Глава 1. Я и стены вокруг меня

В один момент я просто потеряла счёт времени, да и он был бессмысленным, как мне казалось. Каждый новый день был похож на предыдущий и предзнаменовывал будущее. Всё, что у меня было – это маленькое оконце, томно пропускавшее в мрачную комнату еле-уловимый поток света. Вдали колыхались деревья, мелькали неясные силуэты движущихся людей, вечно серое, усталое небо сливалось с линией горизонта. Окно было единственным связующим элементом между миром и мной. Мать позволяла мне выходить только во двор, не дальше крыльца нашего старинного, дышащего усталостью и ветхостью, дома. По утрам её никогда не было в доме. Она тайными тропами ходила за продуктами и водой. Не уверена, знали ли соседи из ближайших домов, что происходит за стенами нашего. Для меня точно кроме матери никого в мире не существовало. И это вовсе не гротеск. Для меня в принципе не существовало мира. Всё, что я видела изо дня в день – свою постель, стену, к которой был прислонён шкаф со старинной серебряной утварью, потолок с узорами в виде паутины, безмолвно, словно тень, передвигающуюся по дому фигуру матери в платье, которое подарили ей ещё ее родители задолго до войны, и необузданные просторы, скрывающиеся за оконной рамой. В нашем доме постоянно стояли полумрак и прохлада. Из-за этого моя мать Луиза незадолго до моего совершеннолетия слегла с туберкулёзом, от него же и умерла. У неё всегда было слабое здоровье, что только усилилось после смерти нашего отца. В июне 1944 года отец отправился на Вторую Мировую войну, сразу после открытия Второго фронта вооружённой борьбы США и Великобритании против нацистской Германии. Он пробыл на фронте около двух месяцев, мне тогда было 5 лет. Отец был в составе союзных британских и канадских войск, активно участвовал в Нормандской операции августа 1944. Союзные войска тогда одержали стратегическую победу, но отец так и не смог вернуться к нам, в Лондон. Он погиб в ходе «Оверлода». Я помню каждую слезу матери, её крик до сих пор звенит в моей голове. Её охватила умерщвляющая скорбь. С того дня, как нам пришла весть о гибели отца, вся наша жизнь перевернулась. Из лондонской квартиры мы переехали за город, в старинный дом наших бабки и деда, которых уже не было в живых. Мать впала в депрессию, ею завладела апатия. Потеря близкого человека серьёзно сказалась на её психике. Теперь она, не переставая, твердила, что окружающий мир опасен и жесток, что нельзя скрыться от смерти, что её белоснежная холодная рука достанет тебя в любой точке мира. Луиза стала сходить с ума от своего горя, в её голове зародились параноидальные мысли. Ей везде мерещились заговоры, ей казалось, что за нами следят и хотят убить, она была уверена, что меня отнимут у неё. Хоть от смерти и не скрыться, Луиза всё же попыталась это сделать, заперев себя вместе со мной, маленькой девочкой с яркими голубыми глазами, так и жаждущими познать мир, в том самом доме, вдалеке от центра Лондона и от жизни в обществе. Шли годы. Закончилась война и началось мирное время. Но Луиза не оставляла своих навязчивых идей. Я помню, как каждое утро она ставила меня к стене, раздевала и пристально вглядывалась в каждую родинку на моей бледной коже, не подменили ли ей ребёнка за ночь. Прежде чем давать мне есть, она по несколько раз пробовала еду сама, вдруг она отравлена и я уйду вслед за отцом. Она забывала о своём прошлом. Однажды, она забыла, что когда-то жила в Лондоне и была замужем. Пелена психического расстройства окончательно заволокла её. В 1944 она думала, что, спрятавшись, убережёт меня от войны. Но уже в начале 50-х ею больше не двигали убеждения, желание скрыться от общества стало лишь одним из симптомов её болезни. Но когда-то, ещё до начала Второй мировой, в её глазах горел огонь. Они с отцом планировали всю жизнь прожить вместе в той уютной лондонской квартире. Мать не рассказывала, как ей в голову пришла мысль назвать меня Кайли. Очень редкое имя для Великобритании начала 40-х. Наверное, они с отцом были настолько рады моему рождению, что решили одарить меня таким необычайным именем. Однако, лучше жизнь от этого не стала. Зачем мне имя, если меня вообще не существует в мире? Зачем меня как-то называть, если я не покидаю стены дома, если обо мне не знает ни единая живая душа? Так всё и случилось. Последний раз я услышала своё имя из уст матери в шесть лет, после чего я надолго забыла, как меня зовут и кто я вообще такая. Если ей надо было подозвать меня, в доме раздавалось глухое «дочь». Либо, Луиза обращалась ко мне по фамилии – Рейн. Луиза могла подолгу сидеть в кресле в самом тёмном углу дома, окутав себя глухой тишиной. Порой мне казалось, что она нашёптывает нечто странное себе под нос, возможно, зовет отца. Я, подобно призраку, босая и с растрепанными волосами медного оттенка, стояла позади неё, не решаясь подойти. Я одновременно боялась её и не понимала, что не так в нашей семье. В самом детстве мне казалось, что она поступает правильно, возводя стены, но, взрослев и становясь осознаннее, я уже отчётливо понимала, что она больна. От этого становилось ещё страшнее. Дождь. Я с самого детства боялась дождя. Многим людям не по себе от грозы, другие пугаются грома, а меня угнетал дождь. Эти тяжёлые капли, ударявшие о ржавый навес, словно молоток на Страшном суде отсчитывает минуты твоей жизни. Как только сгущались грозовые облака над пустошами вокруг и я понимала, что дождь на несколько часов неизбежен, я пряталась под кроватью. Либо специально безобразничала, чтобы мать заперла меня в чулане, который не пропускал ни единого шума, чтобы только не слышать звук дождя. В своём самом страшном сне, повторяющимся чуть ли не каждый месяц, я открываю окно, из которого непрекращающимся потоком течёт в комнату дождевая вода. В ней тонет мебель, она яростно стягивает краску со стен. Я пытаюсь выбраться из дома, ползу на корточках к двери, но дом меня не отпускает, и, захлёбываясь в слезах и дождевой воде, я тону. Просыпаюсь, стряхиваю пот со лба, и даже он напоминает мне капли дождя. Может, из-за этого я всегда и пила мало воды? Повезло нам жить в самой дождливой стране мира! Естественно, ни в какую школу мать меня не отдавала. Для неё это было почти тоже самое, что преподнести меня на блюдечке Дьяволу. Не скажу, что она была набожна или чересчур суеверна, скорее все её действия исходили из психического расстройства. В доме была большая библиотека. Помимо окна, с внешним миром меня знакомили книги. Возможно, именно они не позволили мне сойти с ума и превратиться из человека в дикое животное. Не зная с чего начать и как вообще учиться по книгам, я сразу начала с философских трудов эпох Античности и Возрождения. Первой книгой, которую я сама прочитала в возрасте девяти лет, был труд Аристотеля о первопричине мира. Я читала философов, размышлявших о смысле бытия, о божественном начале в человеке, об этапах, которые должен пройти человек, чтобы стать личностью, чтобы носить гордое имя – человек. К пятнадцати годам мною были прочитаны все философские труды, которые только хранил наш дом – от Платона до Смита. Книги помогали мне выжить, за чтением быстрее проходило время. Каждую секунду своей жизни я сама у себя спрашивала: «А зачем я вообще всё это делаю? Читаю, пытаюсь познать какие-то науки?» Ведь ко мне это не имеет никакого отношения! Ни смысла жизни, ни этапов становления личности, ни самого бытия в обществе у меня не было и нет! Чувство одиночества не покидало ни на день. Самым трудным рубежом стал одиннадцатилетний возраст. С того момента меня каждый день мучала тошнота, несколько раз за день учащалось сердцебиение. В одночасье мое бледное от природы лицо наливалось багрянцем. Стены давили на мозг, весь день проходил в томительном ожидании ночи, чтобы наконец заснуть, хотя бы на несколько часов исчезнуть из этого бренного мира. Мать к тому моменту уже была плоха. Я боялась этого больше всего на свете. Когда видела, что утром она проснулась живая, готова была заорать на весь дом от радости, меня тут же попускало. Но стоило ей истошно закашлять, ко мне в голову приходило осознание – конец близок. Можно спрятаться от войны, можно сбежать от людей, можно укрыться высоко в горах и глубоко в ущелье. Но есть две вещи от которых не сбежать никогда – от самого себя и от смерти. Как бы ты не старался отрицать в себе человеческое начало, оно, так или иначе, возьмёт верх. Наблюдая за людьми на улице, я постоянно задавалась вопросом: «Почему меня нет среди этих людей? Почему я провожу свои дни взаперти?». Мать не переносила этих вопросов, она сразу начинала бухтеть, пытаясь сойти с разговора. Она вечно пугала меня ужасающими последствиями пребывания в социуме, что от людей исходит боль и зло, а одиночество – истинное счастье и спасение души. Я перестала задавать ей вопросы. Незадолго до смерти Луиза растеряла абсолютно все человеческие качества, отличающие людей от животных. Я перестала слышать её голос, она будто разучилась разговаривать. Лишь истошный, душераздирающий кашель, вызванный туберкулезом, раздавался на весь дом днями и ночами. Бедная женщина! В её жизни последние восемнадцать лет не было ни луча света. Я могла стать этим лучом, но ему так и не удалось выйти из-за тучи.