке союзников, с ресурсами, с планом, который готовился годами. И он был в шаге от того, чтобы подчинить себе весь мир.       Александр молча смотрел на меня, будто быстро пересчитывал масштаб угрозы и приходил к тому же выводу, к которому я уже пришёл.       — То есть это не человек, которого можно убрать, — сказал он наконец.       — Нет. Это не цель для атаки и не командир, которого можно снять в удачный момент. Это игрок, который в оригинальной истории почти поставил весь мир на колени. Возможно, сейчас у него меньше ресурсов, меньше союзников, меньше готовности. Но если это действительно он, то недооценивать его — самый быстрый способ умереть и прихватить с собой всех остальных.       Александр медленно кивнул, и раздражение в его лице сменилось сухим, тяжёлым пониманием.       Он сел обратно, чуть пригнувшись под низким потолком, и несколько секунд молчал перед фразой, которая окончательно испортит разговор. Лампа между нами потрескивала тихо и неровно, выхватывая из полумрака его лицо, чужое и знакомое одновременно. Я уже не видел в нём только местного убийцу. Передо мной сидел Александр, коллега из прошлого мира, человек, которого я был рад видеть живым, и это делало всё хуже, потому что следующий его ответ я уже предчувствовал.       — Прости, что скажу тебе, Макс, но я обязан устранить Тазуну. У меня просто нет выбора.       Я посмотрел на него, не пытаясь сразу давить. Упрямство здесь не помогло бы. Он не был врагом, которого можно продавить криком, и не был Наруто, которого иногда достаточно встряхнуть за плечи, чтобы мысль дошла до адресата. Александр так считал, и спорить с ним нужно было не эмоциями, а вариантом, который выдержит проверку.       — Нет выбора — это когда все варианты просчитаны, — сказал я. — А ты сейчас видишь только самый прямой.       — Самый рабочий, — поправил он спокойно. — Для тебя и твоей команды это провал задания, которое, скорее всего, изначально было заявлено не по рангу, иначе вас бы сюда не послали. Неприятно, но вы вернётесь в Коноху, напишете отчёт, и ваша деревня сделает выводы. Для восстания это не отчёт. Если Тазуна достроит мост, Гато теряет контроль над перевозками. Если Гато теряет контроль, мы теряем единственный источник денег, еды, лекарств и оружия в этой стране. Для нас это может стать потерей всей страны Волн как базы снабжения.       — Я понимаю логику, — ответил я. — Но убийство Тазуны не решает проблему Гато. Оно просто оставляет страну у него в горле и покупает вам время чужой жизнью.       — Да.       Ответ был сухой, без оправдания, и от этого резал сильнее. Он не пытался сделать своё решение красивым. Он просто называл его тем, чем оно было.       — Тогда дай мне несколько дней.       Александр поднял взгляд.       — Объясни.       — Тазуна сейчас тяжело ранен. Даже если ты уйдёшь и больше ничего не сделаешь, он не вернётся к строительству завтра утром. Мост всё равно встанет. У тебя уже есть факт, который можно показать Гато: цель выведена из работы, строительство задержано, повторная атака сейчас привлечёт лишнее внимание и может сорвать контроль над районом. Смерть — не единственный способ временно убрать человека из уравнения.       Он молчал, и я видел, как он раскладывает сказанное по своим внутренним таблицам: сроки, реакция Гато, снабжение, риск проверки, состояние Тазуны, возможность повторного удара. В его лице не было надежды, но появилась рабочая пауза. Уже хорошо. Пауза — это место, куда можно вставить решение.       — Сколько дней? — спросил он.       — Сколько сможешь выбить. Три. Лучше пять. Мне нужно время, чтобы придумать вариант, который устроит всех: Тазуну, деревню, твоё сопротивление и даже Гато, если правильно подать результат.       — Гато устроит только контроль, — сказал Александр.       — Вот именно. Значит, надо дать ему ощущение контроля, не отдавая ему труп. Инсценировка, задержка, ложная динамика строительства, подмена информации, что угодно. Я не говорю, что у меня уже есть готовый план. Я говорю, что сейчас есть окно, и убивать Тазуну до того, как мы его использовали, — глупо.       Он чуть заметно кивнул, принимая не мораль, а практическую часть. Это был правильный язык для разговора с ним.       — И больше не отправляй своих людей, — добавил я. — Вообще.       — Почему?       — Потому что в следующий раз всё сорвётся быстрее. Какаши уже настороже, Саске тоже, а Наруто полезет защищать всех, даже если я буду орать ему не двигаться.       Александр посмотрел внимательнее.       — Ты говоришь о нём так, будто он отдельный от тебя.       — Потому что так и есть.       Пауза вышла короткой, но плотной. Он застыл, глядя на меня, и впервые за разговор я увидел не расчёт, а настоящее удивление.       — Объясни, — сказал он медленнее.       Я выдохнул. Разговор всё равно к этому пришёл бы, просто чуть позже.       — Я живу в голове с пацаном. С Наруто. Мы делим одно тело на двоих. Иногда управляю я, иногда он. Иногда спорим, иногда меняемся прямо посреди боя. Он полноценная личность. Живая, упрямая, шумная, слишком добрая для этого мира и слишком сильная, чтобы его можно было считать просто ребёнком.       Александр откинулся назад и провёл рукой по лицу. Для человека, который проснулся в чужом мире, в чужом теле и уже успел устроить термобарический ад на берегу, выглядел он по-настоящему ошарашенным.       — Он сейчас слышит нас?       — Нет, я — клон. Всю информацию о том, что мы сейчас обсуждаем, получит тот, кто меня создал. То есть я сам. Но для этого мне нужно взять контроль и создать клона.       — И он соглашается делить тело?       — У нас не то чтобы был выбор. Мы учимся. Иногда получается, иногда я хочу приложиться головой о стену, потому что мой напарник сначала прыгает, а потом выясняет, куда.       — Неплохо описывает детей в целом, — сухо сказал Александр, но взгляд у него оставался серьёзным. — У меня иначе.       Теперь уже я посмотрел на него внимательнее.       — В смысле?       — Когда я только попал сюда, я был скован. Не физически. Внутри. Я видел бой, слышал, чувствовал тело, но не мог пошевелиться. Как будто меня заперли в собственной голове. Тело двигалось само, и было видно, что оно умеет больше, чем я понимаю, но оно не справлялось. Теряло темп, ошибалось, реагировало не так. Его пытались убить, и оно проигрывало.       — Забуза был в сознании?       — Не знаю. Тогда я не знал его имени. Я знал только, что если ничего не сделаю, нас зарежут. Я рвал эти оковы, не понимая как. Просто давил. Злился. Цеплялся за любое движение. И в какой-то момент они лопнули. Я перехватил тело, начал отбиваться, потом уже не остановился, пока вокруг не осталось тех, кто мог подняться.       Я молчал, переваривая услышанное. У него не было внутреннего соседа, переговоров, общей боли и необходимости каждый день учитывать чужую волю. Была клетка, бой и тело, которое он вырвал у прежнего хозяина, потому что иначе умер бы вместе с ним. Это звучало проще только на первый взгляд. На деле — страшнее по-другому.       — И с тех пор?       — С тех пор управляю я. Один. По крайней мере, я не слышу второго голоса, не чувствую сопротивления, не вижу чужих снов, кроме обрывков памяти тела. Что случилось с тем, кого здесь называли Забузой, я не знаю. Он исчез, спит, умер, растворился — вариантов много, доказательств никаких.       — Значит, ты один в голове.       — Насколько могу судить.       Я неожиданно поймал себя на том, что эта мысль неприятна. Я привык к Наруто рядом: к его вопросам, шуму, обидам, вспышкам и внезапным попаданиям в точку. Иногда он мешал, иногда бесил, но он был якорем. Александр такого якоря не имел. Он просто проснулся внутри чужой войны и остался один за рулём чужого тела.       — Я думал, у всех может быть как у нас, — сказал я.       — А я думал, что если кто-то из наших попал сюда, он просто занял тело и выживает как умеет. Видимо, правила разные.       — Или их вообще нет.       — Это хуже.       — Да.       Александр сразу вернулся к главному. Удивление ушло не полностью, но он снова собрался; теперь осторожность относилась ко мне не как к угрозе, а к нашей странной конструкции из двух сознаний в одном теле.       — Хорошо, Макс. Несколько дней я дам. Скажу Гато, что цель тяжело ранена, строительство фактически остановлено, повторная атака сейчас привлечёт лишнее внимание и может сорвать доступ к району. Это правда, поэтому звучать будет убедительно.       Я кивнул. Это было не спасение, а отсрочка, но отсрочка лучше трупа. Несколько дней, чтобы придумать, как оставить Тазуну живым, не обрушить снабжение сопротивления, не дать Гато сорваться с цепи и не подставить команду под ещё один удар.       — Тогда у нас есть договор. Да. И ещё важнее: нельзя палиться перед телом. Я могу держать разговор на себе, могу отправить клона, могу что-то скрыть на уровне действий, но я не могу полностью ограничить Наруто. Он не вещь и не пассажир в багажнике. Он видит, чувствует, задаёт вопросы, лезет в выводы, и если рядом начнут появляться твои люди, он обязательно зацепится. А если он зацепится, я не смогу просто сказать ему «не думай об этом».       Александр посмотрел внимательнее.       — То есть он может раскрыть связь случайно?       — Да. Не потому что предаст. Потому что он Наруто. Он полезет туда, где опасно, если решит, что там кому-то нужна помощь или что я делаю что-то один. И если он начнёт задавать вопросы вслух, при Какаши, при Сакуре или Саске, мы получим проблему, которую уже не заткнуть.       — Понял.       — Поэтому никаких записок, гонцов и людей возле дома Тазуны. Мы будем появляться здесь каждый день, в это же время. Я отправлю клона. Если у тебя есть информация — говоришь ему. Если у меня появится решение — передам через него. Для всех остальных это будет обычный клон Наруто, который ушёл на разведку или тренироваться. Это не выбивается из поведения.       Александр коротко кивнул.       — Моих людей рядом с вами не будет. И у тебя есть несколько дней на решение проблемы.       Я кивнул, но один вопрос всё равно цеплялся за край сознания и не давал закрыть разговор. Если Александр здесь не с самого начала, а появился уже в чужой войне, значит, его точка входа могла многое объяснить.       — Когда ты вообще здесь появился?       Александр отвёл взгляд и скосился на стену. Там висело что-то вроде календаря: грубая дощечка с неровными рядами отметок, зарубками, короткими пометками и несколькими обведёнными датами.       — Около двух месяцев назад, — сказал он после короткой паузы.       Я посмотрел на эти зарубки внимательнее. Два месяца. Всего два месяца в чужом теле. Гораздо меньше моего срока.       — Два месяца, — повторил я. — И ты уже устроил здесь маленькую военную реформу.       Александр сухо посмотрел на меня.       — Я не реформировал. Я выживал. Разница есть.       — Судя по результату, выживаешь ты громко.       — Тише не получилось. Здесь вообще мало что получается тихо.       Он сказал это буднично, но в комнате после этих слов стало заметно тише. Я посмотрел на него внимательнее: на спокойное лицо, на следы повреждений, которые ещё недавно должны были закончить любой разговор окончательно, на тело, которое держалось вопреки всему, что я знал о живых организмах. Вопрос сам поднялся на язык, потому что обходить его дальше было уже бессмысленно.       — Откуда у тебя такая регенерация? — спросил я, не отводя взгляда. — И почему флора и фауна тебя защищают? Это связано между собой?       Александр покачал головой.       Он задумался, отвёл взгляд в угол комнаты и вдруг чуть прищурился. Я проследил за ним и заметил маленькую серую мышь у стены. Она сидела почти неподвижно, только нос быстро дёргался, ловя запахи.       — Вот, посмотри, — сказал Александр.       Он медленно опустил раскрытую ладонь к полу. Едва рука коснулась досок, и мышь сразу сорвалась с места. Пробежала по доскам короткими быстрыми рывками, взобралась ему на ладонь, будто делала это каждый день, а потом спокойно позволила поднять себя. Александр посадил её себе на плечо. Мышь устроилась там тихо, поджав лапки, и даже не попыталась убежать.       — Животные меня всегда любили, — произнёс он, глядя на неё краем глаза. — И раньше тоже. Собаки, кошки, всякая мелочь. Но здесь… слишком сильно. Сами идут ко мне, иногда защищают или предупреждают. Почему — не знаю.       Я посмотрел на мышь, потом на него.       — Регенерация, птицы, ручные мыши. Может, ты просто любимчик Жизни. Она посмотрела на тебя и решила: вот этому дам полный набор — зверей, восстановление, право игнорировать отсутствие сердца.       Александр посмотрел на меня так, будто я сморозил редкую, но ожидаемую глупость.       — Если бы я был любимчиком, я бы очнулся в теле молодого парня из богатой семьи, с красивой женой, — сказал он сухо. — А не вот это всё.       Он коротко развёл рукой, обозначая себя, комнату и весь окружающий кошмар сразу. Мышь на плече даже не шелохнулась.       Я ощутил дрожь чакры — тонкую, неприятную, как трещину по стеклу. Мой запас подходил к концу, и я уже чувствовал, как тело начинает терять устойчивость: восприятие чуть поплыло, звук стал глуше, свет лампы размазался жёлтым пятном. Значит, время вышло. Я поднялся с кресла, коротко кивнул Александру и постарался не показывать, что меня уже тянет обратно.       — Чакра заканчивается. Мне пора.       Александр тоже поднялся, выпрямился в тесной лачуге и посмотрел на меня. Вопросов у него оставалось ещё с десяток, но задавать их сейчас не имело смысла.       Я сложил руки в ручной печати, чувствуя, как меня уже начинает разбирать изнутри. Перед самым развеиванием мысль всё-таки мелькнула, сухая и почти смешная на фоне всего разговора: «Интересно посмотреть на лицо оригинала, когда всё это в него прилетит».